Взрослая девочка

Она не пошла на тренировку. Впервые за пятнадцать лет преподавательской дисциплины Анна пропустила занятие. Но сейчас она была не преподавателем. Сейчас она была тринадцатилетней девочкой, которая сидела на полу своей детской комнаты и тряслась. «Мам, мне плохо, можно сегодня не ехать на танцы?» — и та, услышав странную дрожь в голосе, разрешила. Дверь закрылась. Щелкнул замок. И Анна рухнула в пропасть. Первые двадцать минут она просто смотрела в одну точку. На старый ковер на стене. На афишу балета «Щелкунчик», которую она сама нарисовала цветными карандашами в десять лет. Криво, но с любовью. Потом её вырвало. Она добежала до туалета, стоя на коленях перед унитазом, и её выворачивало наизнанку — не столько желудком, сколько сознанием. Тело слушалось не так. Слишком легко. Слишком быстро. Сердце билось с частотой, которую она забыла. Тридцать три года — это двадцать лет износа суставов, это остеохондроз, это усталость в костях. А здесь... здесь всё звенело, как новенькое. «Не может быть, — шептала Анна, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Этого не может быть». Она вернулась в комнату, села перед трюмо. Старое, с облупившейся краской, в котором она красилась перед первым школьным диско. Дешёвое зеркало с царапиной. И посмотрела. На неё смотрела девочка. Тонкие брови ниточкой, веснушки на переносице, волосы русые, ещё не тронутые краской — она начала краситься только в шестнадцать. Глаза — большие, серо-зелёные, распахнутые в испуге. Худые плечи, ключицы торчат. Губы сбиты — вчера она упала на перемене, кажется. — Господи, — выдохнула Анна. Голос прозвучал тонко, по-детски, но интонация была взрослой. Это несоответствие ударило по ушам больнее, чем удар головой об пол после неудачного поддержки. Она начала проверять. Сначала — тело. Ощупала руки, ноги, живот. Гладкая кожа, нет ни одной растяжки. Мышцы — есть, но слабые, недотренированные. Те самые «ленивые мышцы», о которых она жалела все двадцать лет. Если бы она тогда делала дополнительную физуху, если бы не пропускала ОФП, если бы… Она встала. Сделала плие. Колени — идеально, без хруста. Сделала батман тандю — носок вытягивается легко, но стопа не разработана, пальцы слабые. Она сделала вращение — и чуть не упала, потому что центр тяжести был совершенно другим. Тело ребёнка. Каркас. Черновик. Анна рухнула на кровать и закрыла лицо руками. Плечи затряслись — она смеялась. Истерично, надрывно, с хрипом. «Я попала в своё тело, — стучало в голове. — В своё тело, боже мой, я опять тринадцатилетняя!» Смех перешёл в рыдания. Рыдания — в кашель. Кашель — в тихое, обессиленное дыхание. Потом наступила темнота. Не обморок — просто сознание ушло в себя, переваривать новый мир. Час спустя Анна сидела на кухне. Мать ушла на работу, оставив записку: «Аня, суп в холодильнике, не забудь выключить плиту. Целую». Анна перечитала её десять раз. Почерк мамы. Тот самый, с наклоном влево, который она не видела двенадцать лет — мама умерла, когда Анне был двадцать один. Она аккуратно сложила записку в карман школьного платья. Мысли начали раскладываться по полочкам. Привычка преподавателя — брать хаос и делать из него связку. Итак, факт: она здесь. Год — 2005. 15 сентября. Она учится в седьмом классе. Танцы — в хореографической школе, третий год обучения. Тренер — Елена Викторовна, бывшая солистка Большого, злая и несправедливая, как тогда казалось Анне. Сейчас, вспоминая, она понимала: Елена Викторовна была права в 90% случаев. Что дальше? Анна встала, подошла к окну. Двор тот же, качели ржавые, гаражи-ракушки. Сейчас там должны бегать пацаны, которых она не помнит. — Я схожу с ума, — сказала она вслух. Голос прозвучал слишком громко. Она понизила: — Это бред, послеродовой психоз. Хотя откуда роды? Не было родов. Она зажмурилась, потом открыла глаза. Ничего не изменилось. Следующие полтора часа были самыми странными в её жизни. Она зачем-то пересчитала свои пальцы на руках — двадцать, все на месте. Пощупала пульс — ровный. Залезла в телефон-раскладушку. Там были сообщения от подруг: «Ань, ты чё не пришла? Елена В. бесилась», «Смотри, мы без тебя начали новую комбинацию», «Жалко тебя, будешь догонять». Новая комбинация. Анна усмехнулась. В той жизни она догоняла всё время. За кулисами, на ходу, списывая движения у соседок. Она была королевой импровизации и княжной лени. Больше никогда. Она подошла к столу. Старый, исцарапанный, с кучей бумажек. Дневник — да, тот самый, с двойками по алгебре. Тетрадь по хореографии — там, где надо было записывать комбинации. Анна открыла её. Три занятия назад: «Комбинация у станка: плие, тандю, жете…» — и обрывок. Дальше она не дописала, потому что было лень. Она сжала тетрадь так, что побелели костяшки. — Дура, — сказала она себе. — Ты была дурой. Ленивой, талантливой дурой. А потом что-то щёлкнуло. Не в теле — в голове. Взрослая Анна, которую сломала жизнь, уступила место другой взрослой Анне — той, что каждый день ходила в зал не потому что хотела, а потому что надо. Той, что заставляла себя через «не могу». Той, у которой уже не было мечты, но была дисциплина. «Ты мечтала о втором шансе, — сказала она себе холодно. — Получи. Не обосри». Она встала. Выпрямила спину — по-взрослому, как привыкла. Подошла к стене, где висело старенькое, кривое зеркало. Посмотрела на тринадцатилетнюю девочку, в глазах которой сейчас горел ледяной огонь тридцатитрёхлетней женщины, видевшей крах и возрождение. — Давай договоримся, — сказала она этому отражению. — Я знаю всё, что ты умеешь. Я знаю все твои ошибки. И я знаю, как сделать тебя великой. Отражение молчало. Но Анна знала — оно слышит. Она закатала рукава школьной кофты. Достала чистый лист бумаги и написала: «План на неделю. Сентябрь 2005. 1. Каждый день — час дополнительной растяжки. 2. Записывать все комбинации после тренировки на видео (попросить у родителей камеру или диктофон). 3. Домашку от Елены Викторовны — делать в день получения. 4. Не пропускать ОФП. 5. Спать не меньше 8 часов. 6. Не ныть». Она посмотрела на список. Потом взяла красную ручку — ту самую, которой рисовала афишу — и дописала в самом верху, крупно: «0. Стать лучшей версией себя. Без вариантов». Анна откинулась на стуле. Впервые за много лет в груди не было пустоты. Там был холодный, чистый, как ледяная вода по утрам, азарт. Телефон завибрировал. Смс от мамы: «Как ты, дочка? Температуры нет?» Анна набрала ответ: «Всё хорошо, мам. Я завтра пойду на тренировку. И больше никогда не пропущу». Она замялась на секунду. Потом добавила: «Я тебя люблю». Ответ пришёл через минуту: «И я тебя, Анюта. Выздоравливай, моя радость». Анна положила телефон, посмотрела в окно на серое осеннее небо, и тихо сказала то, что никто не услышал: — У нас всё получится. Кулаки разжались. Она улыбнулась — впервые по-настоящему за последние десять лет. Потом встала, пошла в ванную, плеснула в лицо ледяной водой — и не почувствовала привычной тяжести. Сегодня она не уснёт. Сегодня она будет смотреть в потолок и перебирать в голове все комбинации, которые знает. Все ошибки, которые совершила. Всех людей, которых подвела. И завтра она начнёт сначала.