Взрослая девочка

Будильник прозвенел в семь, она открыла глаза с одной мыслью: «Сегодня прогон. Галина Сергеевна будет смотреть. Не имею права ошибиться». Ледяной душ. Завтрак на бегу — творог, банан, зелёный чай. Проверила рюкзак: балетки, пластырь, бутылка воды, пуанты (для классики), тетрадь с записями комбинации. Всё на месте. Она вышла из дома в 7:40. В академию — к восьми. Сегодня был день Х. В зале уже собрались все — двенадцать девочек, которые участвовали в показательных выступлениях. Лика стояла у станка, делала вид, что не замечает Анну. Женя поправляла пучок. Соня Громова тихо повторяла движения в углу. Галина Сергеевна вошла в зал в 8:05. Молча, без приветствия. Остановилась в центре, сложила руки на груди, оглядела всех — каждого по очереди, как снайпер, выбирающий цель. — Сегодня прогон, — сказала она. — Полный. Костюмы, грим, свет. Всё как на выступлении. Французы приезжают завтра. Если кто-то сегодня провалится — заменю. Не пожалею. Даже если ты королева бала. Она посмотрела на Лику. Та опустила глаза. — Начали. Сначала выступали старшие — классический этюд. Королёва, Ковальчук, Морозова. Анна стояла за кулисами, разминалась, ждала своей очереди. Галина Сергеевна сидела в центре зала, в кресле, как королева на троне. Блокнот в руках, ручка наготове. Девочки вышли. Музыка заиграла. — Стоп! — Галина Сергеевна подняла руку через тридцать секунд. — Королёва, твоя рука — веером. Собери пальцы! Ковальчук, второй шаг — опаздываешь на четверть. Морозова, носок! Не тянешь! Музыка началась заново. — Стоп! Опять рука! Королёва, ты не дворник! Ещё раз! Старшие танцевали одну и ту же вариацию пять раз, пока Галина Сергеевна не осталась довольна. Анна смотрела из-за кулис и училась. Не тому, как танцевать — тому, как не ошибаться. «Она видит всё, — думала Анна. — Каждый палец, каждый взгляд, каждый сантиметр. Нужно быть идеальной. Или хотя бы стремиться». Наконец, очередь дошла до современных. Анна вышла на сцену вместе с Громовой, Рыбкиной и двумя девочками из параллельного класса. Она встала в центр — как положено фее. Костюм — тот самый, перешитый, небесно-голубой — сидел как влитой. Грим она нанесла сама: чуть бледнее обычного, чтобы выделиться на свету. Музыка заиграла — современная, с электронными нотками, быстрая, рваная. Анна начала. Первые двадцать секунд — идеально. Она летела, как пушинка, каждый жест был выверен, каждый взгляд — точен. Она чувствовала музыку кожей, дышала в такт, жила внутри танца. Но на двадцать первой секунде Галина Сергеевна подняла руку. — Стоп. Анна замерла. — Петрова, — голос Галины Сергеевны был спокойным, но острым, как бритва. — Твой прыжок. Второй элемент. Ты делаешь его с ошибкой. — Какой? — спросила Анна, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты начинаешь поворот раньше, чем отрываешься от пола. Это убивает высоту. Твой прыжок становится плоским. Французы это увидят. Переделаем. — Сейчас? — Да. Все на места. Петрова — одна. Без музыки. Девочки отошли в сторону. Анна осталась одна на сцене. Галина Сергеевна выключила музыку. — Показывай медленно. Шаг за шагом. Анна показала. Разбег, толчок, прыжок, поворот в воздухе. — Не то. Опять. Она повторила. — Не то. Ты всё ещё начинаешь поворот раньше толчка. Смотри на меня. Галина Сергеевна встала, несмотря на свой возраст и былые травмы, легко оттолкнулась, взлетела, сделала идеальный поворот в воздухе и приземлилась как пушинка. — Видела? Сначала толчок. Потом поворот. Тело вверх, руки помогают, но не опережают. Поняла? — Поняла, — кивнула Анна. — Ещё раз. Анна повторила. В этот раз лучше — но всё ещё не идеально. — Ещё. Пятый раз. Десятый. Пятнадцатый. Девочки начинали перешёптываться. Кто-то зевал. Кто-то смотрел на часы. Но Анна не смотрела — она смотрела только на Галину Сергеевну и на своё отражение в зеркале. На двадцатый раз прыжок получился. Идеально. Высоко, чисто, с правильным поворотом. — Хорошо, — сказала Галина Сергеевна. — Теперь в комбинации. С музыкой. Анна кивнула. Музыка заиграла снова. Она вписала исправленный прыжок в связку. Теперь танец смотрелся иначе — легче, выше, воздушнее. — Хорошо, — повторила Галина Сергеевна. — Есть прогресс. Для неё «хорошо» было высшей похвалой. Но Анна знала: это не конец. После прогона Галина Сергеевна задержала всех в зале. Девочки сидели на полу, уставшие, потные, кто-то уже плакал от напряжения. Галина Сергеевна ходила перед ними, как генерал перед строем. — Громова — ты сегодня была никакая. Соберись, через два дня французы. Не позорь академию. — Рыбкина — руки. Я сто раз говорила — собранные пальцы. Не тряси кистями, как флаг на ветру. — Петрова — твой прыжок был отвратителен первые двадцать попыток. Но ты исправилась. Запомни это состояние — когда тело делает правильно. Оно должно войти в мышечную память. Анна кивнула. Внутри всё трепетало — от усталости, от адреналина, от странного чувства, похожего на гордость. — И ещё, — добавила Галина Сергеевна, останавливаясь прямо перед Анной. — Я знаю, что ты занималась дополнительно. По ночам. Девочки зашептались. Анна замерла. — Твоя техника стала лучше, — продолжила Галина Сергеевна. — Но не смей калечить себя. Твои ноги — это твой инструмент. Если ты их угробишь до приезда французов — я лично выгоню тебя из академии. Поняла? — Поняла, — тихо сказала Анна. — И ещё. Твой костюм — ты его перешила? — Да. Старый, нашла в костюмерной. Галина Сергеевна наклонилась, осмотрела швы. — Криво, — сказала она. — Но держится. На будущее — приходи ко мне. Я покажу, как шить правильно. Она выпрямилась и обвела взглядом всех. — Все свободны. Петрова — останься. Девочки потянулись к выходу. Лика бросила на Анну злой взгляд. Женя что-то шепнула Соне. Мила, оглянувшись, кивнула — мол, ты справишься. Когда зал опустел, Галина Сергеевна села на стул, жестом предложила Анне сесть рядом. — Ты знаешь, почему я сегодня так к тебе придиралась? — Чтобы я исправила ошибки. — Нет. Потому что ты можешь лучше. Ты можешь быть лучшей. Не в этой группе — в академии. Во всём городе. Может быть, и в стране. Анна молчала. — Я вижу твой прогресс, — продолжила Галина Сергеевна. — За две недели ты сделала скачок, на который другие тратят полгода. Твоя техника всё ещё слабая. Твоя физика — не на уровне старших. Но твоё понимание танца — взрослое. Очень взрослое. Откуда оно? Анна не знала, что ответить. — Не отвечай, — махнула рукой Галина Сергеевна. — Врать ты не умеешь. А правду не скажешь. Просто запомни: я буду с тебя требовать. Ещё больше, чем сегодня. Готова? — Готова. — Иди. Отдохни. Завтра выступление перед французами. Анна встала, пошла к двери. — Петрова, — окликнула её Галина Сергеевна. Анна обернулась. — Ты меня не подведи, — сказала преподавательница тихо. — Пожалуйста. В её голосе впервые не было стальной строгости. Было что-то другое — усталость, надежда, вера. Анна кивнула и вышла.

***

Анна сидела на подоконнике в конце коридора — там, где обычно сидел Дима. Он пришёл через десять минут, сел рядом. — Как прогон? — спросил он. — Жёстко. — И как ты? — Жива. Галина Сергеевна похвалила. Сказала, что есть прогресс. — А ты? — В каком смысле? — Ты сама заметила свой прогресс? Анна задумалась. — Наверное. Я стала прыгать выше. Раньше не могла. — Это хорошо, — сказал Дима. — Значит, не зря ночи не спишь. Он помолчал, потом спросил: — А колени как? — Болят. — Пластырь клеишь? — Кончился. Сегодня новый взяла у медсестры. — Не поможет, — покачал головой Дима. — От пластыря ноги не становятся здоровее. Тебе нужен отдых. — Французы завтра. Какой отдых? — Вот завтра и выложишься на полную. А сегодня — иди домой. Спать. — А ты? — Я посижу. Посмотрю на звёзды. Анна посмотрела на него. В полутьме его лицо казалось бледным, почти прозрачным. Он выглядел уставшим — больше, чем она. — Дима, — сказала Анна. — А ты почему не спишь? — Я говорил. Колено болит. — Только колено? Он промолчал. — Ладно, — сказала Анна, спрыгивая с подоконника. — Я пошла. Спасибо за ключи. — Не за что. Ты единственная, кто не спит, как я. Мы, ночные, должны держаться вместе. Она улыбнулась и ушла. Дима остался один. Смотрел в окно. За окном шёл снег — крупный, медленный, как в замедленной съёмке. «Фея, — подумал он. — Которая падает, встаёт и снова летит». Он не знал, выдержит ли она. Но очень хотел, чтобы выдержала. Анна легла в полночь. Впервые за две недели — без ночной тренировки. «Галина Сергеевна права, — думала она, засыпая. — Нужно беречь ноги. Инструмент. Я — инструмент». Она закрыла глаза. Перед ними всё ещё стояли зеркала, свет софитов, фигура преподавательницы, которая требовала невозможного. Но в этот раз требовала не со злостью. А с верой. «Ты можешь быть лучшей». Анна уснула с этой мыслью. Впервые за долгое время — спокойно. А за стеной, в соседней комнате, мама слушала её дыхание и молилась. О чём? О том, чтобы дочь не сломалась. Чтобы французы оценили. Чтобы всё это безумство имело смысл. Она не знала, что смысл был уже. В каждом прыжке. В каждом исправленном движении. В каждом новом дне, который Анна начинала с мысли: «Я могу лучше». Это и был смысл. Становиться лучше. Каждый день. Каждую ночь. Не для французов. Для себя. Для той девочки, которая в прошлой жизни сдалась слишком рано. Эта — не сдастся.

***

Дима сидел на подоконнике в конце коридора. В руках — телефон, на экране — сообщение от Анны: «Завтра я всех уделаю. Обещаю». Он улыбнулся. Написал в ответ: «Знаю. Я буду в первом ряду. Не подведи». Она не ответила — спала. Это было правильно. Дима убрал телефон, посмотрел на звёзды. «Завтра будет день, о котором будут говорить, — подумал он. — Девочка, которая упала в обморок, сегодня выйдет и станцует так, что все замолчат». Он знал это. Не потому что верил в чудеса — он в них не верил после своей травмы. Он знал, потому что видел её глаза. В них горел огонь, который не тушили ни слёзы, ни боль, ни недосып. — Танцуй, Петрова, — сказал он тихо. — Танцуй за нас обоих. А где-то в соседнем корпусе, в своей квартире, Галина Сергеевна сидела за столом и писала план на завтрашний день. Красной ручкой она обвела имя Петровой и поставила рядом знак вопроса. «Справится или нет? — думала она. — Покажет характер или сломается окончательно?» Она не знала ответа. Но почему-то верила, что Петрова справится. В этой девочке было что-то, что не поддавалось логике. Что-то, что заставляло верить даже старых, уставших преподавателей. — Завтра увидим, — сказала она вслух и выключила свет. Завтра должен был наступить день. День, который всё изменит. Или нет. Но надежда оставалась. Тлела, как уголёк в пепле. Ждала.