Взрослая девочка

Утро началось с тишины. В зале, где обычно Анна разминалась раньше всех, было пусто. Её станок — крайний, у окна, который она облюбовала с первого дня — никто не занял. Как будто место было зарезервировано. Галина Сергеевна вошла в зал в 8:00. Окинула взглядом строй девочек. Остановилась на пустом месте. — Где Петрова? — спросила она. Никто не ответил. Лика переглянулась с Женей. Соня Громова опустила глаза. — Я спрашиваю, где Петрова? — повторила Галина Сергеевна, и в её голосе зазвенел металл. — Заболела, — пискнула Мила из заднего ряда. — Кто сказал? — Я сказал, — раздался голос от двери. Все обернулись. В дверях стоял Дима — высокий, худой, с тёмными кругами под глазами. Он никогда не приходил на занятия младших групп. Он вообще редко появлялся в этом корпусе. — Вон отсюда, — рявкнула Галина Сергеевна. — У тебя свои занятия. — Я на минуту, — сказал Дима спокойно. — Петрова не придёт сегодня. Она вчера потеряла сознание на ночной репетиции. Я поймал её в прыжке. Она дома. Отдыхает. Зал замер. Девочки переглядывались — кто с испугом, кто со злорадством, кто с недоумением. Галина Сергеевна смотрела на Диму долгим, немигающим взглядом. Её лицо оставалось каменным, но Дима заметил: её пальцы, лежавшие на блокноте, слегка расслабились. Челюсть, которая была сжата, чуть опустилась. Она была довольна. Не тем, что Анна упала. Тем, что кто-то позаботился о ней. Тем, что девочка не пошла на репетицию через «не могу». Тем, что у неё хватило ума — или кто-то подсказал — остановиться. — Свободен, — сказала Галина Сергеевна Диме. Он кивнул и вышел. В коридоре он прислонился к стене и выдохнул. «Она поняла, — подумал он. — Она не будет её ругать. Может быть, даже похвалит». Но вслух Галина Сергеевна, конечно, ничего не сказала. Она никогда не говорила таких вещей при всех.

***

Как только Галина Сергеевна вышла на пять минут, раздевалка загудела. — Ты слышала? Петрова в обморок упала! — Ночью, одна в зале! — А этот парень её поймал? Кто он вообще? — Дима из старшей группы. У него колено сломано, он на операции был. — А что они вдвоём делали ночью? — О! Точно! Я же говорила — у них роман! — Да ладно, ей тринадцать, ему семнадцать. — А какая разница? Она взрослая не по годам. Лика слушала, сложив руки на груди. На её лице играла лёгкая улыбка — не победная, а скорее… удовлетворённая. — Я же говорила, — сказала она громко, чтобы все слышали. — Петрова не вывозит. Слишком много на себя взяла. Гений — он или гений, но без сна и отдыха долго не протянет. — Она завтра придёт? — спросила Женя. — Если умная — нет. Если глупая — да. Я думаю, она скорее глупая. Девочки захихикали. Мила, сидевшая в углу, сжала кулаки. — Вы хоть знаете, почему она пашет? — сказала она громко. — Потому что она хочет быть лучшей. А вы — нет. Вы только языками треплете. — Ой, молчи, — отмахнулась Лика. — Твоя Петрова не железная. И завтра все увидят, что она не лучше нас. — Увидим, — ответила Мила. И замолчала. Занятия шли своим чередом, но воздух был странным — как перед грозой. Галина Сергеевна требовала больше обычного, но в её командах не было обычной жёсткости. — Рыбкина, носок! — говорила она, но не кричала. — Громова, спину! — но без привычного металла. Она несколько раз посмотрела на пустой станок Анны. И один раз, когда девочки разошлись по разным углам зала, подошла к нему, провела рукой по дереву. Никто этого не видел, кроме Димы, который случайно заглянул в дверь (он искал забытую флешку). Он увидел этот жест и понял: Галина Сергеевна волнуется. По-настоящему. Не за программу, не за выступление, не за репутацию академии. За девочку.

***

После тренировки Дима намеренно вышел из корпуса в то же время, что и Галина Сергеевна. Он не верил в случайности — он верил в возможность поговорить. — Галина Сергеевна, — окликнул он. Она обернулась. — Что ещё? — Про Петрову. Она вчера… это было страшно. Она могла разбиться. — Я знаю. — Вы скажете ей что-нибудь? Не ругайте её, пожалуйста. Она и так себя казнит. Галина Сергеевна посмотрела на него долгим взглядом. — Ты кто ей? — спросила она. — Друг, — ответил Дима. — Тот, кто тоже когда-то не спал ночами и в итоге сломался. Она молчала. Он продолжил: — Я уговорил её сегодня не ходить на тренировку. Она обещала. Но завтра она придёт. И будет танцевать как бешеная. Вы же знаете. — Знаю, — тихо сказала Галина Сергеевна. Она помолчала, потом добавила: — Ты правильно сделал, что пришёл. И что сказал. Я не буду её ругать. Но и хвалить — не буду. Не за что пока. — Я понимаю. Она ушла. Дима смотрел ей вслед и думал: «Она переживает. Скрывает, но переживает. Значит, есть надежда».

***

Анна проспала почти сутки. Проснулась в шесть вечера — разбитая, голодная, но с ясной головой. — Мам, — позвала она. Мама прибежала из кухни. — Ты жива! — Жива. Что в академии? — Не знаю. Я не звонила. Думала, тебе нужен отдых. Анна села на кровати. Голова кружилась, но уже не так, как вчера. — Завтра прогон, — сказала она. — В костюмах, на сцене. — Ты готова? — Не знаю. Но я должна быть готова. Она встала. Сделала несколько осторожных шагов по комнате. Ноги слушались. Колени болели, но терпимо. — Я схожу в душ, — сказала она. — И поем. Нужно восстановить силы. Мама улыбнулась — впервые за много дней. — Вот это разумные речи, — сказала она.

***

В двенадцать ночи Анна не пошла в академию. Она лежала в кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове комбинацию. Разбег. Толчок. Прыжок. Поворот. Приземление. Снова. Снова. Снова. Мысленно она повторила связку сто раз. И каждый раз — идеально. — Завтра, — сказала она вслух. — Завтра я сделаю это. Она закрыла глаза и уснула. Впервые за месяц — без будильника. Без страха. С тихой уверенностью, что завтрашний день станет её днём.