Взрослая девочка

Ноябрь отгремел французскими аплодисментами. Декабрь наступил тихо — снежный, промозглый, с короткими днями и бесконечными репетициями. В академии готовились к новогодним выступлениям. Это была не просто серия концертов — это был марафон. Детские дома, школы, дворцы культуры, благотворительные вечера, корпоративы спонсоров, гала-концерт на Новой сцене Мариинки. Три недели безумного графика. Распределение ролей объявили в первую неделю декабря. — Петрова, — сказала Галина Сергеевна, вызвав Анну к себе в кабинет после тренировки. — У тебя будет четыре номера. — Четыре? — удивилась Анна. — Да. В новогоднем спектакле ты танцуешь Фею Драже. В благотворительном гала — Снежинку. В детских домах — маленькую разбойницу из «Снежной королевы». И ещё один номер — сольный, современный, под названием «Птица». Хореограф ставит специально под тебя. Анна молчала. Внутри боролись два чувства: гордость (ей доверяют сольные партии) и усталость (четыре номера — это адский труд). — А остальные? — спросила она. — Остальные — кордебалет. Громова, Рыбкина, Ковальчук, остальные. Будут танцевать в массовых сценах. Галина Сергеевна говорила ровно, без эмоций. Но Анна видела: она ждала реакции. — Хорошо, — сказала Анна. — Я справлюсь. — Я знаю, — ответила преподавательница. — Поэтому и даю тебе эти роли. Ты единственная, кто вытянет четыре разных образа за три недели. Остальные не потянут технически. Или эмоционально. Анна кивнула и вышла. В коридоре она столкнулась с Милой. — Ну что? — спросила та. — Четыре сольных номера. — Ого. А мы? — Кордебалет. Мила помолчала. Потом сказала: — Я рада за тебя. Правда. Но… девочки будут злиться. — Я знаю, — вздохнула Анна. — Ты готова? — Нет. Но другого выхода нет. Они разошлись. Анна знала, что Мила права: девочки будут злиться. И эта злость будет страшнее, чем конкуренция на конкурсе. Потому что новогодние выступления — это время, когда все хотят быть в центре. А центр достаётся одной. Ей.

***

Слух разлетелся мгновенно. К вечеру все знали: Петрова танцует четыре сольных номера, а остальные — кордебалет. В раздевалке было душно от напряжения. — Четыре сольных, — сказала Лика, растягивая слова. — Ну-ну. Посмотрим, как она вывезет. — Она и один еле вывезла, в обморок упала, — добавила Женя. — А ей дают ещё три. Это несправедливо, — вмешалась Соня Громова. — Я тоже могу танцевать Фею Драже. — Ты выше на голову, — возразила Мила. — И что? Рост можно обыграть! — Нельзя, — сказала Анна, входя в раздевалку. Все замолчали. — Фея Драже должна быть маленькой. Это классика. И остальные роли — тоже. Меня поставили не потому, что я лучше. Потому что я меньше ростом. — Врёшь, — скривилась Лика. — Тебя поставили, потому что Галина Сергеевна в тебя влюбилась. — Лика, прекрати, — устало сказала Анна. — Если хочешь танцевать сольные партии — работай. Я работаю по ночам, пока вы спите. Лика открыла рот, чтобы ответить, но не нашлась. Анна переоделась и ушла. — Она права, — тихо сказала Мила. — Она пашет как проклятая. А вы только языками треплете. — Заткнись, — бросила Лика. Но в её голосе уже не было прежней уверенности. На следующий день начались индивидуальные репетиции. Галина Сергеевна поставила Анну в малый зал и включила музыку из «Щелкунчика». — Фея Драже, — сказала она. — Ты знаешь эту партию? — Знаю, — ответила Анна. В той жизни она танцевала её в двадцать два. Плохо. Сейчас — должна была станцевать идеально. — Показывай. Анна начала. Челеста зазвенела — хрустально, нежно, как звёздная пыль. Она двигалась мягко, округло, как будто плыла в молоке. Галина Сергеевна смотрела. Не перебивала. Когда музыка стихла, сказала: — Хорошо. Но ты слишком взрослая. — В смысле? — Твоя Фея — это не женщина. Это девочка-мечта. В ней нет твоей… тяжести. Твоей усталости. Ты танцуешь как тридцатилетняя женщина, которая всё видела. А Фея Драже не должна ничего видеть. Она должна сиять. Анна замерла. «Танцую как тридцатилетняя» — это был не комплимент. Это была проблема. — Как сделать её моложе? — спросила она. — Забудь про боль. Забудь про опыт. Стань чистой. Как снег. Как ребёнок, который не знает, что такое провал. Анна закрыла глаза. Представила себя — не ту, что проснулась тридцатитрёхлетней в теле тринадцатилетней. А ту, которой была до перерождения. Лёгкую, беспечную, глупую девочку, которая не знала, что такое страх. Она открыла глаза. Кивнула. — Попробую ещё раз. Она станцевала снова. И в этот раз — легче, воздушнее, почти невесомо. — Лучше, — сказала Галина Сергеевна. — Ещё тридцать раз — и будет идеально. Анна улыбнулась. Тридцать раз — это было даже меньше, чем она ожидала.

***

Пока Анна репетировала сольные партии, остальные девочки разучивали массовые сцены. Они стояли в четыре ряда, повторяли одни и те же движения, перестраивались, снова повторяли. — Я ненавижу кордебалет, — сказала Женя на перерыве. — Это как быть овощем на грядке. — А я ненавижу Петрову, — ответила Лика. — Из-за неё мы здесь. — Она не виновата, — тихо сказала Соня Громова. — Галина Сергеевна сама выбрала. — Могла бы отказаться, — отрезала Лика. — И что бы это дало? — спросила Мила. — Роль отдали бы другой? Тебе, например? Ты выше Петровой на десять сантиметров. Тебя бы не утвердили. Лика промолчала. Мила продолжила: — Вместо того чтобы злиться на неё, возьми и станцуй так, чтобы тебя заметили. В кордебалете тоже можно выделяться. Если ты, конечно, умеешь. Лика посмотрела на неё с ненавистью, но спорить не стала. Мила была права. И это бесило больше всего.

***

Параллельно с Феей Драже Анна репетировала другие номера. — Гномы, — сказал хореограф молодой парень с весёлыми глазами. — Ты будешь главным гномом. Самый маленький — в центре. Прыгаешь, кувыркаешься, строишь рожицы. Дети должны смеяться. Анна надела костюм гнома — зелёный колпак, курточка, бутафорская борода. Посмотрела в зеркало. Тринадцатилетняя девочка с бородой — зрелище было комичным. — Улыбайся шире! — командовал хореограф. — Ты гном, а не бухгалтер! Анна улыбнулась. Получилось криво. — Ещё! Она улыбнулась шире. Почувствовала себя идиоткой. — Так! Теперь прыгай! Она прыгала. Кувыркалась. Строила рожицы. Через час она выдохлась. Но улыбаться не перестала. «Гномы, — думала она. — В прошлой жизни я танцевала гномов в тридцать лет. Это было унизительно. Сейчас — нормально. Я маленькая. Я подхожу». Но внутри всё равно копилось раздражение. Вечно маленькая. Вечно феечки, гномы, птички. Никогда — Одетта, Никия, Кармен. Только крошечные роли для крошечных девочек. «Ничего, — говорила она себе. — Вырасту — станцую всё, что захочу. Сейчас главное — доказать, что я могу быть разной. Не только маленькой, но и талантливой».

***

Современный номер «Птица» был самым сложным. Хореограф — девушка из параллельного класса, которая ставила французскую композицию — сказала Анне: — Ты должна быть не птицей. Ты должна быть полётом. Никаких чётких движений — только ощущение. Ты взлетаешь, падаешь, снова взлетаешь. Это про свободу. Понимаешь? Анна понимала. Это было про неё. Они репетировали вечерами, когда зал пустел. Хореограф включала медленную, грустную музыку — виолончель, скрипка, никаких ритмов. — Импровизируй, — сказала она. — Не думай. Просто двигайся. Анна закрыла глаза. Представила, что у неё есть крылья. Что она может лететь. Что нет ни академии, ни конкурсов, ни интриг — только небо. Она двигалась. Плавно, медленно, как во сне. Поднимала руки — крылья. Падала на колени — раненная птица. Взлетала — и снова падала. Хореограф смотрела и не дышала. — Гениально, — сказала она, когда Анна закончила. — Ты чувствуешь это. Ты чувствуешь боль. Откуда? Анна открыла глаза. Посмотрела на неё. — У всех есть боль, — сказала она. — Я просто не боюсь её показывать. Хореограф кивнула. Записала что-то в блокнот. — Оставляем как есть. Не учим. Просто танцуй то, что чувствуешь. Анна улыбнулась. Это была её любимая партия из всех четырёх. Потому что здесь она могла быть собой. Не Феей Драже, не гномом, не разбойницей. Просто — Анной. Которая падает и взлетает снова.

***

Они сидели на подоконнике. Анна была в костюме гнома — репетиция закончилась, снимать было лень. — Ты смешная, — сказал Дима, глядя на её колпак. — Я знаю, — вздохнула Анна. — Гном. Четырнадцатый год подряд. — Что? — Ничего. Просто я устала быть маленькой. Дима посмотрел на неё внимательно. — Ты не маленькая, — сказал он. — Ты — большая. Внутри. Это важнее. — Попробуй объяснить это Галине Сергеевне, когда она ставит меня в центр кордебалета, потому что я единственная, кто помещается в костюм феи. Дима усмехнулся: — Зато ты в центре. Все смотрят на тебя. А не на высоких и красивых. — Спасибо за поддержку, — сухо сказала Анна. — Я серьёзно. Ты единственная, кто может танцевать эти роли так, что их замечают. Остальные феи — просто красивые куклы. А твоя фея — живая. Анна промолчала. Ей было тепло от его слов, но холодно от мысли, что она снова и снова доказывает одно и то же. «Я лучшая среди маленьких, — думала она. — Когда-нибудь я стану лучшей среди всех. Вырасту. Найду свой рост. И станцую то, что хочу». Но пока — она танцевала фей, гномов, птичек и маленькую разбойницу. И танцевала так, что зрители плакали.

***

Первое выступление было в детском доме. Автобус подъехал к серому зданию на окраине города. Дети стояли в холле — от малышей до подростков. В глазах — голод не по еде. По чуду. Анна вышла на сцену в костюме гнома. Улыбнулась. Прыгнула. Кувыркнулась. Строила рожицы. Дети смеялись. Впервые за долгое время — искренне, громко, беззаботно. Анна забыла про усталость. Про обиды. Про то, что она хотела танцевать Кармен. Сейчас она танцевала для них — и это было важнее. После выступления к ней подошла девочка лет пяти. Тоненькая, с огромными глазами. — Ты настоящий гном? — спросила она. — Нет, — улыбнулась Анна. — Я фея. Просто переоделась. — А феи существуют? Анна присела на корточки, посмотрела девочке в глаза. — Существуют, — сказала она. — Каждый раз, когда кто-то танцует, на сцене появляется чудо. Я сегодня танцевала для тебя. Значит, чудо было. Девочка улыбнулась. Обняла Анну за шею. — Спасибо, — прошептала она. Анна не сдержала слёз. В той жизни она никогда не танцевала в детских домах. Сейчас поняла: это было ошибкой. «Неважно, кого я играю, — подумала она. — Важно, что я дарю. Свет. Надежду. Чудо». Это стоило всех партий, которые она не танцевала.

***

Анна встретила Новый год на сцене. Гала-концерт на Новой сцене Мариинки. Она танцевала Фею Драже — в хрустальной пачке, под звон челесты. Зал аплодировал. Не вставая, но искренне. После концерта Дима ждал её у служебного входа. — С Новым годом, Петрова, — сказал он. — С Новым годом, Дима. Они стояли на улице, смотрели на салют. Снег падал на плечи, на ресницы, на хрустальные снежинки, которые до сих пор блестели в её волосах. — Ты была сегодня… не феей, — сказал Дима. — А кем? — Собой. Настоящей. Я видел. Анна улыбнулась. — Спасибо. Что смотрел. Они помолчали. — Завтра снова репетиция? — спросил Дима. — Завтра выходной. — Правда? — Правда. Галина Сергеевна сказала: отдыхать. Иначе я сломаюсь. — Мудрая женщина, — усмехнулся Дима. — Очень, — согласилась Анна. Салют отгремел. Они пошли по заснеженной улице — две тени, два человека, которые не спали в новогоднюю ночь. Потому что привыкли к темноте. Потому что ждали света. Потому что свет был внутри них — и он требовал выхода.