Взрослая девочка

Весна пришла в Петербург внезапно, как нервный срыв. Ещё вчера был март — серый, мокрый, с остатками снега в тенистых дворах. А сегодня — апрель, солнце бьёт в окна академии так, что в залах становится душно, и все вокруг сходят с ума. Анна заметила это первой. Утром на разминке Ира Ковальчук вместо батман тандю сделала что-то похожее на твист. Галина Сергеевна подняла бровь, но промолчала — в её молчании читалось: «Весна, ничего не поделаешь». В коридоре двое младших мальчиков из параллельной группы носились с воплями, изображая самолёты. Обычно Анна не обращала внимания на такие мелочи, но сегодня их крики отдавались в голове тупой пульсацией. «Гормоны, — подумала она. — У всех гормоны. У кого-то весеннее обострение, у кого-то первая любовь, у кого-то — просто дурацкое настроение». Она вздохнула и пошла на урок. На истории балета кто-то запустил бумажного голубя. Голубь пролетел над головами и приземлился на столе у преподавательницы — пожилой женщины с добрыми глазами. Она не рассердилась. Только улыбнулась и сказала: — Весна, весна. Все ждут любви. Девочки захихикали. Мальчики переглянулись. Анна сидела с прямой спиной и смотрела в учебник. Она не ждала любви. Она ждала, когда закончится этот дурацкий день, чтобы пойти в зал и отработать новую комбинацию. Но даже в зале не было покоя. Лика флиртовала с Колей — высоким парнем из старшей группы, который до этого не замечал её. Сегодня они стояли у станка и ржали над какой-то шуткой. — Петрова, — сказала Лика, заметив её взгляд. — Ты чего такая кислая? Весна на дворе! — Ага, — ответила Анна. — Весна. Время готовиться к экзаменам. — Вот зануда, — скривилась Лика. Анна промолчала. Она знала, что выглядит занудой. Но ей было всё равно. Она помнила, чем закончилась её прошлая весна в тринадцать лет — глупыми влюблённостями, потерянным временем и сожалением через двадцать лет. Эту весну она не собиралась просиживать. Даже Галина Сергеевна — железная леди, как её называли за глаза — дала слабину. Она пришла на занятие в новом платье. Светло-сером, с открытыми плечами. Девочки ахнули. Галина Сергеевна строго посмотрела на них: — Что вылупились? Ноги в руки и к станку! Но Анна заметила: преподавательница была другой. Мягче, что ли. Она не орала на отстающих. Не требовала невозможного. Даже улыбнулась разок, когда Соня Громова удачно сделала прыжок. «У неё кто-то появился, — поняла Анна. — Или просто настроение. Весна». На перемене она услышала, как две преподавательницы обсуждали свои садовые участки. Это было так странно — видеть людей, которые ещё утром решали судьбы учениц, теперь спорящих о том, какие тюльпаны лучше сажать. «Все мы люди, — подумала Анна. — Даже те, кто кажется богами». Она вдруг почувствовала себя старой. Не на тринадцать — на все тридцать три. Когда ты видишь, что твои кумиры — просто люди, магия исчезает. Но вместе с магией приходит другое — принятие.

***

Она пыталась не поддаваться общему безумию. В апреле у неё было три репетиции в день, две контрольные в школе и бесконечные домашние задания. Она вставала в шесть, ложилась в двенадцать и чувствовала, как весна давит на неё — тёплым ветром в окно, запахом оттаявшей земли, дурацкими песнями, которые напевала Лена Звягина. — Ань, ну пойдём погуляем! — уговаривала Лена. — Сегодня же тепло! Первый раз за полгода! — Не могу, у меня репетиция. — После репетиции? — Уроки. — После уроков? — Спать. — Ты скучная, — обижалась Лена. Анна не обижалась. Она знала, что скучная. Но также знала, что если она сейчас расслабится — потеряет темп. А терять темп было нельзя. В мае — экзамены. В июне — переводной спектакль. В сентябре — новый учебный год, новые роли, новые вызовы. «Отдохну когда-нибудь потом, — думала она. — Лет через десять». Но даже её железная воля давала трещины. Однажды на уроке литературы она поймала себя на том, что смотрит в окно. Не на доску, не в учебник — на молодую листву, которая только-только проклюнулась на деревьях. — Петрова, ты с нами? — спросила учительница. — Да, извините, — ответила Анна и заставила себя вернуться мыслями в класс. Но где-то глубоко внутри заскребло: «А что, если бы я сейчас была обычной девочкой? Что, если бы я позволила себе эту весну?» Она отогнала мысль. У неё была цель. И цель не включала в себя прогулки, первую любовь и дурацкие песни. Или всё-таки включала?

***

Дима заметил её весеннюю борьбу раньше всех. Он сидел на подоконнике в конце коридора — их месте — и смотрел, как Анна идёт по коридору. Быстро, деловито, с прямой спиной. Не как девочка — как солдат, идущий в бой. — Петрова, — окликнул он. Она остановилась. — Ты чего такой грустный? — спросила она, подходя. — Я? Грустный? — удивился Дима. — Это ты грустная. Вон как лоб наморщила. — Я сосредоточена, — ответила Анна. — Это разные вещи. — Не-а, — покачал головой Дима. — Ты выглядишь так, будто весь мир на тебя давит. А вокруг весна, дураки дурачатся, а ты — как не при делах. — Мне некогда дурачиться. — Вот именно, — вздохнул Дима. — Ты всегда занята. Всегда серьёзна. Всегда идешь куда-то. — А ты? — А я никуда не иду, — сказал Дима. — Я стою на месте. Колено болит. Мечты сломаны. Я просто… смотрю на тебя. Анна замолчала. В его голосе было что-то, чего она не слышала раньше. Нежность? Тоска? — Дима, — сказала она тихо. — Ты мой друг. Самый близкий здесь. Но я не могу остановиться. Ты же знаешь. — Знаю, — кивнул он. — Поэтому и грустно. Она не знала, что ответить. Посмотрела на него — на его уставшие глаза, на тени под ними, на то, как он сидит, ссутулившись, на подоконнике. «Мальчик, который сломался, — подумала она. — И который почему-то привязался ко мне, девочке, которая ломается каждый день, но встаёт». — Я пойду, — сказала она. — У меня репетиция. — Иди, — кивнул Дима. Она ушла. А он остался. Смотрел на дверь, за которой она скрылась. «Почему ты не можешь быть просто девочкой? — подумал он. — Почему ты всегда бежишь?» Он не знал ответа. Но знал, что смотреть на неё — больно и сладко одновременно. Как на солнце, которое нельзя трогать. В тот же вечер, после вечерней репетиции, Дима сидел в раздевалке, перематывая колено эластичным бинтом. Рядом возились его одногруппники — Андрей, Паша и Коля. — Дим, — сказал Андрей, завязывая шнурки. — А ты чего такой кислый? — Устал, — буркнул Дима. — Не похоже, — вставил Паша. — Ты последнее время вообще сам не свой. Всё время на телефон смотришь, а когда не смотришь — в окно. — У меня личное. — Ага, личное, — усмехнулся Коля. — Личное по имени Петрова. Дима замер. — Что — Петрова? — Не прикидывайся, — Коля подошёл ближе, сел рядом. — Все заметили, как ты на неё смотришь. Когда она проходит мимо, когда танцует, когда даже просто сидит в столовой. — Я не… — Дима, — перебил Андрей. — Мы не слепые. Твой взгляд стал другим. Мягче, что ли. Раньше ты смотрел на всех волком. А сейчас — как на что-то очень дорогое. Дима молчал. Он не знал, что ответить. Потому что они были правы. — Ты влюбился, что ли? — спросил Паша. — Нет, — ответил Дима. — Не влюбился. — А что? Дима посмотрел на свои руки. — Она мой друг, — сказал он. — Самый близкий. Единственный, кто понимает. Кто не смотрит на меня как на калеку. Кому всё равно, что я не танцую. — Друг, — повторил Коля. — Я на своих друзей так не смотрю. — Потому что ты бабник, — сказал Андрей. — А ты — романтик, — парировал Коля. Дима усмехнулся. Натянул штаны, застегнул сумку. — Не берите в голову, — сказал он. — Ничего там нет. Просто… она особенная. И я боюсь за неё. — Боишься? — удивился Паша. — Она пашет как проклятая. Себя не жалеет. В прошлом году чуть в обморок не упала на репетиции. Я поймал её. Мальчики замолчали. — Ого, — сказал Андрей. — А мы не знали. — Много вы знаете, — вздохнул Дима. Он встал, поправил сумку на плече. — Ладно, я пошёл. — Дима, — окликнул его Коля. — Ты бы сказал ей. Хоть что-то. А то будешь потом жалеть. Дима обернулся. Посмотрел на друга долгим взглядом. — Сказать что? — спросил он. — Что я смотрю на неё и забываю про боль? Что её смех — единственное, что заставляет меня улыбаться? Что я боюсь её потерять? — Да, — просто ответил Коля. — Это. Дима покачал головой. — Она не готова. И я не готов. Мы просто… два человека, которые не спят по ночам. Это всё. Он вышел. Андрей посмотрел на Колю: — Он влип. — По уши, — согласился Коля. — И ничего не сделает? — Ничего. Он же Дима. Он всегда был таким — терпеливым до глупости. Мальчики переглянулись и выключили свет.

***

Дима сидел на подоконнике один. Анна сегодня не пришла — у неё завтра контрольная по математике, она готовилась до часу ночи. Он смотрел на звёзды и вспоминал слова Коли. «Ты бы сказал ей». Что сказать? Что он чувствует? Что каждое утро просыпается с мыслью о ней? Что его сердце бьётся быстрее, когда она входит в зал? «Я боюсь, — понял он. — Боюсь, что если скажу — она уйдёт. Или ещё хуже — останется, но будет смотреть на меня с жалостью». Он закрыл глаза. Перед ними всё ещё была она — танцующая, улыбающаяся, падающая и встающая. Непреклонная. Безумная. Прекрасная. «Петрова, — мысленно сказал он. — Ты даже не представляешь, как я на тебя смотрю». Он не знал, что Анна уже давно всё заметила. Просто молчала. Потому что боялась не меньше его.

***

Анна сидела за завтраком, пила зелёный чай и читала конспект по литературе. Рядом приземлился Дима. — Выглядишь уставшей, — сказал он. — Спала четыре часа. — Мало. — Нормально. Они помолчали. Анна чувствовала на себе его взгляд — не тяжелый, не давящий. Теплый. Такой, от которого хотелось отложить конспект и просто сидеть молча. — Дима, — сказала она. — М? — Ты вчера грустный был. Всё в порядке? Он удивился — она заметила. — Всё нормально, — ответил он. — Весна. Дурацкое настроение. — Ага, — усмехнулась Анна. — Все сходят с ума, а мы с тобой — единственные вменяемые. — Ты вменяемая? — поддел он. — Ты, которая по ночам танцует до потери пульса? — Вменяемая в рамках профессии, — парировала Анна. Дима улыбнулся. Впервые за день — искренне. — Ладно, — сказал он. — Тогда будем сходить с ума вместе. По-своему. — Договорились, — кивнула Анна. Она взяла конспект и ушла на урок. А Дима остался сидеть, глядя в чашку с остывшим кофе. «Вместе, — подумал он. — Хорошее слово». За окном сияло апрельское солнце. И впервые за долгое время ему не было грустно. Просто светло. Как от её улыбки.