Взрослая девочка

Она не заметила, когда началось. Просто однажды утром всё пошло не так. И продолжало идти не так день за днём, неделю за неделей. Маленькие поломки, мелкие неудачи, крошечные трещины в идеально выстроенном мире. Апрель заканчивался, май наступал на пятки, и Анна чувствовала, как её терпение истончается, как старая резинка для волос.

***

Будильник зазвенел, как всегда. Анна открыла глаза и поняла, что ноги не слушаются. Не болят — нет, боль стала привычной. Они просто были ватными, как будто кто-то выкачал из них все силы за ночь. «Вставай, — приказала она себе. — У тебя через час разминка». Она села на кровати. Голова кружилась. Анна сделала три глубоких вдоха, встала, пошла умываться. Ледяная вода. Всё как всегда. Но сегодня она не помогла. Она пришла в академию в семь — дядя Коля открыл дверь, кивнул, не говоря ни слова. Он уже привык. В зале было темно и холодно. Анна включила свет, надела балетки, начала разминку. Но тело не слушалось. Плие получались мелкими, тандю — нечёткими. Она чувствовала себя роботом, у которого сели батарейки. «Просыпайся, — мысленно приказала она. — Ты не можешь себе позволить быть слабой». Она заставила себя сделать три дополнительных круга разминки. К восьми часам тело более-менее отошло. Но осадок остался. Галина Сергеевна сегодня была в ударе. Не в хорошем смысле. — Петрова! — её голос резанул по ушам. — Твой носок! Ты что, на пляже танцуешь? Анна вытянула носок сильнее. — Не так! Собери пальцы! Они у тебя растопырены, как у лягушки! Девочки захихикали. Анна сжала челюсть. Она знала, что права. Пальцы действительно были не в тонусе — слишком много нагрузки, слишком мало отдыха. — Переделай, — приказала Галина Сергеевна. — И не смей делать вид, что это пустяк. В балете мелочей не бывает. Анна переделала. Пальцы собрала. Носок вытянула. Получилось идеально. Но внутри всё кипело. «Я знаю, что мелочей не бывает, — думала она. — Я сама так преподавала. Но почему ты орёшь на меня, как будто я делаю это специально?» Она промолчала. Но впервые за долгое время ей захотелось огрызнуться.

***

Она сидела в столовой, жевала курицу с гречкой, повторяла про себя комбинации. Рядом Мила что-то рассказывала про вчерашний фильм. Анна кивала, не слушая. — Ань, ты вообще здесь? — спросила Мила. — Здесь, здесь, — отмахнулась Анна. Доела, пошла в раздевалку переобуться. Достала пуанты — те, что для классики. И увидела. Лента на левом пуанте порвалась. Не узел — сама лента, по ткани. Рваный край смотрелся как насмешка. «Как? — подумала Анна. — Я вчера проверяла. Всё было цело». Она знала, как. Кто-то снова копался в её вещах. Лика или её подруги. Неделю назад пропал пластырь. Три дня назад кто-то переставил балетки — левую и правую местами. А сегодня — порванная лента. Анна сжала кулаки. — Не сейчас, — прошептала она. — Сейчас не время. Она достала иголку с ниткой (всегда носила с собой) и пришила ленту. Криво, второпях, но крепко. «Потом переделаю, — решила она. — Сейчас главное — выдержать». Она не знала, что это была только первая капля. После обеда была репетиция современного номера. Анна разогревалась, делала растяжку у станка, когда почувствовала знакомое жжение на пятке. Мозоль. Старая, зажившая — снова открылась. Она заклеила её пластырем утром. Но после шести часов тренировок пластырь стёрся, отклеился, и рана снова была открыта. Анна полезла в сумку за новым. Пусто. Она обшарила все карманы. Обычно она держала запасную упаковку в боковом отделении. Её не было. «Вчера была, — подумала Анна. — Я видела. Кто-то взял». Она вспомнила, что три дня назад в раздевалке крутилась Женя. Рылась в своей сумке, но стояла слишком близко к вещам Анны. «Не докажешь, — поняла она. — Буду молчать». Она подошла к Миле: — У тебя есть пластырь? — Сейчас, — Мила порылась в сумке, протянула половинку упаковки. — Держи. — Спасибо, — выдохнула Анна. Она заклеила пятку, вернулась к станку. Сделала несколько шагов — пластырь держался. Но внутри закипала злость. «Они хотят, чтобы я сломалась, — думала она. — Хотят, чтобы я сорвалась. Чтобы накричала, чтобы устроила скандал». Она не сорвалась. Но капля, которая упала сегодня, была не последней. Вечером — общеобразовательная школа. Контрольная по русскому. Анна писала, стараясь не думать о порванной ленте, о пропавшем пластыре, о ноющей пятке, о бесконечных тренировках. В середине урока она провела рукой по голове и обнаружила, что пучок растрепался. Шпильки выпали — две, наверное, потерялись ещё утром. Волосы лезли в глаза. — Петрова, вы не на танцах, — сказала учительница. — Уберите волосы. — Извините, — пробормотала Анна. Она выбежала в туалет, перевязала хвост, заколола шпильками, которые нашла в кармане. Получилось неровно, но сойдёт. Вернулась, села, продолжила писать контрольную. Но мысль уже ушла. Она думала о том, что сегодня ей предстоит ещё ночная тренировка. Что завтра будет новый день — с новыми лентами, новым пластырем, новыми мелкими пакостями. «А когда это закончится? — спросила она себя. — Когда я смогу просто танцевать, не думая о том, что кто-то пытается меня сломать?» Ответа не было.

***

Она пришла в академию в одиннадцать. Дядя Коля открыл дверь, глянул на неё с сомнением. — Ты чего такая? — спросил он. — Какая? — Взвинченная. Как граната без чеки. — Всё нормально, дядя Коля. — Не похоже. Анна не ответила. Прошла в зал. Включила свет. Встала к станку. Начала разминку. Но сегодня разминка не помогала. Тело было напряжённым, мысли — липкими, как канифоль. В голове крутилось: порванная лента, пропавший пластырь, растрёпанный пучок, насмешки Лики, крики Галины Сергеевны, бесконечная усталость. «Почему я? — думала она. — Почему я должна всё это терпеть? Я взрослая женщина. Я не должна доказывать тринадцатилетним девочкам, что я чего-то стою». Но она доказывала. Каждый день. Каждую ночь. И сегодня у неё кончилось терпение. Анна выключила свет над станком. Включила музыку на полную громкость — ту самую, быструю, агрессивную, которую никто не должен был слышать. Она решила танцевать не для техники. Не для французов. Не для Галины Сергеевны. Для себя. Она танцевала так, как никогда в этой жизни. Не технично — яростно. Прыжки были высокими, почти нелепыми — она перепрыгивала свой максимум. Вращения — быстрыми, срывающимися в штопор. Падения — громкими, с ударом коленями об пол. Музыка гремела на весь зал. Шаги отдавались эхом по коридорам. Дыхание было тяжёлым, хриплым, как у раненого зверя. Она не скрывалась. Ей было всё равно. Она вкладывала в каждый взмах рук — злость. В каждый прыжок — отчаяние. В каждый взгляд — усталость, которую копила месяцами. «Танцуй, — говорила она себе. — Танцуй так, чтобы они услышали. Чтобы поняли, что ты живая». Она не знала, что её уже слышали. Анна делала прыжок — тот самый, от которого у неё потемнело в глазах месяц назад. Сегодня он получился идеально — высоко, чисто, с правильным вращением. Она приземлилась на одну ногу, замерла, тяжело дыша. И в этот момент сквозь музыку услышала голоса. — Смотри, — шепот, едва различимый. — Я же говорил. — Тише, — второй голос. — Она услышит. Анна резко повернулась к двери. В проёме стояли двое. Не Дима — он сегодня уехал к врачу. Не дядя Коля — он курил на улице. Это были двое мальчиков из старшей группы. Однокурсники Димы. Андрей — высокий, широкоплечий, с вечно весёлыми глазами. И Коля — тот самый, который уговаривал Диму признаться в чувствах. Они смотрели на Анну. Не с насмешкой, не с осуждением. С… восхищением? Испугом? Андрей открыл рот, хотел что-то сказать, но передумал. Анна выключила музыку. Тишина ударила по ушам. — Что вы здесь делаете? — спросила она. Голос был хриплым, чужим. — Услышали, — ответил Коля. — Мы в соседнем зале занимались. Только хотели уходить. И тут… — Что? — Поняли, что не можем уйти. Ты танцевала так… — Андрей запнулся, — так, будто что-то доказывала. Будто билась. Анна молчала. Она не знала, что ответить. Не знала, как объяснить, почему она здесь ночью, одна, с музыкой на полной громкости. — Петрова, — сказал Коля, делая шаг вперёд. — Ты в порядке? Она хотела ответить «да». Как всегда. Но язык не повернулся. — Не совсем, — сказала она вместо этого. Коля и Андрей переглянулись. Потом Коля сказал: — Мы ничего не скажем. О том, что ты здесь. И о том, что видели. — Почему? — удивилась Анна. — Потому что Дима нас предупреждал, — ответил Андрей. — Сказал, что ты ночами занимаешься. И чтобы мы не мешали. Анна почувствовала, как к горлу подступает ком. Дима. Он знал. Он предупредил друзей. Он защищал её даже тогда, когда её не было рядом. — Спасибо, — выдохнула она. — Не за что, — сказал Коля. — Но знаешь что? — Что? — Дима прав. Ты особенная. Я никогда не видел, чтобы кто-то так танцевал. Не ради очков, не ради преподавателей. Ради… жизни. Анна не нашлась, что ответить. Андрей добавил: — Ты, главное, не убивай себя, ладно? А то Дима нас потом убьёт. А он, знаешь ли, когда злится — страшный. Они улыбнулись, развернулись и ушли. Шаги затихли в коридоре. Анна осталась одна. Посмотрела на своё отражение в зеркале — растрёпанную, мокрую, красную, с горящими глазами. «Они видели, — подумала она. — Не те, кто должны были. Не Лика, не Галина Сергеевна. Просто двое мальчишек, которые зашли не в ту дверь». Она не знала, хорошо это или плохо. Но почему-то стало легче. Анна шла по ночной улице. Звёзды светили тускло — апрельское небо было облачным. Она думала о сегодняшнем дне. О порванной ленте, о пропавшем пластыре, о растрёпанном пучке. О том, как она танцевала в ярости, и о том, кто её увидел. «Может, это знак, — подумала она. — Может, пора перестать прятаться». Она не знала ответа. Но чувствовала, что-то меняется. Что тонкая стена, которую она строила между собой и этим миром, дала трещину. И в эту трещину кто-то заглянул. Не враги. Друзья. Может, это было не так плохо.

***

— Она бешеная, — сказал Андрей, сидя на своей кровати. — Не бешеная. Одержимая, — ответил Коля. — Это одно и то же. — Нет. Бешеные ломаются. А она — просто горит. Как факел. Андрей помолчал. — Дима в неё влюблён, да? — По уши, — кивнул Коля. — И теперь я понимаю, почему. — Потому что она танцует как богиня? — Потому что она живая. Настоящая. Не как все эти куклы, которые улыбаются в глаза и строят козни за спиной. Андрей задумался. — Мы будем ей помогать? — спросил он. — Димка попросит — поможем. — А если не попросит? — Тогда просто будем рядом. Не мешать. Смотреть. Коля выключил свет. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Они лежали в темноте. Каждый думал о своём. Но мысли сходились в одной точке — девочке, которая танцевала ночью в пустом зале, как будто от этого зависела её жизнь. Так и было. Наверное.