Танго втроем

      Мой ослик лениво поводит ушками, а я улыбаюсь ослепительно во все тридцать два, стараясь не смотреть тебе в глаза – лишь вскользь, «в общем». Пусть это последнее мое лукавство введет нас обоих в заблуждение, и минута расставания не станет тягостной. Ты тоже улыбаешься, но сдержан, как всегда, плечи расправлены, левая рука за спиной, гордый профиль – прекрасен и чист, словно ангел, лишь горный ветерок вносит в твой облик земное, заигрывая с полами белых одежд.  Был ли я таким же «ветерком» рядом с тобой? Кто займет мое место? Кого ты хочешь, Лань Чжань, если не меня?..       В последнюю минуту стоять напротив друг друга и молчать, не в силах высказать то, что все равно высказать невозможно – изощренная пытка. У меня, как всегда, захватывает дух, но нельзя засматриваться, потому что могу всего этого не выдержать. Слишком поздно, в этот неловкий момент до меня окончательно дошло, что я ухожу, а ты остаешься; что за годы наших странствий и скитаний ты стал для меня совсем родной. Ноги не идут. «Я не хочу уходить, Лань Чжань!» - рыдает немая моя душа.       - Лань Чжань! Я ухожу! – и это то, что я кричу тебе вслух и упрямо усмехаюсь. И все же делаю шаг вперед, навстречу, только мимо тебя. Голова кружится и меня качнуло – случайно задеваю плечом твое, и вдруг слышу сдержанный вздох, движение руки. Ты поворачиваешься, всем существом тянешься за мной, - кажется, тоже не хочешь меня отпускать.       - Вей Ин, - шепчешь растерянно, тепло.              Сердце мое раскололось от боли, рассыпаясь под ноги кровавым прахом, но я шагаю поверх осколков походкой уверенного, счастливого человека и машу на прощанье рукой. Оглянуться нет сил, потому что глаза мои застилает туман и заливают воды всех озер, рек и ручейков Облачных глубин. О, Лань Чжань, Лань Чжань…       - Пока светит солнце и растут деревья – встретимся мы с тобою! – кричу во весь голос, все также, не оборачиваясь, с моей фирменной усяньской усмешкой. От тоски внутренности скручивает в тугой узел, и даже подумать страшно – что я буду делать без тебя? Но ты сказал: у каждого свой путь, значит я должен идти дальше. Разве смею я ослушаться Верховного?..       Тропа ведет в долину, через горы, и где-то там впереди, спустя время, кто знает – где будет мой новый «приют демона», и будет ли вообще? Мучительно хочется оглянуться, но лучше этого не делать. Я спешу, чтоб скорей уйти дальше, ведь ты до сих пор смотришь мне вслед – я физически чувствую это. Вечное проклятье мое, - Второй Нефрит клана Лань - ни уйти от тебя, ни забыть. До встречи Ханьгуан Цзюнь! До встречи Верховный Глава!..       - Прощай, Лань Чжань…- шепчут мои дрогнувшие губы.

***

      - Старейшина вернулся!       - Смотрите! Смотрите! Старейшина Илина!       - Это же ослик Вей Усяня! Смотрите, это точно он!       В каждой деревне и маленьких городках, что встречались на пути Старейшины, его словно ждали – горожане, хозяева чайных и трактиров, одинокие торговцы, смущенные красавицы и странствующие заклинатели. Останавливались поговорить, спросить о чем-то, кто-то старался угостить, кто-то пригласить в свой дом, и каждый просил помощи в чем-нибудь непонятном или неразрешимом. Всегда Старейшина получал отличную плату за все, что делал, и дни напролет был занят. Каждый день с утра до вечера или вразумлял разгулявшихся духов, или исцелял кого-нибудь, или даже обучал дитя.       После долгих лет мытарств, тяжелых обвинений, пережив собственную смерть и переродившись, Вей Усянь неожиданно обнаружил, что мир повернулся к нему лицом, и грех было бы жаловаться на столь безбедное и нескучное существование, если бы не возникли две проблемы. Одна из них – тоска, что в вялотекущей форме присутствовала постоянно, всерьез нападая лишь ночами, а вторая пришла «внезапно» (словно нельзя было предположить!)  – зима.       Если с первой Старейшина худо-бедно стерпелся, то с морозными ночами так просто не договоришься: под открытым небом не перезимуешь, а становиться завсегдатаем постоялых дворов Старейшине не пристало. Пришел момент, когда вопрос встал остро – нужно срочно искать крышу над головой.       О том, какой ему нужен дом, Старейшина раздумывал недолго. В особой роскоши Вей Усянь не нуждался, но и в лачуге жить бы не стал – не то здоровье, не тот статус. Жилище должно было соответствовать простым требованиям и быть достаточно просторным для того, чтобы люди со своими проблемами и просьбами могли приходить к нему, как к Старейшине Илина, заклинателю и просто – как к наставнику и Учителю.       После всего пережитого, сейчас Вей Усянь все чаще стремился к отдохновению от людской суеты, от города, от самих горожан и той роли, что уготовила ему судьба в вынужденном одиночестве, поэтому и не искал себе прибежища в Илине. Жить ему хотелось хоть и неподалеку, но все ж в определенном уединении.       Жилище Старейшины (как он сам его себе представлял), должно было быть мирным логовом, куда можно вернуться при любых обстоятельствах – уставшим, раненым, или пострадавшим от душевных потрясений. Но оно не должно было напоминать пещеру на горе Луанцзан, и ни один из дворцов клановых семейств тоже, в том числе Облачных глубин. Особенно, - Облачных глубин… Он надеялся найти что-нибудь подобное в горах - покинутое жилище монаха или странника.       Почти месяц ходил он по окрестностям – поднимался на горы, спускался в ущелья, бродил по долинам холодных рек и ручьев, но ничего подходящего не находил. Однажды, когда небосклон затянули серые низкие облака, и посыпался снег, Старейшина понял, что больше не может водить за собой Яблочко. Становилось слишком холодно и влажно - ослика стоило оставить где-нибудь в Илине у доброго хозяина, чтобы тот присмотрел за ним до тех пор, пока Вей Усянь не обзаведется крышей над головой.        Он без труда договорился об этом с хозяином исторической чайной, - той самой, где они с Лань Чжанем не раз угощались чаем, и чем покрепче, и в целом – прожили немало незабываемых ситуаций на этом маленьком пятачке илиньской земли, где будто бы по-прежнему жил дух героического, неукротимого прошлого, и до сих пор хранилась частица его разбитого сердца.       Оставив Яблочко доброму человеку, Вей Усянь невольно задержался, спускаясь с крыльца чайной. Обернувшись, в который раз снова оглядел он тот столик - чуть правей от входа, сегодня он был так же свободен, как и тогда. Старейшина «завис» в воспоминаниях на добрую пару минут, затем все же заставил себя отвести взгляд, нехотя повернулся и пошел прочь. Они не виделись чуть больше шести месяцев, но Вей Усяню казалось, что с момента расставания прошли годы. И не было, наверное, ни одного дня с тех пор чтобы Вей Усянь не вспоминал о друге.       Привычка быть все время рядом, принимать решения вместе, действовать вместе, не уточняя, не спрашивая разрешения – удивительно свободное и легкое существование, до боли понятное и счастливое теперь стало лишь дорогим воспоминанием. Старейшина улыбался, воображая при каждом удобном случае – о чем и как промолчал бы Лань Ванцзи, с каким выражением лица произнес бы пару слов в той или иной ситуации.       Несколько раз вечерами, после приличной дозы крепкого напитка, во время прогулок по опустевшим улицам, среди встречных прохожих ему мерещилась фигура мужчины в одеждах цветов клана Лань, и Старейшина, забыв обо всем на свете, бросался вслед исчезающей тени. Позже, опомнившись, он обнаруживал себя в незнакомых уголках Илина, совершенно не понимая, как там оказался.       Досадуя на себя, он ощущал в этот момент еще более острый укол тоски, ему хотелось увидеться с Лань Чжанем сию минуту, и лишь отсутствие возможности подняться в облака на мече неумолимо останавливало порыв. Миллион раз он представлял себе, как однажды достигнет обители Облачных Глубин, взломает ко всем чертям ночную защиту ворот, и… А вот что будет после «и», Старейшина не знал.       Вломиться в цзинши в ночи в самом что ни на есть нетрезвом виде - такая себе «аудиенция». Вряд ли великолепный Лань Ванцзи оценил бы подобную выходку старого приятеля. Заявиться в Облачные глубины без повода, просто потому что истосковался, Вей Усянь не решался, надеясь найти однажды реальный повод. Лишь по слухам, доходящим через горожан, Старейшина узнавал новости из мира бессмертных, и каждый раз сердце его сжималось.       Так однажды он узнал, что в одну из весенних суббот на горе Дафань была тренировочная охота учеников на нечисть, и сам Верховный возглавлял клановые учения. Хозяин чайной с удовольствием рассказывал Старейшине о величии и мощи Верховного Заклинателя, о великолепии и мудрости Бессмертного Лань Ванцзи. И Вей Усянь слушал его так внимательно, словно никогда не слышал ничего подобного.       В другой раз, Вей Усянь сам невольно подслушал разговор о том, что в Пристани Лотоса будет проводиться школа заклинателей, что среди учителей приглашены старшие представители кланов, а от Гусу Лань - оба брата нефрита: Лань Сичень и Лань Ванцзи, и лучший старший ученик клана, - Лань Сычжуй.       Узнав об этом, Вей Усянь не раздумывая собрался было в Юньмэн, но его остановила мысль о брате – глава Цзян вряд ли был бы рад его появлению в Пристани Лотоса, учитывая, что теперь знал всю правду о пересадке Золотого ядра. А третьего случая просто не представилось, - наступила зима, и поиски жилья поглотили Старейшину целиком и полностью.       Блуждая по горам и долинам, вспоминая о «великолепном Лань Ванцзи», Вей Усянь часто раздумывал о том, что ему не хватило смелости открыть свои чувства. В этом он вообще сомневался сильней всего – нужны ли они Второму нефриту – такие? Да и в целом, собственная привязанность к Лань Ванцзи пугала Старейшину, ведь мужчина его возраста способен хорошо понимать и ее природу и глубину.       Сейчас Старейшина знал: Лань Чжань был ближе, чем друг, чем брат, чем его бедная, давно ушедшая любимая сестра, чем все вокруг. Понимание это присутствовало в нем всегда, годами дремало «на дне колодца» сознательного поверхностного веселья, но признать его даже перед самим собой Великому Темному было трудно, несмотря на весь, казалось бы, его бесстыжий «усяньский» характер.       Лишь сейчас, когда Старейшине пришлось долгое время жить вдали от Лань Ванцзи, он смог до конца осознать глубину проблемы. Когда ему пришлось принять ее, как реальность бытия, и тени не осталось от привычной бравады. Ядовитыми змеями в душу вползли неуверенность и сомнения – едва ли не каждую ночь Старейшина стал видеть мучительные сны о Лань Ванцзи, в которых самыми невинными были поцелуи. Сны эти Вей Усянь не мог забыть, даже когда просыпался.       Невольно он думал об этом даже тогда, когда в один из холодных декабрьских вечеров, в предгорье в окрестностях Илина пробирался сквозь лес. Уже отчаявшись набрести на какое-нибудь укрытие, он решил было вернуться в город, чтобы очередной раз снять на ночь комнату на постоялом дворе, как неожиданно вышел к живописному водоему.       Берег озера был кем-то словно специально вычищен – Вей Усянь увидел перед собой узкий каменистый пляж перед водной гладью, в которой ослепительно отражалась луна. Здесь было безветренно и тихо, словно ночью в храме. Место совершенно заворожило Старейшину, и он присел на камень, рассеивая взгляд по поверхности воды, давая отдых утомленным поисками глазам.       В лунном свете чуть западнее того места, где он выбрался из лесу, боковым зрением Старейшина заметил мостки. Сначала он подумал, что ему показалось, да и вставать было лень – ноги только расслабились после долгой ходьбы по горам, однако любопытство пересилило. Потягиваясь, Вей Усянь поднялся, и прошел вдоль воды вперёд по пляжу.       Это действительно оказались заброшенные мостки – возможно кто-то из жителей Илина приходил на рыбалку? Вей Усянь оглянулся вокруг и обнаружил тропу, ведущую вглубь берега, в тень деревьев. Ожидание невозможного столько раз обманывало его и накануне, и сегодня, что Старейшина пошел по тропе скорей по инерции, чем с надеждой действительно что-то обнаружить. Но к огромному изумлению и радости почти сразу перед ним открылся вид на просторную террасу под крышей небольшого дома. Издав изумленное восклицание, Вей Усянь буквально вбежал по ее ступенькам и осторожно отодвинул в сторону раздвижную дверь.       Зрелище, что предстало перед его глазами, поражало: дом был очевидно брошен не больше года, максимум двух лет – вся мебель в нем стояла на своих местах, нигде не было видно сырости или разрухи, но он был полностью опустошен, причем настолько, словно в нем никто никогда не жил, и везде лежал толстый слой пыли. Однако пустота этого дома не казалась пугающей – здесь было настолько тихо и умиротворенно, что Великий Темный ощутил странное волнение, словно в глубине его души что-то напротив – внезапно ожило.       Он прищелкнул языком и прошелся по комнатам – их было всего две: гостиная и спальня. Кухня же, как обычно была отделена от дома, и к ней вела вымощенная дорожка. На восток от кухни еще одна такая же вела к небольшому строению, где Старейшина обнаружил бочку для омовений. Кажется, и жилище и все вокруг было рассчитано лишь на одного человека. На хижину рыболова или охотника дом совершенно не был похож, на жилище монаха или странника тоже, – слишком дорого и красиво все вокруг выглядело.       «Обитель бессмертного? - подумал Старейшина вслух, - Возможно. Но почему брошена?» Вопросов приходило в голову немало, но прямо сейчас ни один из них разрешить не удавалось, и Вей Усянь вновь вернулся в дом, собираясь его как следует рассмотреть.       Мебель была выдержана в тонах темного дерева, но общий тон не создавал ощущения мрачности, к тому же большие окна давали достаточно света. Покрутившись по комнатам снова, Вей Усянь заметил у противоположной стены ширму, за которой обнаружилась узкая деревянная лестница, ведущая наверх. Поднявшись по ней, Старейшина вышел на еще одну, совсем маленькую террасу, расположенную на самой крыше. Внутри террасы имелась калитка, что открывала выход прямо на черепицы, вдоль конька.       С чувством неясного трепета, Вей Усянь вышел на крышу, и осторожно присел на конек, но ничего не скрипнуло, не сдвинулось под ним. «Сколько лет этому дому?» - подумал он, и тут же забыл о вопросе, потому что над его головой и деревьями, что окружали жилище и тропинку, ведущую к озеру, взошла полная Луна. Задрав подбородок к небу, Вей Усянь засмотрелся на завораживающее зрелище.       Он вытянул вперед ноги, скрестив их между собой, и съехал спиной ниже по скату черепичной крыши. Заложив руки за голову, он устроился поудобней, посетовал про себя о том, что все вино, что захватил с собой в дорогу, уже успел выпить, и задумчиво произнес вслух, безотчетно используя «мы» вместо «я»: «Что ж… Здесь мы и будем жить».