«Там, где не боятся клыков»

«Сказки, — я улыбнулась горько и беспомощно, — происходят независимо от того, веришь в них или нет».

«Самое красное яблоко», Джезебел Морган

По миру ходят легенды о сильнейшем заклинателе, что одолел Владыку демонов. Однако битва была настолько жестокой, что из–за травм, полученных в сражении, заклинатель не смог оправиться — и больше его никто не видел. Некоторые полагают, что владыка демонов вовсе не погиб, а лишь бежал, чтобы залечить раны, и теперь ждёт удобного момента для мести. Другие же рассказывают куда более удивительную историю: будто Владыка и заклинатель были друзьями, и после того, как лучший друг его убил, исчез бесследно. Однако, когда случается беда, людям приходит на помощь таинственный человек, смутно напоминающий этого заклинателя — и не один. Но это просто сказки и легенды… Ведь прошло больше трёх сотен лет. Зима в этом году выдалась на редкость холодной, однако ни нечисть, ни монстры не обратили на это никакого внимания — их вылазки продолжались как ни в чём не бывало. Даже в Огненной пустоши, где воздух дрожал от невыносимого зноя, сильнейшие из демонов находили способ выжить. Холод был куда беспощаднее — он убивал без лишних слов. Выматывал до изнеможения, истощал запасы жизненной силы, сковывал движения. Тело переставало слушаться, мышцы деревенели, а те, кто не выдерживал этой пытки, становились лёгкой добычей для тех, кто оказался выносливее. После падения Владыки демонов наступило недолгое затишье. Но вскоре нечисть и монстры, словно проверив границы дозволенного, вновь начала проявлять активность — сперва осторожно, а затем всё смелее. Зима держалась упрямо, не желая сдавать позиции. Снег лежал повсюду: в низинах громоздились высокие сугробы, на открытых полянах искрился лёгкий иней, а на ветвях деревьев оседали хлопья словно дыхание зимы, застывшее на ветках. Вокруг всё было белоснежное, а две фигуры в чёрном сразу бросались в глаза на  белоснежном фоне. — А–Чжи, может, остановимся хоть на минутку? Сил больше нет идти… И замёрз я, между прочим, до костей! — Шаньцзю, не то чтобы устал — просто невыносимо идти в этой гнетущей тишине. — Я же тебя предупреждал: дорога долгая. Чем чаще будем останавливаться, тем дольше доберёмся. Мо Хэ даже не обернулся: он шёл впереди, прямой и сосредоточенный, вслушиваясь не в слова спутника, а в шёпот ветра и хруст снега под ногами. — А–Чжи, Синьчжи, Мо Хэ! Ну же, обрати на  меня внимание! – В его голосе звучала детская обида, и  странно было видеть, как некогда  могущественный Владыка демонов ведёт себя словно капризный ребёнок. — Ты знаешь меня слишком долго, и мы путешествуем с тобой почти всю жизнь. Разве ты до сих пор не запомнил, что я не самый лучший собеседник? Улыбка тронула губы Шаньцзю — он добился желаемого. Ответ пришёл, и это было добрым знаком. Не прошло и четверти часа, как Мо Хэ внезапно замер. Шаньцзю остановился рядом — он тоже чтото уловил: шорох, движение, едва заметное изменение в воздухе зимнего леса. — Ощущаешь? —тихо спросил Мо Хэ. Вопрос был риторическим, но ему жизненно важно было произнести его вслух — словно это могло придать осязаемость тому, что витало в воздухе. В ответ ему кивнули. В воздухе висел тяжёлый металлический запах крови — резкий, въедливый, будто оседающий на языке. Мо Хэ замер, принюхавшись, затем кивнул Дэ Цзэшаню. Мо Хэ переглянулся с Дэ Цзэшанем — тот уже обнажил клинок. Не произнеся ни слова, они устремились вперёд, туда, откуда доносился запах крови, и тишина казалась обманчивой. Аромат крови, острый, как клинок, сгущался в воздухе, становясь всё ощутимее. Ещё шаг — и на заснеженной земле проступили алые капли: следы вели вглубь леса, неровные, прерывистые, словно кто–то раненый покидал это место. Когда они достигли места, перед глазами открылась небольшая деревня, скрытая от глаз прохожих. Белоснежный снег, ещё минуту назад казавшийся нетронутым, теперь был обагрён кровью. Алые пятна расползались по поверхности, пропитывая землю, словно сама природа пыталась поглотить следы случившегося. Мо Хэ замер. Дэ Цзэшань сжал кулаки, молча глядя на следы трагедии. Мо Хэ замер, не в силах сделать шаг. Перед ним на снегу лежали тела: молодые девушки и парни, взрослые мужчины, павшие, защищая свой дом, и женщины, чьи пальцы всё ещё сжимали крохотные ладошки детей. Дэ Цзэшань сжал кулаки, его дыхание участилось. Но поразило их не только это. Их взгляду открылись более десятка тел — каждое размером с чжан, или больше. Они принадлежали цюнци. Даже мёртвые, они казались огромными: длинные хвосты, когтистые лапы, головы с клыками, торчащими даже в смерти. Роскошная шерсть — рыжая с пепельно дымчатым отливом — теперь была измазана кровью, а местами слиплась от неё тёмными клочьями. Мо Хэ молча склонил голову, почтительно, а затем поднял глаза на Дэ Цзэшаня. Пусть он и не принадлежал к этому виду, но такая смерть жестока и ужасна для любого живого существа. Мо Хэ присмотрелся к ближайшему телу: одна лапа неестественно вывернута, крылья смяты и частично вырваны с клочьями шерсти, а в остекленевших глазах застыло что–то похожее на удивление. Будто зверь не успел осознать, что его жизнь оборвалась. Мо Хэ невольно задержал дыхание, заметив глубокие борозды на земле рядом с телом — следы когтей, вцепившихся в почву в последней попытке удержаться или атаковать. На шее цюнци зияла рваная рана, из которой кровь успела стечь, впитаться в снег и образовать тёмную корку. Поблизости валялся обломок кости, возможно, часть крыла. Мо Хэ медленно выдохнул, чувствуя, как в груди поднимается тяжесть. Он знал, что цюнци — свирепые и опасные создания, но сейчас перед ним были не чудовища, а просто мёртвые звери, погибшие в бою. Он на мгновение склонил голову, почти неосознанно отдавая дань уважения павшим, а затем обернулся к Дэ Цзэшаню: — Кто бы их не убил, он опасен, — тихо произнёс он. — Нам стоит быть осторожнее. Пошли отсюда. Стоило им отойти на несколько шагов, как Мо Хэ снова замер, напряжённо прислушиваясь. Ветер доносил лишь скрип снега под ногами да далёкий крик какой–то зимней птицы — больше никаких звуков. — Что такое? Убийца вернулся? — Шаньцзю уже был готов снова схватиться за клинок, но Мо Хэ жестом остановил его. — Подожди. Хочу кое–что проверить, —тихо произнёс он, вглядываясь в очертания дальнего тела цюнци. Шаньцзю удивлённо взглянул на друга, но послушно пошёл следом. Мо Хэ приблизился к самому дальнему телу цюнци — оно лежало иначе, чем остальные: не распластанное, а слегка свёрнутое, будто зверь пытался что–то укрыть под собой. Мо Хэ осторожно приблизился, оценил положение туши и без особых усилий приподнял массивное крыло. Под ним, прижавшись к земле, лежал маленький тигрёнок. Его шерсть была пепельного оттенка, и лишь изредка проступали рыжие пятна — то на кончике левого уха, то на хвосте, почти незаметные на фоне общей серо–дымчатой окраски. Тело зверька едва заметно вздымалось в такт прерывистому дыханию, словно каждый вдох давался ему с трудом. Глаза тигрёнка боролись, чтобы не закрыться, но он усердно старался держать их приоткрытыми — в мутном взгляде читались и боль, и упрямое нежелание сдаваться. Одно ухо было рассечено: по краю виднелась запёкшаяся кровь, кое–где смешавшаяся с грязью и снегом. Бок кровоточил: сквозь растрёпанные волоски сочилась алая капля, медленно скатывалась по пепельной шерсти и падала на снег, оставляя крошечное багровое пятнышко. Лапки подрагивали — он всё ещё пытался отползти подальше от опасности, даже находясь в ослабленном состоянии. Малыш напрягал горло, пытаясь рычать, но вместо грозного звука выходило лишь слабое шипение, прерывающееся судорожными вдохами. Шаньцзю ахнул: — Он жив? Мо Хэ присел на корточки, осторожно коснулся шеи зверька. — Да, — прошептал он. — Едва дышит, но жив. Смотри: он ранен, но не смертельно. — Он оглянулся на застывшего в изумлении Шаньцзю: — Цюнци защищал его до последнего. Видишь, как он лёг? Крылом прикрыл, телом заслонил. Даже после смерти не отпустил. Думаю, это его родитель. Мо Хэ замер, затаив дыхание. Он опустился на колени рядом с тигрёнком и осторожно протянул руку. Тот на мгновение замер, будто ожидая удара, но не попытался увернуться — сил на сопротивление уже не осталось. — Тише, — тихо произнёс Мо Хэ, едва касаясь пальцами окровавленной шерсти. — Я не причиню тебе вреда. Тигрёнок слабо дёрнул ухом, словно пытаясь разобрать слова. Его бока вздымались всё реже, дыхание становилось прерывистее. В глазах, уже почти закрытых, мелькнуло что то похожее на надежду — или просто последняя вспышка сознания перед тем, как тьма окончательно поглотит его. — Что будем с ним делать? — Шаньцзю спросил, хотя в душе он уже знал ответ. Мо Хэ задумчиво посмотрел вдаль, туда, где лес смыкался с серым зимним небом.— Выходим обратно. Мы не можем оставить его здесь. К счастью, тигрёнок восстанавливался быстро, и его присутствие ничуть не обременяло Мо Хэ и Шаньцзю. Хотя, строго говоря, никаких твёрдых планов у них и не было — лишь смутное намерение найти безопасное место, где можно передохнуть. Через месяц малыш уже уверенно стоял на лапах, с любопытством обнюхивал вещи путников и даже пытался игриво кусать край плаща Шаньцзю, будто забывая, что совсем недавно едва не погиб. Он прыгал вокруг, ловил снежинки пастью и забавно подпрыгивал, пытаясь добраться до алой ленты в волосах Мо Хэ, когда тот склонялся над ним. Тигрёнок явно выделял даоса: любил находиться рядом, тёрся о его ногу, мурлыкал, когда Мо Хэ гладил его по голове. При этом он периодически шипел на Шаньцзю — не злобно, а скорее настороженно, — и всякий раз старался встать между ним и Мо Хэ. — Мне кажется, он ревнует тебя ко мне, — усмехнулся Шаньцзю, наблюдая, как тигрёнок, едва он приблизился, снова выгнул спину и зашипел. — Иначе я не понимаю, почему ты у него в любимчиках, а меня он будто бы недолюбливает. — Не говори глупости, — улыбнулся Мо Хэ, осторожно почесав тигрёнка за ухом. Тот тут же замурлыкал и ткнулся носом в ладонь. — Он просто играется. Хотя в глубине души Мо Хэ немного льстило, что малыш уделяет ему больше внимания. Он вспомнил, как тот дрожал, едва дыша, под крылом погибшего цюнци, и как они с Шаньцзю по очереди согревали его у костра. Теперь же это был живой, игривый зверёк — любопытный, немного дерзкий, но доверчивый. Шаньцзю хмыкнул, достал из мешка сушёное мясо и протянул на ладони: — Ну–ка, храбрец, попробуй это. Тигрёнок настороженно принюхался, сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он всё ещё косился на Шаньцзю с опаской, но голод пересилил. Осторожно, почти церемониально, он взял кусочек с ладони, тут же отбежал на пару шагов и принялся с аппетитом его жевать, поглядывая на обоих людей. — Видишь? — подмигнул Шаньцзю. — Когда ты даёшь ему лакомство, он сразу же бежит к тебе! Мо Хэ рассмеялся, наблюдая, как тигрёнок, доев угощение, всё равно вернулся к нему и ткнулся мордочкой в сапог, требуя ласки. — Он просто ещё не понял, какой ты добрый, — ответил Мо Хэ, осторожно почесав тигрёнка за ухом. Тот тут же заурчал и потянулся, выгибая спинку. — Дай ему время. В конце концов, я тебя принял, несмотря на то, кто ты есть. Шаньцзю улыбнулся на эти слова, и в этой улыбке проступило что–то непривычно мягкое, почти уязвимое. Пусть многие и считали Синьчжи суровым или даже безэмоциональным — с каменной маской на лице и взглядом, способным остудить пыл любого спорщика, — но он знал правду. «Он никогда не пройдёт мимо человека в беде, — подумал он с тёплой улыбкой. — Или не совсем человека». Словно в подтверждение этих мыслей тигрёнок, забравшись на колени к Мо Хэ, начал неуклюже умываться, то и дело поглядывая на Шаньцзю с осторожным любопытством. Его пепельная шерсть с рыжими пятнами лоснилась в свете костра, а маленькие ушки то поднимались торчком, то прижимались к голове — будто он пытался понять, о чём говорят эти двое. — Знаешь, — тихо произнёс Шаньцзю, глядя на зверька, — я раньше думал, что доброта — это слабость. Что нужно быть жёстким, чтобы выжить. Но после знакомства с тобой я поменял и переосмыслил многое. Теперь я вижу это иначе: доброта — как клинок. Если она безрассудна, то сломается при первом ударе. Но если она осознанна, то станет острым оружием — не для нападения, а для защиты тех, кто в этом нуждается. Ты всегда судил только по поступкам, а не по слухам. И не верил, что кто–то рождается злым. Мо Хэ улыбнулся, осторожно поглаживая тигрёнка за ухом. Тот на мгновение замер, затем громко заурчал и ткнулся мордочкой в ладонь. — Именно поэтому ты и здесь, рядом со мной, — сказал Мо Хэ. Шаньцзю хмыкнул, но в глазах его мелькнуло что–то похожее на благодарность. Он протянул руку, и тигрёнок, поколебавшись, подошёл ближе, позволяя погладить себя по мягкой пепельной шерсти. — Ладно, — усмехнулся Синьчжи. — Похоже, мы оба нашли себе подопечных. Мо Хэ тихо рассмеялся: — И похоже, они нас тоже выбрали. Тигрёнок, окончательно осмелев, запрыгнул на плечо Шаньцзю и, устроившись поудобнее, закрыл глаза, явно собираясь вздремнуть. Двое друзей переглянулись и одновременно улыбнулись. В глазах Шаньцзю мелькнула тёплая улыбка.— Ладно, пусть будет так. Но в следующий раз я его сам покормлю — и посмотрим, кто станет любимчиком. Когда цюнци исполнилось десять лет — ровно столько, сколько он путешествовал с Мо Хэ и Дэ Цзэшанем, — он смог обрести человеческую форму. Это произошло на рассвете: первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, окрасив небо в золотистые тона, а зверь замер посреди поляны, словно прислушиваясь к какому–то внутреннему зову. Трансформация началась с крыльев: они медленно растворились в воздухе, оставив после себя лишь мерцающие искры, которые закружились вокруг него, будто светлячки. Затем шерсть втянулась в кожу, тело вытянулось, плечи распрямились, а черты лица заострились. Тигр издал низкий, протяжный рык — не от боли, а словно прощаясь со звериной сущностью. Его фигура задрожала, словно мираж над горячей землёй, контуры расплывались и перестраивались, а воздух вокруг заискрил от магической энергии. Через мгновение на месте огромного тигра стоял юноша. Высокий для своего возраста, стройный, с чёрными волосами, и острыми чертами лица. Глаза сначала были алыми, но через мгновение приобрели глубокий тёмный оттенок — почти чёрные, с едва заметной янтарной искрой в глубине зрачков. Он сделал шаг вперёд, пошатнулся, инстинктивно выставил руку, чтобы удержать равновесие, и всё–таки устоял. Юноша медленно поднял ладони к лицу, разглядывая пальцы, провёл рукой по волосам, затем резко вдохнул, будто впервые по–настоящему ощутил воздух. На губах его появилась неуверенная, но искренняя улыбка. Мо Хэ и Дэ Цзэшань переглянулись. Теперь они поняли: их спутник — не просто необычный тигр, а яогуай, обретший силу после долгих лет странствий и испытаний. Мо Хэ сделал шаг вперёд и осторожно положил руку на плечо юноши: — Ты всё тот же, кого мы спасли у снега, — мягко сказал он. — И неважно, в каком облике. — Се Юньци. Это моё имя. Звук собственного голоса, произносящего имя, отозвался в груди странным теплом. Он повторил про себя: «Се Юньци». Да, это было его имя — не кличка, не прозвище, а то, что принадлежало только ему. Мо Хэ замер на мгновение, затем на его лице появилась незаметная, но искренняя улыбка.— Се Юньци… — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Прекрасное имя. Оно тебе прекрасно подходит. Не успел он опомниться, как Дэ Цзэшань хлопнул его по спине, стараясь скрыть волнение за нарочитой бодростью: — Ну что ж, Се Юньци, теперь официально: ты больше не наш хвостатый друг, а полноправный член команды. Хотя, — он хитро прищурился, — хвост и крылья в запасе всё равно оставь. Вдруг пригодятся! Юноша рассмеялся снова, на этот раз чуть смущённо, но всё так же звонко. Несмотря на изменения, между ними не возникло проблем. Наоборот, их связь стала только крепче: Се Юньци больше не был просто тигрёнком, который прятался за спинами своих защитников, — теперь он был полноправным спутником, учеником и другом. Даос поднимался каждый день в час Кролика, когда первые лучи солнца окрашивали небо в оттенки розового и оранжевого. Он будил сонного и слегка ворчливого яо, затем выходил на поляну. Се Юньци —сонный, взъерошенный, появлялся неизменно готовый к тренировке. — Опять так рано? — ворчал Юньци, потягиваясь и зевая во весь рот. — Неужели нельзя начать хотя бы на час позже? В час Дракона, например? Мо Хэ лишь мягко улыбался в ответ: — Час Кролика — время пробуждения энергии ян. Самое подходящее время для начала дня. К тому же, — в его голосе была слышна усмешка, — кто знает, может, сегодня ты наконец научишься правильно держать меч. Се Юньци фыркнул, но в глазах его блеснул азарт: — А если научусь — вы признаете, что я уже не просто «пушистый ученик»? — Посмотрим, — Мо Хэ протянул ему деревянный меч. — Сначала покажи, чему научился вчера. Но тренировки с мечом — совсем другое дело. Когда в руках оказывалось оружие, всё вокруг словно замирало. Оставались только он, клинок и противник. Чувство свободы, которое охватывало его в эти моменты, было ни с чем не сравнимо. Адреналин, появлявшийся в процессе, заставлял сердце биться чаще, а кровь — быстрее бежать по венам. Азарт, желание превзойти себя, отточить каждое движение до совершенства — вот что по настоящему вдохновляло Се Юньци. Каждый день он совершенствовался. Становился лучше. Пусть в тренировках ему не удавалось одолеть Мо Хэ и Дэ Цзэшаня, но он был ещё молод — и ему было куда расти дальше. Се Юньци понимал: поражение — это не конец, а начало. Каждый пропущенный удар, каждая ошибка учили его чему–то новому. Он запоминал, как двигается Мо Хэ — плавно, словно река, но с внезапной силой водопада: в одном движении сочетались текучесть и мощь, мягкость и решимость. Как Дэ Цзэшань использует не только меч, но и обманные движения, заставляя противника раскрыться, — его тактика напоминала танец хищника, который сначала усыпляет бдительность, а затем наносит точный удар. Дэ Цзэшань, будучи тоже яо, учил его сражаться не только как с человеком, но и с демоном. — Запомни, — говорил он, отбрасывая клинок в сторону и переходя к рукопашному бою. — Демоны не будут соблюдать правила. Они используют любую уловку и силу, чтобы тебя одолеть. Юноша кивал, впитывая каждое слово. — А теперь давай ещё раз, но попробуй предугадать мой следующий ход до того, как я его сделаю. Используй не только глаза, но и что там у яогуаев вместо интуиции? — Дэ Цзэшань был на удивление прекрасным учителем. — Обострённые чувства, — усмехнулся Се Юньци, вставая в стойку. — Вот именно! Покажи мне, на что способен настоящий яогуай. Юноша закрыл глаза на мгновение, прислушиваясь к окружающему миру: шелесту листьев, дыханию наставников, биению собственного сердца. Его обаяние пыталось почувствовать любые изменения в противнике. Он понял, что должен объединить оба подхода — то, чему его учил Мо Хэ, и то, чему обучал Дэ Цзэшань. «Инь и ян, — подумал юноша. — Гармония и хитрость. Спокойствие и внезапность. Они не противоречат друг другу — они дополняют». Когда он открыл глаза, в них уже не было растерянности — только сосредоточенность и готовность учиться. Он поднял меч и кивнул: — Я готов. Он сделал глубокий вдох, позволяя энергии наполнить его, и пошёл в атаку — не слепо, а осознанно, сочетая плавность движений с неожиданными сменами темпа. Се Юньци, помимо тренировок, любил отвлекать Мо Хэ, когда тот начинал читать скучные трактаты. В такие моменты юноша словно превращался в озорного тигрёнка — юркий, неугомонный, полный энергии. А не в грозного и опасного цюнци. Однажды Мо Хэ углубился в древний свиток о циркуляции энергии ци, аккуратно водя пальцем вдоль строк. Се Юньци бесшумно подкрался сзади, затем резко выпрыгнул. Даос даже не вздрогнул — лишь слегка приподнял бровь: — Юньци, если ты хочешь, что то спросить, просто спроси. Не обязательно пытаться охотиться на меня.— Но так веселее! — рассмеялся юноша. — К тому же ты уже третий час смотришь в эту бумажку. Глаза устали, небось? — Наедине с Мо Хэ он мог позволить себе небольшие шалости. И рядом с ним, ему не обязательно говорить на вы. Мо Хэ вздохнул, закрыл свиток и улыбнулся: — Хорошо, ты победил. Пять минут отдыха. Но потом продолжим — и ты мне перескажешь, что я только что читал. Се Юньци скорчил гримасу, но всё равно обрадовался маленькой победе. Постепенно тигрёнок вырос во взрослого крупного и мощного тигра. Его крылья окрепли, отливая в лучах солнца пепельным серебром с рыжими всполохами — словно закатное небо. Могучие лапы оставляли глубокие следы на влажной земле, а клыки, что раньше любили грызть одежду даоса и бывшего Владыки демонов, теперь предпочитали добычу покрупнее: лесного кабана, горного козла или даже молодого оленя. Но по вечерам он всё так же приходил к костру — уже не просто тигр, но и не совсем человек. В облике Се Юньци, изящного парня двадцати пяти лет, угадывались звериные черты: в походке — та же мягкая, пружинистая грация; в глазах — янтарный блеск, мерцающий в отблесках пламени; в улыбке — намёк на клыки, когда он шутил или радовался. Ростом он практически доставал до Мо Хэ, но ему всё равно не хватало нескольких сантиметров. Осанка выпрямилась, шаг стал твёрдым и лёгким, а взгляд — внимательным и проницательным, словно он и в человеческом облике сохранял звериную чуткость. Он иногда непроизвольно потягивался всем телом, как тигр перед сном, а пальцы слегка изгибались, будто вспоминая когти. Они так конечно же были. Просто он втягивал их, находясь рядом с тем, кто ему действительно важен. По вечерам, сидя у костра рядом с Мо Хэ и Дэ Цзэшанем, он закрывал глаза и прислушивался к себе. Где–то глубоко внутри урчало тихое мурлыканье — то самое, что звучало, когда он, крошечный тигрёнок, прижимался к тёплому боку даоса. Юноша улыбался и слегка наклонял голову, подставляя её под привычную ласку. И в этот миг не было разделения: он был и человеком, и зверем — единым целым. — Я же говорил, что ты его любимчик, а ты мне не верил! — Конечно же Шаньцзю ничего не имел против того, что цюнци предпочитал быть ближе к другу. Но на эту тему постоянно хотелось шутить. По мере взросления чувства Юньци стали глубже, а стремление проводить время с Мо Хэ — настойчивее. Он искал возможности остаться с ним наедине всё чаще. Желание касаться его, прежде едва заметное, теперь стало почти осязаемым — тактильный голод усиливался с каждым днём. Он ловил себя на том, что всё чаще ищет предлоги, чтобы остаться с ним один на один. Прежде смутное желание прикоснуться превратилось в почти физическую тягу: ему не хватало его близости, каждого мимолётного касания, взгляда — всего, что связывало его с ним. Ревность к Дэ Цзэшаню, что некогда был близок с Мо Хэ, заиграла с новой силой — едва уловимо, но настойчиво. Юньци вдруг поймал себя на том, что чуть внимательнее прислушивается к его рассказам, чуть пристальнее всматривается в выражение лица, когда речь заходит о прошлом, что он провел со своим другом. И хотя он старался не показывать вида, где–то внутри шевельнулось что–то колючее и беспокойное. А глядя на то, как эти двое идут рядом, непринуждённо перебрасываясь словами, используют личные имена, которые он не мог произнести вслух, как они улыбаются друг другу легко и естественно, Юньци почувствовал, как внутри всё сжимается от острой, колючей ревности. Их лёгкость, их общая память, невидимая нить между ними — всё это будто кричало: «Ты здесь лишний». Он невольно сжал кулаки, стараясь унять дрожь в пальцах и не выдать обуревавших его чувств. Когти появились сами собой, прорвав кожу на пальцах, и алые капли крови упали на землю, оставляя тёмные пятна. Мо Хэ и Шаньцзю остановились, почувствовав кровь. — Что–то случилось? — Они спросили одновременно, и в каждом голосе было слышно беспокойство. — Ничего, просто задумался и как–то потерял контроль. Простите. Пойдёмте дальше? Шаньцзю кивнул, ведь с самим такое иногда случалось, когда он вспоминал прошлое. Только вот Мо Хэ ни на каплю не поверил словам Юньци, но решил, что тот расскажет, когда придёт время. Рана быстро затянулась, оставив после себя легкое раздражение на коже. Состояние Се Юньци с каждым днём менялось и не в лучшую сторону. Раздражительность, невнимательность. Иногда тёмные круги под глазами свидетельствовали о бессонных ночах. Мо Хэ замечал это с тревогой. Во время тренировок юноша то и дело срывался: огрызался на замечания, пропускал очевидные атаки, а однажды в сердцах швырнул тренировочный меч в дерево. — Юньци, — спокойно произнёс даос, — что тебя терзает? — Ничего, — буркнул тот, отворачиваясь. — Просто устал. Шаньцзю, наблюдавший со стороны, тихо заметил: — Усталость — это одно. Но ты весь на взводе, будто внутри тебя что то рвётся наружу. Се Юньци стиснул кулаки, но промолчал. В его глазах мелькнуло что то дикое, почти звериное — и тут же погасло. Шаньцзю пытался с ним поговорить, но Се начинал быстро выходить из себя, рычал и совершенно перестал контролировать клыки, когти или алые глаза. Поэтому яогуай бросил затею и вернулся к другу. — Попробуй ты с ним поговорить. Ты же у него в любимчиках. Иначе ещё попытка — и он меня захочет убить. Мо Хэ кивнул, не отрываясь от заваривания травяного чая. — Он не хочет причинить тебе вред, — спокойно произнёс даос. — Просто его разум слегка затуманен. Он поднялся, взял чашку с дымящимся чаем и направился к Се Юньци, который сидел в своей комнате, сжимая и разжимая кулаки. Когти то появлялись, то исчезали, а глаза горели тревожным алым светом. — Юньци, — мягко позвал Мо Хэ, протягивая чашку. — Выпей. Это успокоит дух и поможет вернуть контроль. Юноша поднял взгляд, зарычал, но затем, словно узнав наставника, слегка расслабился. — Я… не хотел… — хрипло произнёс он. — Знаю, — Мо Хэ сел рядом. — Расскажешь, что с тобой происходит? В ответ он упрямо покачал головой. Этот вопрос снова пробудил раздражение, и Се Юньци ощутил, как внутренний барьер, который он так старательно выстраивал, начинает рушиться. Он стиснул зубы, пытаясь совладать с собой. — Дыши, — его голос был тихим, но твёрдым. — Глубоко и ровно. Вдох и выдох. Давай же. Вместе со мной Он словно читал его мысли, видел, как он борется. Се Юньци боялся разочаровать е го больше, чем потерять контроль над собой. Мысли метались, но он заставил себя последовать его совету — вдох… выдох… И в этот момент что - то внутри сломалось. Он схватил лицо Мо Хэ руками и поцеловал — отчаянно, будто просил прощения за всё, что не мог сказать словами. Он замер на мгновение, затаил дыхание и только когда тот ответил, вздохнул с облегчением, чувствуя, как напряжение покидает тело. Жар и дрожь охватили тело — Юньци невольно прижался ближе, позволяя себе раствориться в этом мгновении. Его губы были тёплыми и настойчивыми, но в то же время — осторожными, будто он всё ещё боялся переступить невидимую черту. Мо Хэ ответил на поцелуй — сначала нерешительно, едва уловимо, а затем всё смелее, отпуская барьеры, которые так долго возводил между ними. Се Юньци почувствовал, как последние остатки напряжения покидают его. Он медленно отпустил его лицо, провёл ладонью вдоль шеи, ощущая, как под пальцами бьётся тонкая жилка — часто, взволнованно. Дыхание Мо смешалось с его дыханием, и в этой близости вдруг не осталось места тревожным мыслям, давним страхам и сомнениям, терзавшим его столько дней. Юньци чуть отстранился, чтобы взглянуть ему в глаза — и замер. В его взгляде было столько невысказанного: и страх, и надежда, и та самая уязвимость, которую он так тщательно скрывал. На мгновение ему показалось, что он видит его насквозь — всего, без масок и притворства. — Ты… — начал он, но голос дрогнул. Юньци совершенно не ожидал, что его не отвергнут. Что его чувства могут быть взаимны. Мо мягко коснулся его губ пальцем, призывая к молчанию. Слова сейчас были лишними. Вместо этого он обнял его, прижал к себе так крепко, будто боялся, что он исчезнет, растворится, как утренний туман. Се опустил голову ему на плечо, вслушиваясь в ритм его сердца — теперь он бился ровно, спокойно, в такт с его собственным. Где–то вдалеке доносились голоса, шелест листьев, но для них двоих мир сузился до этого мгновения, до тепла их тел, до ощущения, что наконец–то всё встало на свои места. Он тихо вздохнул, улыбнулся — впервые за долгое время по–настоящему свободно. — Вот теперь дыши. Просто дыши. — Голос Мо Хэ был как всегда спокоен, то в нем была слышна улыбка, и забота. Он улыбнулся в ответ, зарылся пальцами в е го волосы и наконец позволил себе расслабиться полностью. Впервые за много дней он действительно чувствовал, что может просто быть здесь — рядом с ним, без тревоги, без страха разочаровать. Просто быть. По миру ходят легенды о сильнейшем заклинателе, что одолел Владыку демонов. Истории эти также рассказывают, что великий заклинатель вместе с Владыкой демонов борется со злом. Но новые слухи, появившиеся совсем недавно, гласят, что заклинатель смог подчинить себе Владыку демонов, но и самого мощного и опасного цюнци, но что из этого правда, ни одной душе неизвестно.