somebody, catch my breath

Смерть никогда не дается легко — Юнхо католик, и знает, что страшно не умирать, а жить так, что до покоя тебя за чертой не допустят. Никто не провожает его душу, не смывает с нее грешное словами, когда он погружается в воду с головой, запрещая себе всплывать, даже когда легкие начинает раздирать изнутри, а виски взрываются пламенем. Умирать — больно, вода попадает в дыхательные пути, руки бьют по керамике, тщетно пытаясь за что-то уцепиться. Перед глазами полыхает, и когда он их распахивает, жжет так, будто он не под водой, а в пустыне. Он должен бояться, но пугает до дрожи только мысль о том, что даже это — не поможет. За агонией последует передышка, но глаза он откроет вновь на смятой постели в ненавистном пыльном номере, где ничем, кроме затхлости, не пахнет. Юнхо умирает — Юнхо не должен быть здесь — Юнхо провел тут так много времени — странно, что имя свое помнит — как же больно, ему никогда не было так больно, когда это место, наконец, его отпустит — ему было пять, когда он выпал из лодки, не умел еще плавать, и тогда тоже было больно, больнее всего тогда, когда очнулся в больнице, увидел, как смотрела на него мама — было больно, когда протянул руку, чтобы до ладони Минги дотронуться, а тот ее отдернул — больно, они заметили вообще, что его больше нет — больно, что, если его больше вообще не будет? Ничего, кроме имени, он не вспоминает, когда из черноты его выдергивает в реальность тусклого, слабо освещенного подвала, и он не узнает ничего, но облегчение бьет по страху, когда он понимает, что на стенах — совсем не надоевшие до тошноты и разбитых костяшек обои. Юнхо думает — я существую, я не исчез, я вернулся, но никого нет рядом, чтобы за него порадоваться. *** Все не так — он поднимается наверх, и его шаги отдаются гулко в пустоте подвала. Тело не слушается, каждое движение мурашками расползается по нервам, с трудом выходит поднять руку. Ничего странного, он умер, он убил себя, он умирал так долго, что никогда этого забыть не сможет. Ничего странного — за одним адом приходит еще один, и где бы он ни оказался, настоящего тут не больше, чем в отеле, в котором он провел бесконечность. Ничего странного — лишь бы вспомнить, был ли он кем-то, кроме пустой, выжженной оболочки. У него есть имя — значит, наверное, вспомнит. *** Потолки такие низкие, что он может дотянуться до них ладонью. Хонджун не поднимает на Юнхо глаз, когда тот заходит в комнату, так и сидит, уставившись в стену, качая головой в такт музыке, которой нет в этой реальности. Из колонок, стоящих перед ним, доносится только оглушительная шипящая тишина. Тишина шепчет — боже, просто дай себе расслабиться. Тишина смеется — что ты за капитан, если тебя бросила вся твоя команда. Тишина врет, но Юнхо не может открыть рта, чтобы сказать ему об этом. Он касается плеча Хонджуна, и по нему пробегается бит трека, расплываясь внутри сознания — быстрый, цепляющий, полный жизни, не в пример бесцветному лицу Хонджуна и серым стенам. Юнхо отдергивает руку, пока его не затянуло туда насовсем. Юнхо не хочет отдергивать руку. Но он идет дальше. *** Сонхва сжимает и разжимает кулак, заполняя комнату скрежетом кожи. С ним что-то не так — в том, как он сидит, как держит себя, как холодно его лицо, как остры его скулы, как расставлены в стороны ноги. Он поворачивает голову, когда Юнхо проходит рядом, и в воздухе растекается тихое змеиное шипение. — Видишь? — спрашивает Сонхва. Его голос хриплый, как старая пластинка, которая слишком долго пролежала без дела. Он протягивает к Юнхо руку, показывая ему кровоточащий камень, пульсирующий на его ладони. Глаза Сонхва становятся влажными, когда он улыбается. — Правда, красиво? Юнхо не отвечает ему, но его обдает изнутри холодом. Под кожей Сонхва что-то шевелится, темным пробегается по венам, а рот изнутри кажется почерневшим. — Им можно быть красивыми, — бормочет Сонхва, вновь сжимая в кулаке камень. — А мне можно? Теперь-то мне можно? Ковер под ногами Юнхо вздымается, когда что-то проползает между его ног и исчезает за дверью. Сонхва бьет мелкой дрожью, а глаза распахиваются, когда он начинает беззвучно плакать. — Это неправильно, — выдыхает Сонхва. Слезы стекают по его щекам, бледным и бесцветным. — Это все неправильно. Я должен был быть рядом. Юнхо-я, что происходит? У Юнхо нет для него ни жалости, ни ответов. Ковер вздымается вновь, когда что-то пробирается к креслу, заползает в свободную штанину, и Сонхва вздрагивает, меняясь в лице, прижимает ладонь к груди, пачкая пиджак кровью. — Что ты здесь делаешь? — тянет Сонхва мелодично, голову к плечу наклоняя, манит его пальцем, широко улыбаясь. — Иди сюда, на свое место, ты так устал носиться без привязи. Юнхо понимает, что с Хонджуном ему повезло, тот не успел очнуться. Юнхо понимает, что его оболочка — и не его вовсе, когда против своей воли подходит к креслу. Колени подгибаются, больно бьются о пол, а Сонхва запускает пальцы в его волосы, прижимая к бедру его голову. — Скажи, любишь меня? Любым любишь? — допытывается Сонхва, а лицо его дергается, то становясь мягким и ласковым, то жестким и холодным. Он сжимает хватку, пачкая зажатые в его руке пряди, прижимает Юнхо к себе сильнее. — Почему ты не отвечаешь? Юнхо не знает, хочет ли он, чтобы Сонхва его отпустил, потому что боль помогает чувствовать себя лучше. Боль напоминает, откуда он пришел. Боль дает надежду, что есть еще что-то от настоящей жизни. Сонхва прав — ему спокойнее, когда он ничего не решает. Но он все равно выпутывается из его хватки, когда Сонхва обмякает на кресле и перестает шевелиться, пустым взглядом вперед уставившись. Змеиное шипение становится громче, но Юнхо уходит раньше, чем оно успевает его заметить. *** Есан лежит на ковре, смотря в потолок, что-то считает. Его волосы выцвели, из темных став совсем белыми, глаза потемнели, впали. — Шесть — бег на месте кажется движением, ловко они тебя взяли, ты ведь ничего не меняешь, хочешь быть собакой, глупый цыпленок, думаешь, если станешь, то он к тебе вернется? Он тебя даже не слышит, даже если с тобой будут лаять миллионы, это все понарошку, почему я один это вижу? — Есан морщится, разводя в стороны пальцы. Глубоко вздыхает, и его грудная клетка проваливается вниз, не сразу вновь наполняясь воздухом. Юнхо останавливается рядом с ним, но опять не может издать ни звука. — Три, три, так хотел быть один, что навсегда один остался, пожалел сразу, я видел, ты пожалел, — бормочет Есан, смотря на него стеклянными глазами. — Ты знаешь, что ты ушел первым, ты знаешь, что остальные ушли следом? Я не смог, пытался, и вот я здесь, смотрю за ними, ты что, тоже видишь? Юнхо кивает с трудом, голова не слушается. Есан расцветает весь, широко улыбаясь. — Хорошо, — говорит он, — может, они тоже увидят. Иди дальше, пока можешь, это место все забирает. Юнхо думает, что понимает, о чем он. Юнхо думает, а Есан говорит вслух его мысли: — Я скучал по тебе, выбирайся наружу. — Ха, — восклицает Есан, смеясь. — Почему ты думаешь, что есть куда выбираться? Юнхо не помнит, но держится за это чувство, отказывается им делиться. Есан продолжает смеяться, когда дверь за его спиной закрывается. *** — Если так, то, — мурлычет Сан, растянувшись на черном блестящем столе, — ты меня не бросишь. Если так, то — вместе, навсегда. Друг до самого конца, а конец — его не будет, разве не прекрасно? Юнхо чудится у его ног черное чудовище, но оно прячется в тенях, не показывается, только сверкают иногда снизу два огромных зеленых глаза. Сан жмется щекой к глянцевой поверхности, разглядывая свое отражение. — Юнхо, ты знаешь, что я тоже умер? — спрашивает Сан, и только так Юнхо понимает, что он его заметил. — Но я не против. Здесь мы вместе. Ты поэтому ушел? Чтобы быть вместе? Минги ушел за тобой следом почти сразу. Где он? Сан толкает к нему что-то, и ладонь Юнхо сжимается вокруг воздуха. Он чувствует холодную поверхность стекла под пальцами. Слышит, как перестукивают в стакане кубики льда. За его спиной начинают шуметь голоса, рокот разговоров, слишком тихих, чтобы можно было слова расслышать. — Ты ушел без него? — спрашивает Сан, и голоса становятся громче. Тени сгущаются, большой черной кошкой подбираясь к ногам Юнхо. — Он ушел без тебя? Юнхо хочет сказать, что не понимает, но эта боль слишком знакомо отдается под ребрами. В глазах Сана вспыхивает паника, и стакан в руке Юнхо становится обжигающе горячим, а потом лопается. Осколки, невидимые глазу, впиваются в кожу, распарывая ладонь до сухожилий. — Уен меня не бросит, — говорит Сан враждебно. — Нас тут нет друг без друга. Юнхо знает, что Уена тут нет. Ирония в том, что Уен за следующей дверью. По его спине проезжаются когти, распарывая ткань жакета. Юнхо сбрасывает его, оставляя на блестящем полу комнаты, и сбегает отсюда, оглушенный чужими пересудами. *** — Не думай о смерти, — вздыхает Уен, обнимая его со спины. Юнхо моргает, и сквозь залитую солнцем комнату на секунду проступают пустые серые стены. Это странно, но тут так тепло, так уютно, все наполнено любовью. Уен — спокойный, тихий, непривычно умиротворенный. Гладит его плечо, подбородком уткнувшись в макушку. — Думай о жизни, Юнхо, — продолжает Уен, и что-то в этой фразе кажется Юнхо неправильным. Он должен вспомнить, что, но Уен щипает его за щеку, стоит ему попытаться отстраниться. — Не надо, Юно-я. Поверь мне, не надо. — Не надо что? — получается спросить у Юнхо, и он понимает, насколько пересохшие, саднящие у него губы. — Чего ты добился, когда умер? — фыркает Уен, царапая его голову. Свет такой яркий, что в глазах болеть начинает. Уен звучит раздраженным, злым, когда продолжает. — Это ты все начал, а теперь опять хочешь испортить? Юнхо дергается вперед, не давая ему в себя вцепиться, оборачивается. Подбородок у Уена весь в темных пятнах — кровь, Сонхва его волосы кровью перемазал, а у Уена глаза красным светятся, ярко, неправильно. — Сядь на место, — просит Уен, и Юнхо пригвождает к полу, но он отказывается сдаваться. Уен думает, это больно? Он не умирал, наглотавшись воды, Юнхо такое не останавливает. — Я ничего не наделал, — взвивается Уен под его мрачным взглядом. — Во мне нет ничего, кроме любви, видишь? Он показывает ему свое предплечье, пульсирующее красным, и улыбается ласково. — Видишь? Видишь? Красные нити складываются в розу, но Юнхо зажмуривается, вслепую подбираясь к выходу. Уйти отсюда сложнее, чем из других комнат, но Юнхо знает, что его ждет по ту сторону, и поэтому изо всех сил старается. *** Минги мерно, спокойно дышит, развалившись на кресле. Что бы ему ни снилось, он не выглядит счастливым, но Юнхо все равно боится его касаться. Под влажными разводами на столе, рядом с упавшим в номере отеля вторым стаканом, ему мерещились глаза, которые ничего, кроме сожаления, к нему не испытывали. Юнхо так многое ему нужно сказать, но это место опять забирает у него речь, опять забирает у него волю. Минги дергает рукой ворот рубашки, втягивая воздух сквозь зубы — неужели, почуял? Проснись, думает Юнхо, посмотри на меня. Даже если видеть меня не хочешь. Он узнает, что страшнее то, что Минги по нему скучает. Так сильно, что не дает обдурить себе голову. — Это же не ты, — выдыхает Минги, с ног до головы его оглядывая. В его голосе столько скорби. — Тебя я похоронил, Юно, тебе не стоило так заявляться. Юнхо хочет сказать, что вернулся, что он настоящий, что он ни о чем так не жалел, как о том, когда… Зачем? Сделал то, что сделал, но что он сделал, почему они все говорят, что он умер? Юнхо может только стоять напротив, вытянув вдоль тела руки, и у него даже не выходит ему улыбнуться. — Надеюсь, тебе хорошо там, куда ты ушел, — говорит Минги, вставая и подходя к нему вплотную. — Надеюсь, ты на меня больше не злишься. Я никогда не злился, думает Юнхо, но даже не может распахнуть губы, когда Минги коротко, судорожно его целует, а потом сгребает его плечи в ладони, роняя голову, и плачет. — Я должен был сказать тогда, да? — бормочет Минги, а у Юнхо все внутри разрывается на части, но как бы он ни хотел, пошевелиться он не может. Смех Есана гулко отдается в голове, звенит колокольчиками. Минги садится на пол у его ног, вытирая глаза, дергает ворот снова, отрывая пуговицы. — Все равно не могу дышать, — сипло говорит Минги. — Я заслуживаю, наверное. Нет, нет, нет, бьется у Юнхо в голове, и он хочет дотронуться до его головы, хочет обнять, хочет сам расплакаться. Его палец дергается едва заметно, но Минги этого не замечает. Он очень долго не может уйти из этой комнаты. *** — Я просто пошел не туда и не за теми, — вот и все, что говорит ему Чонхо, смотрящий в окно. — Я и правда ужасно об этом жалею. *** Юнхо не сдается — было бы слишком просто сдаться. Может, они правы, и это он виноват в том, как все кончилось. Он не помнит, и это единственное для него спасение. Он достает их понемногу, одного за другим, видит по их лицам, по запавшим кругам под глазами, что время кончается, но вырывает у проклятого пространства свободу воли, шаг за шагом, касание за касанием. Ему больно, но ничего не сравнится с тем, что он чувствует, когда думает, что у него ничего не получится. Хонджун трясется от паники, стоит ему выглянуть за пределы своего цветастого мирочка, совсем на себя старого не похожий, он не хочет возвращаться, слишком боится, что опять не справится. Сонхва каждого из них метит ядом, ждет, когда от него отвернутся, жаждет. Юнхо просто подставляет щеку. Есан не вмешивается, со стороны наблюдая, но Юнхо видит по его глазам, что он считает, что это бессмысленно. Сан не выходит из своей темной комнаты. Юнхо все равно оставляет дверь к Уену открытой. Чонхо ни с кем не разговаривает, но все чаще приходит, садится рядом. В его взгляде нет узнавания, но дымка на его глазах понемногу рассеивается. Минги бьет его, и Юнхо удается поднять ладонь, чтобы остановить его кулак. Минги так убежден, что он — не тот Юнхо, что его разочарование помогает Юнхо продавить правила комнат чуть дальше. Ударить его в ответ. Хонджун, как очнувшись, встает между ними, не давая им драться. Сонхва, как очнувшись, помогает ему, ловя руку Минги в замахе. Сан показывается в проеме, привлеченный криками, и лицо его искажается, когда он видит свет, когда он видит, на что они все похожи при этом свете. Уен моргает, и алый свет в его теле выбирается наружу яркой вспышкой. Юнхо не знает, что будет дальше, но он уже умирал однажды, и больше для него это не больно и не страшно. А потом он приходит в себя. А потом они приходят в себя тоже.