Amor vincit omnia

***

Илья скучающе дергал тончайшую ниточку, обернутую вокруг мизинца. Она опасно натягивалась, создавая давление на кожу, и резко спадала на парту, скручиваясь в неровные линии, когда он разжимал пальцы. У линии никогда не было конца, сколько бы метров Илья ни пытался накрутить на мизинец: она покрывала его полностью, как моток ниток, и стекала вниз, исчезая между мирами. Одноклассница шикнула на него, когда Илья особенно сильно натянул нить у основания пальца. Он вопросительно уставился на неё. – Не делай так, твоему соулмейту будет больно. – Почему? Она посмотрела на него как на полоумного. Ее собственная линия была аккуратно накручена и завязана в симпатичный бантик у основания. – Если я дерну тебя за волосы, это будет приятно? – Нет, – он качнул головой, и те самые волосы, светлые и блестящие, упали ему на лоб. – Но так соулмейт поймет, что я о нем думаю. – Если дергать достаточно долго, то соулмейт тебя возненавидит. Она фыркнула, отвернувшись от него, и продолжила писать с доски. Илья задумчиво посмотрел на упавшую нить, ничем не выделяющуюся среди других похожих. Как соулмейт мог его ненавидеть, раз они еще не встретились? И как бы он нашел конец нити, если бы не держался за начало, постоянно накручивая и натягивая свою часть? Какой глупый совет, подумал он в тот день и попытался растянуть нить в очередной раз. Она поддалась, дрожаще выгнулась тончайшей линией. Илья, испугавшись, отпустил ее в тот же момент и больше не трогал. Он еще вспомнит их разговор.

***

Красная нить может истончиться и путаться, но никогда не порвется. Илья закатил глаза от банальности фразы, и взор его упал на собственную ладонь. Ему это не грозит. К средней школе нить утолщилась и стала похожа на леску, прочную, словно рыболовную. Илья упорно продолжал дергать ее у края и ждал одного: реакции. На форумах он начитался историй, что нить имеет свойство отзываться на прикосновения и показывать направление в сторону соулмейта. Илья часами наблюдал за поведением нити, как за диким зверем. Он дразнил ее, иногда сдавливал пальцами, причиняя боль. Потом, словно опомнившись, гладил ногтями, накручивая нежно на все пальцы и вверх по запястью. Но отпуская, каждый блядский раз, он только разочарованно поджимал губы, когда нить бестелесно свисала вокруг запястья без всякого отклика. Словно никакого соулмейта и не было. Может, так оно и было, но Илья отказывался сдаваться в самом начале. Пусть нить безвольно болталась на его мизинце, не тянула и не шептала чужим голосом приятные слова, Илья был готов подождать. В конце концов Илья юноша, его судьба, возможно, еще не родилась. К 19 годам красная нить увеличилась настолько, что стала больше похожа на шнурки от его новой пары Баленсиаг. Она фантомно натирала кожу на руках, оборачиваясь вокруг и болтаясь от нечего делать. Свободная и почти живая, Илья надеялся, что она явлалась отражением характера соулмейта. На праках подчас он страдал из-за этого. Нить мешалась, пусть ее никто больше не видел, но Илья чувствовал. Она загибалась вокруг клавиатуры, скользила по коврику, путалась под локтем и мешала нормально стрейфиться. Илья бесился, дергал нить, желая причинить боль невидимому человеку на том конце. На буткемпе Нико заметил: – Твой соулмейт строптивый. Илья, проигравший из-за него раунд, только огрызнулся, по-детски дуясь: – Или просто долбоеб. Нико развернул его стул к себе и стянул с левой руки черный рукав. Илья не видел нити, которая там располагалась, но заметил полоску тейпа вокруг предплечья. – У тебя травма? – нахмурился он, уже думая о худшем. – Я креплю к тейпу свою нить, так она не мешается. Илья проследил за чужой рукой. Тейп отклеился, пальцы ухватились за что-то невидимое под ним, накручивая на запястье. Картина выглядела до-смущающего интимно, поэтому Илья отвернулся поскорее к монитору. Рука горела на месте соприкосновения, впервые за долгое время отдавая реакцию. Он накрыл мизинец ладонью, нежно поглаживая подушечками пальцев красную нить. Нить продолжала крепнуть, как крепла их незримая с соулмейтом связь. Илья не находил этому рациональных причин. Красный шнур ощущался по настоящему тяжелым, игнорировать его было невозможно. Илья надел на него пару бусин, обвязав вокруг запястья. Кончик всегда был приклеен к локтю, и он привык носить рукав, повторяя за Николой. Илья заметил маленькую странность после возвращения на Родину. В первые же сутки нить будто ожила, развеваясь на ветру. Она тянула его, как реверсивный компас на юг. Илья с детским восторгом следовал за ней, гуляя по улочкам Москвы. Как под гипнозом он все шел и шел, не замечая дороги, ведомый собакой-поводырем, пока не забрел в тупик, и осознал: соулмейт-то рядом. Пусть не в одном с ним городе, но он ощутимо ближе, чем раньше. Магия момента рассеялась в миг. Тогда Илья сжал шнурок между пальцев, словно маленькую змейку, и спрятал в карман толстовки. Он брел до дома с тяжелым сердцем и ледяными руками. Впервые Илья задумался о том, кем мог быть его соулмейт. Парень это или девушка? Из какой семьи? Что им нравится? Как они отреагируют на его путь киберспортсмена? Илья был еще так молод, полон надежд и мечтаний. У него в планах парочку побед на Бластах и обязательно один Мажор с Нико. Это так много и мало одновременно. Не рано ли для соулмейта? Он уронил руки, отпуская нитку-шнур болтаться по ветру и слабо тянуть его куда-то назад в неведомый город в неизвестное место к знакомому-незнакомцу. Все каникулы дома он просыпался в духоте от кошмаров, что нить начинает его душить, а Илья не может ее порвать – ведь связь неразрывна и вечна. Его тянуло все время вниз, к югу и чуть западнее, но Илья научился игнорировать слабый звон в ушах и легкое прикосновение к руке – его соулмейт совсем не умел выбирать правильное время. Все изменилось в Далласе. Он летел на турнир другим человеком, уже обновленным: новая команда и игроки, воссоединение с Нико, легендарный тренер, многообещающая сцена. Пусть это был их третий турнир, Илья не до конца привык к динамике в команде и чувствовал в игре скованность и неуверенность. Даллас должен был все изменить после двух поражений в финале подряд. Нить сходила с ума, болтаясь на пальцах, билась об тело и становилась почти материальной. Стюардесса запнулась об нее во время обхода, и Илья, краснеющий, сбивчиво извинялся перед девушкой, до боли прижимая нить к бедру. Никто раньше не мог даже коснуться его нити, что было правильно – соулмейт для каждого священная тайна. Но связь крепла и полнела, набиралась сил и выходила за всевозможные рамки. Вставляя наушники в уши, Илья подумал, что вскоре нить может стать видимой всему миру, и не останется у него никаких секретов. Теплый воздух бил ему в лицо, когда он спускался по трапу, тормошил волосы, но нить тяжелым грузом волочилась по земле. Илья смотрел на нее: пылающе красную, похожую на вену, и вдруг почувствовал, что она дернула его в сторону. Он едва не потерял равновесие, неуклюже замирая, схватившись за ручку чемодана. Нико подошел ближе, заглядывая ему в лицо. – Ты в норме? – Да, братан, просто не выспался. Нико сжал его предплечье, поддерживающе потрепал по волосам, портя прическу. Илья был благодарен ему за драгоценные секунды спокойствия. Нить перестала тянуть, словно кто-то наконец отпустил ее. Стало возможно дышать. Он шел рядом с Нико, отвлекая его и себя от мысли, которая била тревогу и приносила иррациональный восторг: соулмейт где-то рядом, совсем близко, только руку протяни. Илья много раз представлял их первую встречу. Порой это было что-то стереотипно-киношное: под ночным звездным небом или на одной вечеринке, когда случайно пересекаешься взглядами и больше не смотреть. Иногда он думал, что встреча будет случайной, где-нибудь в метро или на улице, когда толпа спешит на работу, а мир вокруг замирает. Фантазия у Ильи была богатой, а времени для размышлений – целых двадцать лет – было более чем предостаточно. Но, словно по закону подлости, ни одной фантазии не суждено было увидеть свет и сбыться в реальности. Как там Танос говорил: реальность полна разочарований? Вот, так-то оно и было. Илья просто увидел его спину: черная футболка с ником molodoy и числом 20 под. Короткие волосы, блестящие в свете прожектора. Он узнал его. Трудно не, когда трансфер Данила в Фурию последний месяц обсасывали все паблики так же, как его собственный в Фальконс. Данил обернулся и улыбка, неровная и дерзкая, застыла на лице и медленно скривилась в гримасу. Нить между ними превратилась в прочный канат. Илья чувствовал себя циркачом, лавирующим над пропастью, когда шел вперед без права выбора. Мир, как в сказке, в раз перестал существовать, но ему так только казалось. Данил дернул его за локоть в ближайшую комнату для персонала, пряча их тайну от посторонних глаз. – Привет, – на выдохе произнес Илья, не зная куда деть руки и что делать. Он смотрел во все глаза на чужое прыщавое лицо, на глаза-бусинки, на щеки, на сухие губы и в груди было странно. Не любовь с первого взгляда, без фанфар и фейерверков, а слабый морской прибой. – Привет, – без энтузиазма ответил Данил. Он совсем не выглядел счастливым. Не выглядел даже разочарованным личностью Ильи. Илья в мельчайших деталях представлял их первую встречу так часто и дотошно, но совсем не придумал, что сказать при встрече, кроме глупого приветствия. Они уже знали друг друга – заочно, по словам других, но знали. – Эм, не хочешь встретиться? После турнира, например. Мы м-могли бы погулять или, там, я не знаю… – Он нес чушь, не совсем понимая, что предлагает, но тишину между ними хотелось заполнить хоть чем-то, даже собственным голосом. Данино лицо было совершенно непроницаемым. – Нет. Я не хочу с тобой встречаться. – Даня сделал шаг назад. Мизинец заныл от тупой боли, но Илья смотрел только на своего соулмейта. Тщательно выстроенный мир рушился по кускам, ошметками падая под ноги. – Я не хочу тебя видеть, Монеси. Забудь об этом и живи дальше. Рука метнулась вперед, ухватилась за чужую ладонь быстрее, чем Данил успел сбежать. Они оба вздрогнули от касания – общая нить скрутилась в толстый жгут и в то же мгновение разжалась пружиной. – Объяснись, – попросил Илья. Вышло жалко, а не напористо. Все кипело уже от гнева, когда радость от встречи улеглась на дне его души. Даня попытался выдернуть ладонь, но сделал лишь больнее. Его нить наверняка жгла также сильно, пробирая до самых костей. – Говори. Данино лицо покраснело от усилия еще больше. Кожа нагрелась. Было так больно. – Я ударю тебя, если не отпустишь. – Скажи, в чем дело. Даня замахнулся, сжимая кулак. Илья зажмурился, подставляя щеку, но своей ладони не разжал. Секунда. Громкий вскрик. И пустота: в груди, в руке, в комнате. Он обернулся на распахнутую дверь, в коридоре мелькнула черная футболка с двадцаткой на спине. Илья в дрожащим выдохом сполз по стене, прижимая ладонь к груди, туда, где было сердце. Нити почти не было видно. Она сжалась под давлением, истончилась до толщины волоса, побелела, будто после сотни стирок. Стала невзрачной и блеклой, отвергнутой и ненужной. Илья с горечью погладил самый кончик, привычным движением наматывая на палец – осторожно и нежно, как делал это в детстве, когда думал, что его соулмейт не тупой баран. Раньше это движение успокаивало. Он смотрел на нее и не мог поверить в реальность произошедшего. Их прочная связь, бывшая для него якорем, истончилась в еле заметную паутину. Когда-то она душила его, тянула стальным тросом и дарила надежду. Илья растил ее, верил, уже любил. Вся его жизнь и стремления, детство и юность, вера в то, что где-то там его обязательно примут со всеми минусами. Его вторая половина. Она уместилась бы в игольное ушко.

***

Илья ждал его. Он искал с ним встречи с намерением поговорить, но натыкался на глухую стену. Писал ему во всех соцсетях, получая холодное молчание в ответ. Даня бегал искусно, так тщательно прятался, и только линия, как компас, всегда указывала Илье, что Даня рядом – в одном отеле, одной стране, на одной земле. Время, что разлучило их, играло Илье на руку, он изучал Даню издалека. Смотрел за ним в столовой, на экране трансляции, на игровую модельку в игре. Они стояли вместе на сцене, и тогда единственное о чем он мог думать – это скрепляющая их мизинцы железная цепь, которую видят только они. Даня закрывал глаза, красные от напряжения, отворачивался, показывая прямую спину, и никогда не смотрел на свою нить. – Почему ты не сдашься? – спросил его однажды Нико, когда они сидели в номере отеля, и Илья в тысячный раз проверял телефон в надежде на ответ. – Потому что я не могу. – Можешь, ты можешь отпустить. Связь поблекнет, а ты забудешь об этом, и все: никаких проблем. Илья закрыл глаза и представил, как нить рвется. Просто – раз, и все. Два конца падают на пол, сворачиваются кольцами, как мертвые змеи. Вот она, долгожданная свобода, которую ему обещал Нико. Никто больше не тянет его за мизинец, не душит по ночам, не мешает играть. Он может жить своей жизнью, завести обычные отношения, забыть про соулмейтов как про страшный сон. При этой мысли ему стало так холодно и одиноко, что Илья поежился от мурашек, пробежавших по затылку. Нет, он не хотел свободы. Он хотел обратно свою толстую красную нить, даже если она натирала ему кожу, отвлекала, путалась под ногами. Даже если соулмейт смотрел на него с первобытным ужасом. Потому что без нити Илья не знал, есть ли еще смысл в его жизни. – Я не хочу забывать. Нико вздохнул, откидываясь на спинку кресла. Его собственная связь, кажется, не приносила ему грандиозных проблем и не устраивала истерик. Они почти не говорил о соулмейтах, но те крохи информации, что Илья узнавал, только подтверждали это. Это было что-то личное, что-то, что Нико хранил глубоко внутри. – Ты мучаешь себя, – сказал он наконец. – И соулмейта тоже. – Я знаю. – И что будешь делать? Илья посмотрел на свою руку. Нить, все еще тонкая, слабо светилась в полумраке номера. Она казалось мертвой, но Илья надеялся, что сможет разбудить связь. – Буду ждать, – сказал он. – Столько, сколько потребуется. Нико ничего не ответил, только покачал головой. Эту тему они больше не поднимали.

***

– Уходи, – крикнули ему, но плотная дверь поглотила звук и вышло нечеткое шуршание. Илья прислонился к деревянной поверхности посреди коридора с непоколебимой решимостью ночевать на полу, если его соулмейт будет упираться дальше. Нить, теперь она и правда подходила под это слово, тащилась по ворсистому полу и блестела под желтоватым светом ламп. Он молчал, потому что говорить было нечего. Потому что все уже сказал и хотел заставить говорить другого. На полу было зябко, Илья последние сутки не мог заставить себя согреться. Руки мерзли, грелки еле помогали. В груди стало пусто. Наверное так ощущается смерть наяву. Илья погладил тоненькую паутинку на мизинце, совсем еще блеклую. Не исчезала она насовсем, потому что не могла. Данил наверняка пытался – и порвать и отрезать. Теперь он понял, что значили редкие колющие боли в боку и на руке. Илью начинало подташнивать, когда он только думал об этом. Ему попался отвратительный мудак в пару, но уже ничего не попишешь. От усердия он дернул нить слишком сильно. В дверь ударили то ли ногой, то ли кулаком. Голова Ильи марионеточно дернулась, то движение продолжились. – Сука, не трогай! Больной! Кто тут еще больной, подумал Илья, но руку опустил. Наверное, Данилу было также неприятно, как и ему. Было бы славно узнать, зачем Даня так с ними поступает. В дверь снова ударили. От злости, может. На себя или на Илью? Лучше бы на себя, так будет проще и легче. Задумавшись, он пропустил щелчок дверного затвора, и от потери опоры приземлился спиной на пол, ровно к чужим ногам. Как иронично. Даня наклонился над ним, хмуря брови и кривя лицо. Илья видел, как тяжело ему давалось изображать ненависть. – Вставай и уходи. – Нет. – Ты хочешь, чтобы все узнали, что ты валяешься в моем номере словно угашенный? – Мне плевать, – для уверенности Илья сложил руки на груди. – Как ты меня уже заебал, – растерянно обронил Даня и взял его за лопатки, затаскивая в номер. Данил пошел закрывать дверь, пока Илья, не теряя времени, сел на чужую смятую кровать и огляделся. Бардак в комнате был образцовый: разбросанные шмотки на тумбочке, в открытом чемодане, на кровати. Раскиданные полотенца на полу, рядом лежал пакет с проводами и только рюкзак с аппаратурой заботливо стоял возле двери, застегнутый на все замки. – Поговорим? – Нам не о чем разговаривать, – отрезал Даня, не подходя к кровати. Он встал у стены, и Илья не стал это комментировать. Мало-ли еще разорется и снова убежит. – А как же… – Нить на руке висела как бедный родственник на празднике жизни, потерявшая былой лоск. Печальное зрелище. Они были калеками, изуродовали сами себя. И зачем? Даня отвел взгляд. – Стыдно смотреть? Это твоя вина. Соулмейт поджал губы и нахмурился снова. Видно было, что он боролся с собой, хотел остановить. От чего? – Мне жаль, – наконец произнес Даня, и это звучало искренне. Честно. – Но я не могу дать тебе то, что ты хочешь. – Почему? Даня молчал. Сжался у стены, как брошенный маленький котенок. Связь гудела, пищала, искрила, но тоненько и слабо. Илья встал и подошел к нему, не раздумывая. – Все решаемо, – попытался он. Рука, живущая своей жизнью, легла на Данино плечо. – Отойди, пожалуйста, – задушено прошептал Данил. – И ты опять убежишь. – Я не убегаю, – возразил Даня слабо, не пытаясь стряхнуть чужую руку. Может, сколько бы он не пытался отрицать, ему все же было необходимо чужое присутствие. Илья бережно обхватил его другой рукой, запирая между собой и стеной в тесном пространстве. – Я тебя поймал. Чужие плечи расслабились. Даня опустил голову Илье на ключицы и зафырчал как ежик. – Я не убегаю, – повторил он, одежда заглушила звук. Илья замер, надеясь на продолжение, и оно последовало: – Я защищаюсь. Данины руки смяли его бело-зеленую джерси, вцепившись мертвой хваткой. Илья неуверенно провел по его напряженной спине, не совсем понимая границ дозволенного. – От меня? – спросил Илья. Качание головой, черные волосы щекотали ему шею. – И это тоже. Он взял Данино лицо в свои ладони, поднимая к свету. Глаза у его соулмейта блестели, словно два алмаза. – Расскажи мне. Даня смотрел на него снизу вверх, и в его глазах боролись два человека: тот, кто хотел оттолкнуть, и тот, кто смертельно устал держать оборону. – Ты не захочешь этого слышать. – Захочу. – Ты не понимаешь... – Так объясни. – Илья провел большим пальцем по его скуле. Даню парадоксально хотелось касаться, держать в своих руках. Даня зажмурился. Его пальцы, все еще сжимавшие джерси Ильи, разжались, но только для того, чтобы снова сжаться – на этот раз на его запястьях, будто он боялся, что опора исчезнет. – Ты знаешь, что бывает с теми, кто теряет соулмейта? – спросил он глухо. – Я читал об этом. Нить сереет и ты теряешь воспоминания о соулмейте. – Да. Связь умирает, и ты сам умираешь вместе с ней. Даня открыл глаза, и в них была такая боль, что Илья физически ощутил ее – как удар. Он прижал Даню к себе, обхватил так крепко, как только мог. Тяжелое дыхание щекотало ему кожу на шее, Илья с трудом стоял на ногах. – Мои родители были соулмейтами, – продолжил Даня, и голос его стал жалким и влажным. Илья прижался к Дане, чтобы не зареветь самому. – Идеальная пара. Они понимали друг друга с полуслова, никогда не ругались. Раньше у нас дома всегда стоял свежий букет цветов и мама светилась от счастья. Я верил, что соулмейты – это чудо. Илья молчал. В горле встал ком. Он подвел их к кровати, усаживаясь рядом. Даня склонил голову, спрятав лицо за волосами. Он больше не пытался убежать, вместо этого тонкая, но прочная нить будто связала их руки вместе, и подарила этот момент единения. – А потом отец нас предал. – Даня горько усмехнулся. – Собрал вещи и навсегда ушел к чужой женщине, с которой его ничего не связывало. Помню, как он сказал, что устал. Что связь – это не благословение, а проклятие, и он больше не хочет быть проклятым. Он замолчал, и Илья слышал, как тяжело ему дается каждое слово. – Не рассказывай, если не хочешь, – просит Илья. – Нет, я должен хоть с кем-то поделиться. Знаешь, – он сгреб ладонь Ильи в свою, поворачивая ладонью вверх. Тонкая линия вилась вокруг пальца, Даня впервые коснулся ее, и нить засветилась, возвращая себе естественный красный цвет. Стало разом легче дышать. – Мне жаль, что я так с тобой поступил. Но я видел, как мама умирала у меня на глазах. Она перестала улыбаться, краситься, выходить из дома. Иногда на нее нападало уныние и апатия, тогда я сидел возле кровати и кормил ее с ложки. Редко, но она возвращалась к жизни, могла сходить куда-то, тогда тень отца исчезала из нашего дома и все казалось, как раньше. – Я очень похож на отца, – вдруг сказал Данил, вцепившись в Илью мертвой хваткой. Его руки похолодели, стали влажными и скользкими. Даня выставил свою ладонь рядом с Ильей, и он заметил красные пятна на чужом мизинце. – Мама часто вспоминала об этом, когда ей было плохо. В такие моменты она меня не очень любила. – Что она сделала? Илья накрыл его ладонь, прижался к ней губами, поцеловал каждый палец, задержавшись на мизинце. Даня едва ему улыбнулся, принимая ласку. – Нить нельзя отрезать, но можно ли ее сжечь? Илья замер. Медленно отстранился, заглядывая в Данино пустое лицо. – Что? – одними губами спросил он. – Она пыталась нас сжечь. Мою нить и свою связь. Поднесла зажигалку к пальцу и сказала, что избавит меня от боли. – Даня покачал головой, горькая усмешка отразилась на лице, но в ней было столько отчаяния. – Ничего не вышло, как видишь. Я все еще здесь. Илья обнял его, не зная, что сказать. Да и как здесь подобрать правильные слова, существуют ли они. Даня с готовностью ответил, приникая к телу вплотную. Они свалились на одеяло, запутались в простыни, но никто из них не отстранился. Они замерли, как котята, прижавшись друг к другу в поисках утешения. Подходящих слов не было, но Илья попытался. – Я рад, что ты здесь. – Спасибо, – пробормотал Данил ему в футболку. – И я не твой отец. Даня фыркнул. – Нет, ты на него не похож. – Он задрал голову, всматриваясь в лицо Ильи. – На мою маму, кстати, тоже. Время, как в тупом фильме про романтику, снятом корейцами в слоу-мо, замерло между ними и нависло Дамокловым мечом. Все-таки, подумал Илья, опираясь на локоть и нависая над Даней, он рад, что встретил своего соулмейта. – Пойдешь со мной на свидание? Не как соулмейт, а как парень, который мне нравится. Даня посмотрел на него долгим взглядом, и в его глазах расцветала надежда, как росток, пробивающийся сквозь асфальт. Даня облизнул губы, теперь он казался живым. Илья с колотящимся сердцем осознал, что хотел бы его поцеловать. – Пойду. Илья с благодарностью прижался к чужим губам, чувствуя, как Даня улыбается в поцелуй. Это того стоило.