Месяц без имени.

Я не должен был быть в том баре. Три года туда не заходил. Но у меня было выступление через две недели, первый нормальный концерт за долгое время, и владелец согласился обсудить детали только лично. Я думал, что справлюсь. Запах виски ударил в лицо ещё на пороге, но я сказал себе: "Содовую, только содовую". Я выпил содовую. А потом заказал двойной бурбон. Он стоял передо мной двадцать минут. Я смотрел на него, как на змею. Он гипнотизировал меня и я знал: один глоток, и я снова тот, кем был. Тот, кто просыпался в незнакомых местах и собирал свою жизнь по кускам. Я уже взял стакан, когда она села напротив. "Тяжелый день?" спросила она. Я посмотрел на неё. Обычный вопрос, но в её исполнении он звучал иначе. Не как попытка залезть в душу. Как будто она действительно хотела узнать ответ. "Тяжелая жизнь", ответил я. И сам удивился, что сказал это вслух. Она кивнула, будто понимала. Потом подозвала официанта и заказала два яблочных сока. "Давай представим это чем-то покрепче" и подмигнула мне. "Расскажи мне что-нибудь", сказала она, когда стаканы поставили на стол. И начал говорить. О мечтах, о том как они разбивались и переставал создавать новые. О том, что музыка перестала быть моим воздухом и стала способом выжить. И напел ей песню, которую никогда никому не показывал. Про человека, который упал на дно колодца и долго смотрел в чёрную воду, а потом поднял голову и увидел, что даже оттуда видно небо. Она слушала так, будто эти слова были единственными в мире, которые имели значение. Мы просидели до закрытия. Я не выпил тот бурбон. Когда мы вышли на улицу, я достал жетон анонимных алкоголиков. Маленький серебряный круг, который я носил три года как талисман. Она хитро улыбнулась и забрала его у меня."Ты не сможешь потерять то, что я сохраню". Её звали Лиза. Она приходила на каждую репетицию. Садилась на старый диван в углу, который обычно никто не занимал, потому что он просиженный и пахнет пылью. Она приносила с собой кофе в бумажном стаканчике и просто слушала. Не давала советов. Она улыбалась, когда ей нравилось, и молчала, когда я пытался врать нотами. Однажды я спросил: "Ты вообще разбираешься в музыке?" "Я разбираюсь в том, что честно", ответила она. Я написал для неё четыре песни за месяц. Это больше, чем я написал за два предыдущих года. Не она просила, я не мог не творить. Она же просто была. Сидела на том диване, а слова приходили сами. Я думал, что влюбляюсь. Я боялся этого. В последний день она сказала: "Я уезжаю. Не ищи меня". Я спросил: "Я сделал что-то не так?" Голос дрожал. Я ненавидел себя за это. "Ты сделал всё так", ответила она. "Было нужно чтобы ты услышал сам себя. Я всего лишь зеркало. Ты был готов споткнуться, а я подставила плечо. Теперь если упадёшь, вставай. Я уже показала тебе, куда смотреть." Она поцеловала меня в щёку и ушла. Я не побежал за ней. Я сел за пианино и сыграл ту самую первую песню, про колодец и небо наверху. А потом заплакал. Я не пил после её ухода. Ведь я не мог потерять тот жетон, которого у меня нет. Я назвал песню "Месяц без имени". Критики сказали, что это моя лучшая работа. Они не знают, что я крал каждую ноту из её молчания. Я иногда думаю: почему она ушла? Может, испугалась чувств. Может, у неё был кто-то ещё. Может, я был просто экспериментом. Но потом я играю эту песню и слышу в ней ответ. Она ушла, потому что оставаться было незачем. Она дала мне всё, что могла. А я, дурак, хотел большего.