«Личные» дела

      Поздний час, когда даже тени устают врать.       В тёмном кабинете начальника уборщиков пахнет пылью, старыми отчетами и тем особенным, тягучим запахом, который остается только после полуночи; что-то сродни аромату сандала и кедра, в меру сладкое и терпкое, перебиваемое только отрезвляющим ароматом крепкого кофе. Город за окном гаснет, засыпая, а в помещении громче всего становится всепоглощающая тишина, посекундно прерываемая тиканьем настенных часов, что отсчитывают мгновения до чего-то неизбежного, похожего на конец света. Или просто конец притворства, которое имеет место быть в повседневной жизни.       Тамси осторожно закрывает дверь за своей спиной — он не щелкает замком, дабы не портить идиллию ночной тишины и не включает свет: а зачем? Корвус и так прекрасно знает, что он здесь.       — Ты опоздал на сорок минут, — голос Архи доносится из глубины кабинета, из-за стола, где мужчина сидит с неизменной чашкой остывшего кофе. — Я уже начал думать, что ты меня избегаешь.       — Боже упаси, — Тамси усмехается в темноту, делая несколько шагов вперед. Каблуки ботинок цокают по паркету, эти звуки отдаются звонким эхом от стен, придавая атмосфере какую-никакую оживленность. — Просто задержали... дела.       Он говорит это с отчётливой паузой, означающей: «Спрашивай, давай. Я хочу, чтобы ты спросил».       Но Корвус, вопреки ожиданиям, не спрашивает. Он молчит — так, что слышно, как в его груди бьется сердце. Или это у Тамси самого сердце стучит где-то в горле от перенапряжения и томного ожидания?       — Какие дела? — наконец роняет Арха, не открывая глаз. Вопрос получается чрезмерно безразличным, словно он интересуется, как поживает кот или хомяк парня.       — Личные.       Слово повисает между ними словно искра, что тотчас же превращается в незримую молнию, — тиканье часов, словно испугавшись, замолкает ровно на несколько мгновений, а затем вновь продолжается.       Тамси подходит ещё ближе, блистая напускным спокойствием. Стол, как всегда, разделяет их, — широкая столешница из темного дерева, заваленная бумагами, толстыми папками. Официальное рабочее место, как никак — бездушное и отвратительно упорядоченное.       — Личные? — Корвус откидывается в кресле, и кожа скрипит под его весом. — С кем это, интересно?       — А тебе какое дело? — Тамси наклоняет голову, принимает расслабленный, беззаботный вид. — Мы работаем вместе, Корвус. Не более. Или я чего-то не знаю о наших отношениях?       Он давит туда, где больнее. Целится точно в незаживающую рану, которую они оба кормят солью уже который месяц, играя в «босса/подчинённого», но каждый раз сдаваясь друг другу, предавая эти формальные устои. Корвус не двигается. Только глаза — в полутьме они кажутся совсем черными — бегают по лицу Тамси, выискивая сокрытую ложь.       — «Не более», — тихо повторяет он, пробуя слова на вкус, а затем кивая, принимая правила новой игры. — Хорошо. Тогда иди.       — Что?       — Я сказал — иди. Раз у нас «не более», зачем терять время? Иди к своим... личным делам.       В голосе — сталь. Но в том, как пальцы в хлопковых перчатках сжимают подлокотник кресла, нет ничего стального. Только голое, неприкрытое бешенство. И что-то еще. Что-то, что Тамси знает слишком хорошо, потому что сам носит это внутри каждый блядский день своего существования, когда взгляд Архи не направлен на него.

Ревность.

      Кейнс, прикрыв на долю секунды глаза, выдыхает — медленно, сквозь зубы. И делает то, на что решается только когда теряет голову окончательно. Неспешно переставляя ноги, он обходит стол.       Корвус провожает его холодным, цепким, готовым убить взглядом, но не встает и не меняет позы, хотя ему ужасно хочется уже сейчас сорваться. Но нет, пока рано, — остаётся только сжать челюсть так, что желваки играют на висках.       — Ты чего-то боишься, Арха? — Тамси останавливается перед ним, почти касаясь коленями его колен и смотрит свысока, но без должной уверенности. Голос слабо дрожит, выдавая сокрытую глубоко внутри горечь. — Боишься, что я скажу правду?       — Как будто мне есть резон бояться.       — Врешь.       Тамси опускается на корточки — медленно, плавно — оказываясь с мужчиной почти на одном уровне, даже чуть ниже. Отсюда открывается прекрасный вид, разоблачающий любую неправду.       — Ты боишься, что я скажу: да, был кто-то. Кто-то, кто смотрел на меня так, как ты не решаешься. Кто-то, кто брал, не спрашивая. Кто-то...       Корвус перехватывает его за подбородок раньше, чем Тамси успевает договорить. Жесткий хват, почти до боли.       — Закончи фразу, — шепчет Арха, и в этом шепоте — обнаженный провод под напряжением. — Закончи, и я обещаю: ты пожалеешь.       — Не закончу, — Тамси победно улыбается, чувствуя, как чужой пульс бьется в кончиках пальцев на его скуле. Именно так, как он хотел. — Не потому что боюсь. А потому что нет никакого «кто-то». Никого не было. И не будет.       Снова тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и неизменно ровным цоканьем часов откуда-то из-за спины.       — Никого? — переспрашивает Корвус севшим голосом спустя безумно долгие минуты.       — Только ты, — он пожимает плечами, искренне радуясь удавшейся пакости и решает съязвить, послав к чёрту субординацию. — Всегда только ты, идиот.       Тамси, не дожидаясь приглашения, тянется к чужим губам, пользуясь оцепенением мужчины. Корвус, не отвечая на поцелуй, запускает пальцы в светлые волосы, перебирая прядь за прядью в почти нежном жесте, от которого у Кейнса начинает кружится голова.       — Сядь на стол, — приказывает Арха, и тон его низкий, бархатный, опасный.       — Слушаюсь, босс.       Тамси встает, не глядя, отыскивает край стола бедром и запрыгивает на него, сметая на пол какую-то папку. Бумаги разлетаются веером, но никто не обращает на них внимания, ведь Кейнс, поймав чужие руки, быстро стягивает перчатки, откидывая их на дальний край стола.       Он призывно, вызывающе, разводит ноги шире — и Корвус, поднявшийся с кресла, оказывается между ними, будто всегда там и был.       — Знаешь, — шепчет Тамси. — Я думал об этом весь день. О том, как ты сидишь за этим столом. Такой правильный. Такой серьезный...       — А я думал, — перебивает Корвус, ловя его руки и заламывая их за спину одной ладонью. — Как заткну тебя так, чтобы ты забыл, как произносить моё имя кроме как в молитвах.       — Кощунство, — выдыхает Тамси, чувствуя, как внутри разгорается сладострастный пожар.       — Я знаю.       Корвус наклоняется. Целует — жестко, собственнически, почти без нежности. Тамси стонет ему в рот — тихо, с хрипотцой, и этот звук будто спусковой крючок, красная тряпка для разъяренного быка.       Арха отпускает его руки — и тут же хватает за бедра, притягивая к себе так резко, что край стола впивается в ягодицы блондина, принося боль, тотчас же заглушаемую очередной порцией наслаждения. Их тела сталкиваются, и Тамси чувствует всё: жар чужого дыхания на шее, твердость мышц под рубашкой, пульсацию там, где его собственное тело встречается с телом Корвуса.       — Раздень меня, — шепотом произносит Тамси, запрокидывая голову, открываясь для поцелуев. Он почти просит и эта откровенность, которую он не позволяет себе в обычной жизни, медленно сводит с ума.       — Нет, — Корвус отстраняется ровно настолько, чтобы видеть лицо. В глазах — голод. — Будешь так.       — Что⁈       — Будешь так, — повторяет он, проводя ладонями по чужим бедрам, сжимая, массируя, но нарочно не касаясь там, где Тамси сходит с ума от нетерпения. — В полной форме. С пуговицами, которые так долго расстегивать. С ремнем, который звенит, когда я его отстегиваю.       — Ты садист.       — А ты мазохист, — ловко парирует Корвус, и его пальцы наконец добираются до пряжки ремня в снисходительном жесте.       Металл звенит в тишине — непристойно, громко, возбуждающе. Тамси закусывает губу, чувствуя, как ширинка ослабевает, как горячая ладонь скользит внутрь, под ткань. Он дергается от неожиданности, от удовольствия, от того, как ловко и уверенно действуют чужие пальцы.       — Тише, — шепчет Корвус ему в ухо, обжигая дыханием. — Стены тонкие. Или ты хочешь, чтобы все знали, как мой Тамси стонет?       — А я разве твой? — выдыхает блондин, сжимая чужую униформу на плечах, уже давно скинув с них куртку.       — А ты сомневался?       Корвус сжимает его член — медленно, от основания к головке, — и Тамси теряет способность говорить. Он может только дышать — рвано, шумно, в чужую шею. Только цепляться за плечи, боясь упасть. Только чувствовать, как мир сужается до этих рук, этого запаха, этого мужчины.       — Корвус, пожалуйста...       — Пожалуйста — что?       — Не останавливайся.       — Не собирался.       Арха ускоряет темп, и теперь каждое движение это искра, высекающая огонь под кожей. Тамси выгибается дугой, упираясь затылком в стол, и бумаги сыплются на пол бесконечным белым дождем. Карандаш, затерявшись среди этих бумаг, так же катится в темноту. Чашка с остатками кофе опрокидывается, и темная жидкость растекается лужицей — никто не замечает.       — Смотри на меня, — приказывает Корвус, и Тамси послушно открывает глаза. — Не закрывай. Хочу видеть, как ты ломаешься.       — Я не...       — Уже.       Пальцы сжимаются сильнее, движение становится почти грубым — и Тамси понимает, что проиграл окончательно. Что внутри него что-то рвется, рассыпается, тает, — и всё это благодаря темноволосому мужчине, который сводит его с ума. Что он сейчас закричит, если Корвус не заткнет ему рот. Арха читает эту мысль. Наклоняется, перехватывая губы Тамси в поцелуе — глубоком, грязном, заглатывающем каждый полустон полувскрик. Пока блондина не выгибает в финальной судороге, пока он не обмякает в чужих руках, беспомощный, опустошенный, счастливый.       Корвус отстраняется первым, — он хладнокровно вытирает пальцы о собственную рубашку — и Тамси вдруг понимает, как это интимно. Как неприлично.       — Ты... — шепчет блондин, ловя ртом воздух. — Ты даже не...       — Успеется, — перебивает Арха, поправляя на себе одежду. — Я не закончил. Я просто даю тебе перевести дух.       Он усмехается — темной, предвкушающей усмешкой — и поднимает с пола опрокинутую ранее кружку.       — А теперь вставай. И собери бумаги.       — Что?       — Рабочее место, Кейнс. Должен быть порядок.       Тамси смотрит на него, открывая рот, как выброшенная на берег рыба, но достаточно весомых контраргументов придумать попросту не может.       — Ты... ты серьезно? Сейчас?       — Сейчас, — Корвус садится обратно в кресло, закидывая ногу на ногу, как ни в чем не бывало. — А потом продолжим.       И улыбается — той самой улыбкой, от которой у Тамси подкашиваются колени.

Сукин сын.

      Тамси сползает со стола — и, глядя прямо в глаза Корвусу, медленно, демонстративно опускается перед ним на колени, вопреки приказу.       — Я же сказал: бумаги, — напоминает Арха, но голос его становится хриплым, выдавая потаённое напряжение и желание.       — К бумагам я еще вернусь, — говорит Тамси, проводя языком по пересохшим губам. — А сейчас у меня личное дело.       И тянется к чужой ширинке, чувствуя, как Корвус выдыхает сдавленный, полный грязных обещаний смешок.       За окном — ни огня. В кабинете — ни стыда. Только они. Только ночь. Только этот бесконечный, невозможный, неправильный танец, который никто из них не хочет прекращать.       Пальцы Тамси дрожат — не от страха, от животного, тщательно скрываемого всё это время голода. Он расстёгивает чужую ширинку медленно, нарочито неловко, заставляя Корвуса ждать, отсчитывая эти невероятно долгие мгновения. С каждым движением пряжки и пуговицы поддаются, обнажая твёрдую, горячую плоть, и у блондина вновь пересыхает во рту.       — Ты издеваешься, — выдыхает Арха, и в голосе слышится отнюдь не вопрос, утверждение.       — Немного, — шепчет Тамси, касаясь губами влажной головки. Касание его легче ветра, дразнящее, проверяющее на прочность и выдержку.       Корвус, дёрнувшись, но подавив внезапный порыв, сжимает подлокотники кресла так, что костяшки пальцев белеют.       — Кейнс...       — Тш-ш-ш, — передразнивает блондин, улыбаясь в чужую кожу. — Стены тонкие. Или ты хочешь, чтобы все знали, как мой босс стонет?       Он берёт глубже, и слова застревают в горле Корвуса, превращаясь в низкий, сдавленный рык. Тамси работает ртом умело — с вылизанным терпением, с той самой провокацией, от которой Корвус теряет остатки самообладания.       Рука в светлых волосах сжимается — не больно, но собственнически. Арха сдерживается, не толкает, не насаживает на себя, только убирает падающие на лицо пряди, позволяя Тамси задавать такой темп, какой ему удобен. И это позволение хуже любой грубости, потому что от него внутри всё переворачивается.       — Тамси... — имя срывается с губ Корвуса хриплым, рваным шёпотом.       Блондин, невнятно промычав, поднимает глаза — из-под ресниц, влажных от напряжения, от желания, от чего-то такого, что не назвать простым словом «похоть». В его взгляде — торжество. И нежность. И вызов одновременно.       Он ускоряется, чувствуя, как тело мужчины напрягается, как сбивается дыхание, как пальцы в его волосах начинают дрожать. Когда Корвус почти на грани — мышцы живота каменеют, бёдра непроизвольно подаются вверх — Тамси отстраняется.       Медленно. С улыбкой победителя.       — Ну уж нет, — выдыхает он, облизывая губы. — Не так быстро.       — Ты... — Корвус одновременно выглядит растерянным, злым и возбуждённым до предела. Он упирается затылком в подголовник кресла и выдыхает остаток фразы почти шёпотом, чтобы скрыть явную дрожь голоса. — Ты невыносим.       — Знаю. — Тамси встаёт с колен, потягиваясь, как сытый кот. — Но ведь поэтому ты меня и хочешь.       Арха молчит секунду, в глазах — ад, неправильно, но так красиво перемешанный с обожанием. А потом он рывком поднимается, хватает Тамси за талию и разворачивает лицом к столу, прижимаясь всем телом со спины.       — Хочу, — шепчет прямо в ухо, и в этом шёпоте — обещание долгой, мучительной расплаты. — Но теперь уже по моим правилам.       Он прикусывает мочку, проводит языком по краю уха, заставляя Тамси неосознанно выгнуться в спине, прижавшись задом к чужому паху и упираясь ладонями в столешницу, ведь ватные ноги его сейчас вряд-ли смогут удержать. Его рубашка задирается, открывая поясницу, и прохладный воздух касается разгорячённой кожи.       — Корвус...       — Что, уже не так смело? — пальцы скользят по позвоночнику вниз, цепляют пояс брюк.       — Просто... не тяни, — выдыхает Тамси, наклоняясь и утыкаясь лбом в столешницу с глухим стуком. — Пожалуйста.       — А если я хочу тянуть? — Арха наклоняется, целует лопатку, зарывается носом в волосы. — Если я хочу запомнить каждый твой вздох, каждую дрожь? Ты сам начал эту игру, Кейнс. Теперь доигрывай с достоинством.       Тамси скулит — тихо, отчаянно, чувствуя, как чужие пальцы спускают с него брюки, обнажая ягодицы. Как горячая ладонь ложится на бедро, сжимает, массирует, наслаждается мягкостью кожи.       — Арха, я сейчас сам кончу, только от твоих рук...       — А вот этого не надо, — смеётся тот, и в смехе — хриплое, голодное нетерпение. — Без меня не смей.       Он отстраняется ровно настолько, чтобы снять свои брюки, достать уже ноющий член и пристроиться сзади. Тамси замирает, чувствуя головку у входа — влажного, пульсирующего, готового.       — Смотри на меня, — приказывает Корвус, и блондин послушно поворачивает голову, глядя на него из-за плеча. В полутьме глаза Архи горят, сверкая откровенным безумием, любовью. — Я хочу видеть твоё лицо, когда ты сломаешься.       И он входит — медленно, плавно, сантиметр за сантиметром, позволяя Тамси привыкнуть, приспособиться, закричать беззвучно в пустоту кабинета.       — Боже... — выдыхает блондин, цепляясь ногтями в дерево стола и чувствуя, как грудь едет по гладкой поверхности столешницы.       — Не боже, — шепчет Корвус, начиная движение — глубокое, размеренное, разрушительное. — Я.       Тамси больше не может говорить. Он может только стонать — в такт толчкам, в такт сердцу, которое вот-вот выпрыгнет из груди. Корвус берёт его жёстко, но не грубо — с расчётом, с умением, с той пугающей нежностью, которая прячется за каждым рывком. Он одной рукой держит блондина за талию, второй — сжимает его пальцы на столешнице, переплетая их со своими. И в этом жесте — всё: собственность, защита, признание.       — Тамси...       — Да, да, пожалуйста... — выдыхает блондин, чувствуя, как внутри скручивается тугой, горячий узел, концентрированное возбуждение, что можно лопнуть, точно воздушный шарик.       Корвус ускоряется, — даже собранный начальник имеет свойство терять контроль, когда дело касается его горячо любимого подчинённого. Он целует чужую шею, плечо, вжимается так глубоко, что мир исчезает — остаются только они, стол, хриплое дыхание и влажный звук тел.       — Сейчас... — рычит Арха, и Тамси накрывает волной — без предупреждения, без пощады. Он кончает с тихим, сорванным криком, сжимаясь вокруг чужого члена, и Корвус следует за ним, утыкаясь лицом в его лопатки, выдыхая имя в горячую кожу.       Ещё несколько мгновений в тишине разносится только дыхание — два сбитых, мокрых, живых ритма. Корвус не выходит. Он обнимает Тамси со спины, прячет лицо в его волосах, и они стоят так, не в силах вырваться из сладкого небытия, оставшегося после полного опустошения.       — Ты как? — шепчет Арха первым. Голос осевший, будто чужой.       — Живой, — смеётся Тамси сквозь дрожь и кладет лоб на тыльную сторону ладони, собираясь с мыслями. — Еле-еле. Но живой.       Арха осторожно отстраняется, поправляет на блондине одежду — небрежно, будто закутывает в одеяло. Потом поднимает с пола свою куртку, накидывает поверх кресла.       — Бумаги я соберу, — говорит Арха, и в голосе — та самая мягкость, которую днём никто не увидит. — А ты сиди.       — Я могу...       — Я сказал — сиди.       Тамси послушно сползает на пол, прислоняясь спиной к тумбочке стола. В полудрёме он наблюдает, как Корвус — важный, неприступный Корвус — на корточках собирает разлетевшиеся листы, некоторые из которых пропитались насквозь в холодной луже разлитого кофе. Их придётся сделать снова.       — Уборщица завтра проклянёт нас, — зачем-то говорит Тамси и усмехается, отворачиваясь к окну. Уже рассветает.       — Пусть, — отзывается Арха, поднимая последний лист. — Или пусть завидует.       Он садится рядом — прямо на пол, в этой куче ещё несобранных бумаг и стыда. Берёт Тамси за руку, притягивает к себе, обнимает за плечи. Они сидят в темноте, прижавшись друг к другу, и город за окном давно спит. А кабинет, который всё видел, наконец-то помнит не только отчёты и приказы. Он помнит правду.       — Корвус?       — М?       — Я люблю тебя.       — Я знаю, — мужчина улыбается в светлые волосы. — Я тоже. Идиот.       — Сам ты идиот, — беззлобно огрызается Тамси, но тут же замолкает, чувствуя, как чужие пальцы гладят его по спине, успокаивая, убаюкивая.       — Завтра снова будет день, — тихо говорит Арха. — Снова маски. Снова «Кейнс, отчёт на стол».       — Знаю.       — Но ночь будет нашей.       Тамси поднимает голову, смотрит в серые глаза — уставшие, но светлые, почти счастливые.       — И послезавтра. И всегда, — шепчет он. — Договорились?       Корвус кивает:       — Договорились.