Ледяная ведьма

Май 1998 года Большой зал Хогвартса больше не походил на место пиршеств. Четыре длинных стола были сдвинуты к стенам, перевёрнуты, кое-где разобраны на импровизированные носилки. Раненые лежали на мантиях, на одеялах, принесённых из спален, на чём попало прямо на каменном полу. Те, кого оплакивать ещё не пришло время, лежали под простынями у стены в дальнем конце зала, и тишина вокруг них была особенной, той, которую нарушать не разрешалось даже шёпотом. Воздух был тяжёлым. Он пах не только свежей кровью, заливающей всё алым и заставляющей кричать, но и старой, пропитавшей камень, одежду, повязки. Этот запах смешивался с дымом, который до сих пор сочился из разрушенных коридоров, с горькими травами мадам Помфри, и чем-то сладковатым — зельем сна без сновидений, которое вливали в рот тем, кто иначе не мог даже закрыть глаза. Мадам Помфри металась между ранеными, пытаясь создать хоть какую-то систему. Сначала она приказывала переносить тяжёлых в левую часть зала, лёгких — в правую. Потом кричала, чтобы отделили тех, кто ещё может стоять, от тех, кто не может. Но через час система рухнула. Новые раненые поступали быстрее, чем их успевали сортировать. Тогда она махнула рукой и просто помогала всем, кто оказывался рядом, отдавая распоряжения направо и налево, а голос её срывался на хрип, но не терял командных ноток. — Сюда! Несите зелья сюда, скорее! Вы, мальчик, держите свечу выше! Кто умеет накладывать Вулнера санентур? Нет, не так! Мерлин всемогущий, я же показывала! Студенты бегали между рядами. Со всех сторон звучали не всегда точные и верные, но живые заклинания. Где-то плакали. Где-то изливались в ведро, принесённое из кухни. Кто-то в углу, привалившись к стене, беззвучно шевелил губами, повторяя какое-то заклинание снова и снова, как молитву. — Ничего, это ничего, — говорила мадам Помфри студентке Слизерина, которая только что неудачно наложила Эпискей, и, возможно, себе тоже. — Живой, а остальное поправим. Главное продолжать делать и не останавливаться. И они делали. Потому что другого выхода не было.

***

Элианор Монтегю сидела, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и накладывала фиксирующие заклинания на собственную ногу. Пальцы дрожали в большей степени от усталости, которая въелась в кости за эти бесконечные месяцы войны, а не от страха, который вне всяких сомнений тоже присутствовал и еще не совсем умело был подавлен окклюменцией. Она не спала почти двое суток. Это была последняя битва. Холод, который она носила в себе с детства, пульсировал под рёбрами, напоминая, что магия требует платы. Рядом, на чьём-то плаще, расстеленном прямо на плитах, лежал Теодор Нотт. Его правая рука была перевязана чьим-то заклинанием наспех и явно набегу: бинты пропитались кровью ещё полчаса назад. Кто-то из семикурсников пытался наложить восстанавливающие заклинания, но проклятие, которым ударил Пожиратель, было въедливым и требовало большей помощи. Оно не желало отпускать. Кровь сочилась медленно, но не останавливалась. Всё закончилось, но здесь битва только начиналась. Другая, не менее важная. Мадам Помфри периодически подбегала, что-то накладывала, чем-то мазала и убегала к тем, кто был в таком же положении, как и Тео, попутно отдавая приказы старшекурсникам разбиться на смены дежурств. Элианор посмотрела на его лицо. Карие бархатные глаза закрыты, чёрные ресницы отбрасывают тени на бледную кожу, скулы заострились, — за эти месяцы войны он потерял вес, как и все они. Но даже сейчас, израненный, обессиленный, он выглядел так, будто готов встать и идти дальше. Она не плакала. Она вообще редко плакала. — Ты здесь, — прошептал он, не открывая глаз. — Здесь. Голос Элианор был ровным. Она не могла иначе, уж точно не сейчас, когда холод внутри требовал вырваться, а она сдерживала его — ради него, ради того, чтобы не заморозить его раньше, чем целители успеют помочь. Тео открыл глаза. Тёмные, пронзительные, с золотистыми искрами, которые становились огненными, когда он улыбался или злился. Сейчас он не улыбался. — Всё? — спросил он. — Да. Мы победили. — Сколько? — Много. Он кивнул, перевёл взгляд на потолок. Зачарованное небо давно померкло, и теперь там виднелись только каменные своды, покрытые пятнами копоти, как траурные знамёна. Рядом семикурсница из Пуффендуя промывала рану мальчику, который тихо скулил от боли. Профессор Флитвик, сам раненый в плечо, ползал на коленях, помогая перевязывать тех, кто ещё мог стоять. Его голос, обычно писклявый, теперь был твёрдым и спокойным, он держался, потому что держаться было некому, кроме него. — Много наших? — спросил Тео. — Не знаю. Ещё не считали. — Драко? — Говорят, он дал Поттеру свою палочку и ушёл с родителями перед самым концом. — Правильно, — сказал Тео без осуждения. — Ему не место здесь. — А тебе? — Здесь никому из нас не место. Но мы здесь. Он усмехнулся, слабо, болезненно, и эта усмешка была похожа на осколок зеркала, в котором отражалась его прежняя, беспечная мальчишеская дерзость. Элианор смотрела на него и думала о том, как он оказался здесь, на этом грязном полу, в луже собственной крови. Он не должен был сражаться. Он мог уйти, как те, кто занял нейтральную сторону, спрятаться в своём поместье и дожидаться конца войны в безопасности. Хотя в его случае он прятался от отца здесь. И он остался. Он лежал, истекая кровью, потому что проклятие Пожирателя оказалось сильнее его щитов. Она помнила, как он ворвался в Большой зал с криком: "Они идут к башне!". Как он заслонил собой группу гриффиндорцев, когда заклинание ударило в толпу. Его лицо в тот момент… Не испуганное, а злое, сосредоточенное, с искрами в глазах, которые полыхнули в последний раз перед тем, как тёмная магия разорвала его плечо. Он даже не вскрикнул. Только стиснул зубы и продолжал сражаться. Теперь он лежал здесь, и его рука была перевязана повязками, которые снова пропитались кровью. Элианор взяла его за руку своими холодными пальцами. Он не отдёрнул. — Ты будешь жить, — сказала она. — Ты не врач, Монтегю. — Но я знаю, что ты слишком упрям, чтобы умирать. Он усмехнулся снова на этот раз теплее, почти по-настоящему. — Это правда.

***

Когда утром прибыла помощь, и за дело взялись новые лица, профессиональные целители в зелёных мантиях, Тео вдруг ожил. Он, казалось, воспрял духом, стоило только появиться Пэнси Паркинсон с корзиной шоколадных лягушек. — Пэнси, — сказал он, глядя на неё своими тёмными глазами с той ленивой, обезоруживающей улыбкой, которая когда-то сводила с ума половину Слизерина. — Ты сегодня прекрасна, как никогда. Этот цвет тебе идёт. Решилась на эксперименты? Пэнси, которая также не спала двое суток, устало улыбнулась. — Тео, ты бредишь. — Я никогда не был серьёзнее, — возразил он. — Война кончилась, а красота осталась. Это ли не повод для радости? — Ты невыносим, Нотт. — Мне часто это говорят, — он подмигнул, и в этом жесте мелькнуло что-то от того мальчика, у которого первый раз получилось левитировать перо, — а потом влюбляются без памяти. Пэнси оставила ему шоколад и ушла помогать другим. Элианор смотрела на эту сцену молча. Ему точно стало лучше. Он шутил. Он флиртовал. — Ты невыносим, — повторила она, когда Пэнси ушла. — А ты прекрасна, когда ревнуешь. — Я не ревную. — Тогда когда улыбаешься. Она не заметила, что улыбнулась. Позже появился Блейз Забини. Он пришёл не с пустыми руками.Он притащил термос с горячим чаем и несколько одеял, которые раздобыл неизвестно где, и выглядел при этом так, будто только что вернулся с модного показа, а не с поля боя. — Держи, — сказал он, протягивая чашку Элианор. — Ты выглядишь хуже него. — Спасибо за комплимент, — ответила она, принимая чай. Блейз сел на корточки рядом с Тео. — Ну что, брат, — сказал он, хлопнув его по здоровому плечу. — Войну пережили, а вот шрам на плече останется на всю жизнь. Будешь рассказывать девушкам, что это след от драконьих клыков. — Скажу, что это ты меня укусил, — ответил Тео. — Им будет интереснее. — Тогда будешь моим "вторым пилотом", — Блейз подмигнул. — Я уже присмотрел парочку дерзких ведьмочек. Он поднялся, отряхнул колени и ушёл так же внезапно, как появился, оставив после себя запах дорогого одеколона и лёгкое ощущение, что мир понемногу возвращается в нормальное русло. Тео повернулся к Элианор. — Ты цела? — Да. — Ну и почему тогда ты всё ещё здесь? Неужели из-за меня? — Ты слишком много о себе думаешь, Нотт. — Зато ты совершенно не думаешь о нас, Монтегю. Она не ответила.

***

Днём его навестил профессор Слизнорт. Старый волшебник принёс пирожки с мясом, которые, наверное, раздобыл на кухне, и долго вздыхал, глядя на перевязанное плечо Тео, качая головой так, будто увидел призрака. — Теодор, мой мальчик, — сказал он, — ты так напоминаешь мне своего отца в молодости. — Надеюсь, только внешне, профессор, — ответил Тео. — Что ты, что ты, — замахал руками Слизнорт. — Ты гораздо умнее его. И гораздо симпатичнее. Не говори ему, что я это сказал. — Думаю, нам с ним не придётся больше разговаривать. Слизнорт вздохнул с пониманием, положил руку на здоровое плечо Тео, помолчал и ушёл — медленно, опираясь на трость, которой раньше никогда не пользовался.

***

Ночью, когда Большой зал погрузился в тусклый полумрак, освещённый только плавающими свечами, Элианор всё ещё сидела рядом с Тео. Мадам Помфри спала в кресле у стены, уронив голову на грудь. Студенты, дежурившие в ночную смену, тихо переговаривались в углу. Тео спал. Его лицо было спокойным, без обычной насмешливой улыбки, и в этом спокойствии было что-то, от чего сердце Элианор сжималось. Он выглядел почти тем же мальчиком, который когда-то подошёл к ней в детской гостиной и сказал: "Ты странная, Монтегю". Она думала о том, что война кончилась, а они остались. Не все. Но они — да. И она не знала, радоваться этому или бояться. Днём пришли новости о задержанных. Их отцы были в списках. И Эли знала, что этот список изменит всё.

***

Лето 1988 года. Поместье Монтегю Светский приём для семей "Священных двадцати восьми" удался на славу. Бальный зал Монтегю-мэнора был слишком большим для семилетней девочки. Элианор знала это каждый раз, когда родители устраивали приёмы. Мраморные полы отражали свет тысяч зачарованных свечей, и ей казалось, что она идёт по зеркальному озеру, готовому в любую минуту разверзнуться под её ногами. Она держалась рядом с матерью, не прикасаясь к её платью, но на расстоянии вытянутой руки. Леди Монтегю говорила что-то леди Паркинсон об урожае мандрагор, и её голос был таким же спокойным, каким позже станет голос Элианор. Но пока она не умела делать его таким. Пока она просто сжимала пальцы в кулаки и старалась не смотреть на толпу. Гостиная для детей была просторной комнатой с камином, диванами и длинным столом, где домовики разложили угощения. Взрослые в Большой гостиной вели светские беседы, обсуждали скучную для детей политику и заключали сделки, которые определят судьбу тех наивных детей, которые неловко пытались походить на взрослых. Элианор уже знала некоторых детей. Пэнси Паркинсон сидела на диване и поправляла бант в волосах. Драко Малфой, бледный и важный, раздавал указания, кто с кем будет играть. Блейз Забини стоял у окна и смотрел в сад, явно скучая. Другие дети, она не запомнила их имён, носились по комнате, играли в салочки, смеялись. А в углу, в кресле, обитом тёмно-зелёным бархатом, сидел мальчик. Она сразу заметила его. Не потому, что он был тихим (хотя тишина всегда привлекала её), а потому, что вокруг него, казалось, вращалась вся комната. Дети подходили к нему, что-то говорили, смеялись, звали играть. Он отвечал каждому: шутил, подмигивал, рассказывал какие-то забавные истории. Его голос был громким, но не резким, и когда он смеялся, другие смеялись вместе с ним. Элианор села на диван в другом конце комнаты и открыла книгу, которую взяла из библиотеки отца. Книга была слишком сложной для семилетней девочки, но Элианор любила читать то, чего не понимала. Ей нравилось водить пальцем по незнакомым словам и представлять, что когда-нибудь она сможет их расшифровать. Она читала, стараясь не обращать внимания на шум. Но мальчик в углу мешал. Он подошёл к ней сам, когда остальные дети увлеклись игрой в квиддич без мётел. — Ты не играешь? — спросил он, садясь на диван рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы она чувствовала его присутствие. — Нет. — Читаешь? — Да. Он заглянул в книгу, и его брови поползли вверх. — "Теория магии"? Для старшекурсников. Не скучно? — Нет, — повторила она. Мальчик усмехнулся. Не насмешливо – скорее удивлённо. — Я Тео, — сказал он, протягивая руку. — Теодор Нотт. — Элианор Монтегю. Она не взяла его руку. Он не обиделся, а просто убрал ладонь и улыбнулся. — Я видел тебя на прошлом приёме, — сказал он. — Ты сидела в углу и читала. — Ты меня запомнил? — Конечно. Ты единственная не смотрела на меня как на диковинку. Она не поняла, что он имел в виду. Потом до неё дошло. — Твоя мать… — начала она. — Умерла, — закончил он. Голос был ровным, почти весёлым. — Когда мне было шесть. Я уже привык. Элианор не знала, что сказать. Смерть была слишком большим словом. — Ты не грустишь? — спросила она. — Грущу, — ответил Тео. — Но не здесь. И не сейчас. Он посмотрел на толпу детей, которые бегали и смеялись, и продолжил: — Я решил, что здесь я просто Тео. Тот, кто умеет веселиться. — Ты притворяешься? — Нет, — он покачал головой. — Просто выбираю, что показывать. Элианор сжала книгу. Ей показалось, что он говорит о ней. — У тебя есть любимая книга? — спросил он, меняя тему. — "История магии", — деловито сказала она. — А у тебя? Он достал из сумки потрёпанный томик "Сказки барда Биддля". — Пфф… Это же для детей. — Это лучшие сказки, — возразил он. — Там есть мораль. И магия. И счастливый конец. — Я не люблю счастливые концы. — Почему? — Потому что в жизни их не бывает. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Сначала грустным, который быстро сменился на озорной и весёлый. — Ты странная, Монтегю. — А ты… ты странный Нотт! Он рассмеялся. Громко, заразительно, и несколько детей обернулись на смех. — Вот видишь, — сказал он. — Ты улыбнулась. Она не заметила как улыбалась.

***

Май 1998 года. Большой зал. Тео проснулся под утро. — Эли, — позвал он тихо. — Что? — Иди сюда. Она наклонилась, и он коснулся её щеки тыльной стороной ладони. Провёл по россыпи родинок на правой щеке, той самой, которую называл "картой сокровищ", когда они были детьми. — Я уеду, — сказал он. — Куда? — спросила она, хотя знала. — В Италию. Академия древней магии. — Когда? — Скоро. Не могу здесь больше оставаться. Он помолчал, глядя куда-то в сторону. — Слишком много мёртвых. Слишком много лиц, которых я знал. Элианор смотрела на его бледное лицо, на повязку, пропитавшуюся кровью, на его глаза, в которых золотистые искры почти погасли. Они замолчали. — Ты даже не попрощаешься? — сказала она. — Я уже попрощался. — Когда? — Когда сказал, что люблю тебя, но ты не ответила. Она отвела взгляд. Его слова ударили прямо в центр груди и разлетелись холодными осколками по каждой вене. Нет смысла в окклюменции – она это заслужила. — Иди, Эли, — сказал он. — Ты устала. — Я останусь. — Зачем? — Потому что я боюсь, что больше не увижу тебя. — Тогда смотри. Он горько усмехнулся и повернулся в другую от неё сторону, добив её грудь ещё одной порцией колючего льда. Эли попыталась проглотить огромный ком в горле, сделала прерывистый, едва заметный вдох и посмотрела наверх, чтобы не дать слезам покатиться по щекам. И смотрела наверх до тех пор, пока не возвелись ледяные стены, подавившие все эмоции и чувства. И только тогда смогла опустить взгляд на Тео, пытаясь запомнить каждый сантиметр его тела. Она смотрела. Всю ночь. До самого утра, когда он поднялся, опираясь на здоровую руку. Кто-то из семикурсников помог ему накинуть мантию. Кто-то подал сумку. Он не обернулся. Она не позвала. Когда он вышел из Большого зала, Элианор осталась сидеть на полу, на его плаще, который ещё хранил тепло его тела. Она смотрела на дверь, в которую он вышел, и ждала. Сама не зная чего. Он не вернулся. Она больше не заплакала. Но внутри, в груди, было тяжело. Так тяжело, что дышать становилось трудно. Элианор сидела, сжимая в руке стеклянную змею. Она провела пальцем по её гладкой спинке и прошептала в пустоту: — Я люблю тебя. Ответа не было.

***

1994 год. Хогвартс, подземелья Слизерина Они сидят у камина. За окном – зелёная толща Чёрного озера, сквозь которую иногда проплывают тени русалок. В гостиной никого нет, только они двое. Тео показывает ей выдут на зельях стеклянных змей. Крошечных, хрупких, с золотистыми прожилками, которые мерцают в свете пламени. — Эту сделал, мечтая о тебе, — говорит он, протягивая одну. Она берёт фигурку. Стекло холодное, но пальцы быстро нагревают его. — Ты невыносим, Тео. — Возможно. Но ты всё равно улыбнулась. Она не замечала, что улыбнулась. Но, когда он отворачивается, она прячет змею в карман мантии.

***

Июнь 1998 года. Хогвартс, спальня Слизерина. Пустота Элианор пришла в свою комнату в подземельях. Все уже разъехались, и Хогвартс был почти пустым, кто-то еще собирал последние вещи, только домовики мыли коридоры, стирая следы крови. Она села на кровать, достала из кармана стеклянную змею и положила её на тумбочку. Легла и закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло его лицо. Шепчущее: "Я люблю тебя". Она не ответила тогда. Она не ответила теперь. Она не ответит ему больше. Она свернулась калачиком, вжалась лицом в подушку и позволила себе заплакать. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Минуту, может, две. Потом вытерла слёзы, встала, поправила мантию и вышла. В коридоре она столкнулась с профессором Макгонагалл. — Мисс Монтегю, — сказала та, глядя на неё с сочувствием, — вам нужно отдохнуть. — Я в порядке, профессор. — Так же, как и все мы, — тихо ответила Макгонагалл. — Идите. Завтра будет новый день. Элианор кивнула и ушла. Она не знала, будет ли новый день лучше. Но Тео – жив. Это ли не счастливый конец?