Ледяная ведьма

4 апреля 2008 года Лифт Министерства пах тонким, почти невесомым озоном, следствием тысяч чар и заклинаний, пропитавших стены, казённым деревом, сухим пергаментом с горьковатым привкусом чернил, чужими надеждами и угасшими амбициями. Элианор стояла в углу кабинки, прислонившись плечом к стене не из-за усталости, а благодаря врождённой, грациозной лени, которую не смогла истребить даже мать своими бесконечными наставлениями о прямой спине. Она была невысока, и рядом с рослыми коллегами казалась ещё меньше. Но рост не имел никакого значения. В ней чувствовалась та аристократическая порода, которая делала её присутствие весомым независимо от физических параметров. Лёгкий наклон головы, расслабленные плечи, полуприкрытые веки, — всё в ней говорило о том, что она здесь не по необходимости, а скорее по снисхождению, как будто сама соизволила спуститься в эту механическую кабинку, чтобы решить чужие мелкие проблемы. Она смотрела на мелькающие этажи сквозь матовое стекло дверей, но взгляд её был пуст и устремлён внутрь, словно она перебирала в уме давно решённые задачи или просто ждала, когда механическая кабинка соизволит доставить её к месту назначения. В этом ожидании не было нетерпения. Была только бесконечная, выверенная веками привычка к тому, что время — не союзник, а всего лишь ещё один ресурс, который нужно расходовать с умом. Русые волосы, отливавшие золотисто-пепельным, были собраны в низкий пучок — небрежный, но безупречный, как будто она потратила на него ровно столько усилий, сколько требовалось, и ни секундой больше. Тёмно-синяя мантия сидела на ней с той безукоризненной простотой, которая доступна только тем, кто никогда не задумывается о деньгах и вкусе. Никаких кричащих украшений, никаких лишних деталей. Только родинки на правой щеке, россыпь мелких точек, которую один мальчик когда-то назвал "картой сокровищ", единственная примета, которая делала её лицо запоминающимся. Она устала. Не только сегодня — всегда. Холод внутри, тот самый, который она носила в себе с детства, никогда не исчезал. Даже когда она не колдовала. Даже когда просто стояла в лифте, прислонившись плечом к прохладной стене. Этот холод не был метафорой. Он был таким же настоящим, как каменные стены Министерства. Он жил в её костях, сворачивался в грудной клетке, пульсировал где-то под рёбрами. Порой, почти незаметно, лёгким ознобом в кончиках пальцев, а иной раз так, что воздух вокруг неё становился плотным, как перед снегопадом, и даже собственное дыхание казалось чужим и вымороженным. Она привыкла к нему. Как привыкают к хронической боли, которая то затихает, то напоминает о себе с новой силой. Но привычка не значила примирение. Холод был неотъемлемой частью её магии и, пожалуй, платой за неё. За то, что она могла проникать в чужие разумы и вытаскивать наружу самые тёмные страхи. Всё это имело цену, и она платила её ежедневно с тех самых пор, как неконтролируемая магия впервые проявилась в ней, маленькой девочке, которая ещё не знала, что такое проклятие. Холод никогда не уходил полностью. Даже под летним солнцем, даже в тёплой мантии, даже после огневиски. Он был частью неё, как цвет глаз или привычка сжимать пальцы в кулак, когда кто-то подходил слишком близко. Но был и другой холод, который Элианор выстраивала сама, кирпичик за кирпичиком, год за годом. Ледяная стена окклюменции, за которой она прятала всё, что боялась показать. Сначала, просто детскую обиду. Потом, боль. Потом, страх. Потом, пустоту. Стена росла, становилась толще, выше. Она научилась держать её даже во сне. Ни один легилимент не мог проникнуть сквозь эту стену. Ни чужой, ни её собственный. Но стена требовала жертв. Каждый новый кирпичик отнимал часть живого тепла. В самые тяжёлые моменты ей казалось, что она чувствует, как внутри неё что-то замерзает окончательно. Навсегда. И никакое тепло уже не сможет этого растопить. Но она продолжала строить. Потому что если стена рухнет, под ней окажется такая пропасть боли, что она не сможет с ней справиться. Она знала это. И потому держалась. День за днём. Час за часом. В кабинке вместе с ней ехали трое — такие же будничные, как само Министерство, и такие же незначительные в этой бесконечной бюрократической круговерти. Элианор не обращала на них внимания. Они были частью фона, как шум лифта или запах чернил. Молодой сотрудник из Отдела Тайн, не старше двадцати пяти, с вечно растерянным видом человека, который недавно получил допуск к секретным документам и теперь боится, что их украдут прямо из-под носа. Его мантия была застёгнута на все пуговицы, на груди поблёскивал новенький значок с грифом Отдела. Он нервно перебирал старую потёртую палочку, словно она досталась ему от кого-то из родственников. Пальцы у него были тонкие, белые, с обкусанными ногтями. Он то и дело косился на Элианор, явно собираясь с духом, чтобы заговорить, но каждый раз отводил взгляд. Женщина из Департамента международного сотрудничества, лет сорока, с уложенными в тугую причёску каштановыми волосами и безупречным макияжем. Она прижимала к груди папку из тиснёной кожи с золотым гербом Департамента. Её мантия была дорогой, но без излишеств — такие носят чиновники высокого ранга, которые уже не доказывают свой статус, а просто им пользуются. Она смотрела прямо перед собой, не обращая внимания ни на кого, и только плотно сжатые губы выдавали усталость от бесконечных переговоров и переводов. Пожилой волшебник, одетый в поношенную мантию с выцветшими рунами на манжетах. Когда-то они, видимо, были охранными, но магия давно выветрилась. Он стоял в другом углу от Элианор, откинувшись на стенку, и тихо посапывал. Его седая борода была неопрятно взъерошена, в руках небрежно лежал свёрток, перевязанный бечёвкой. Возможно, обед, а возможно, архивное дело, которое он нёс в какой-нибудь отдел. Глубокие морщины на его лице говорили о долгой службе, а может, о простой усталости от жизни. Лифт дёрнулся, и старик приоткрыл один глаз — мутный, с красными прожилками. Посмотрел на Элианор, потом на остальных, зевнул и снова закрыл глаза. — Следующая остановка — второй уровень, Отдел магического правопорядка, — объявил механический голос. Когда двери открылись, она шагнула в коридор с той же неторопливой грацией, с какой входят в бальную залу, будучи уверенной, что танец начнётся именно тогда, когда она этого захочет. — Мисс Монтегю! — окликнул её молодой сотрудник, набравшись наконец смелости. Она обернулась. Её холодный, прозрачный, как вода в горном озере, взгляд упал точно в глаза юному коллеге. Элианор чуть приподняла бровь — едва заметно, но этого хватило, чтобы парень почувствовал себя школьником, забывшим выученный урок. Он покраснел мгновенно, но продолжил говорить, хоть и запинаясь. Это всегда вызывало у Элианор интерес и уважение к собеседнику: не каждый способен продолжать под таким взглядом. — Это правда… ну, то есть… говорят, вы заставили Пожирателя признаться, просто посмотрев на него? — Правда, — её голос был тихим, ровным, почти ласковым — каким профессор Снейп когда-то снимал баллы с нерадивых учеников. Только без издёвки. С абсолютной, ледяной уверенностью. — Но я не заставляла. Он сам решил рассказать. Парень остался стоять с открытым ртом. Элианор не оглядывалась. Ей не нужно было видеть его растерянное лицо, чтобы знать, что она произвела впечатление. В ней не было той красоты, что заставляет мужчин свистеть вслед или шептать комплименты в спину. Её красота была иной: в самом холоде чувствовалась порода, которую нельзя купить или подделать. Она не улыбалась, не кокетничала, не пыталась нравиться. Но те, кто видел её хотя бы раз, запоминали навсегда. Её либо боялись, либо восхищались, либо ненавидели. Но никто не оставался равнодушным. Никто не мог забыть. Кроме одного человека, который покоился глубоко за ледяными завалами окклюменции, в той самой части сознания, куда она запрещала себе заглядывать. Коллеги в Отделе называли её "ледяной ведьмой восточного крыла". Прозвище прилипло после первого же допроса в период "Раскаяния" и "Чисток", когда Министерство сотрясали бесконечные слушания, а бывшие Пожиратели смерти в страхе называли имена тех, кто был ещё в тени. Тогда мир ещё не наступил окончательно — только замер в ожидании приговоров.

***

17 сентября 1998 года В тот день её привели в комнату для допросов, где за непроницаемым куполом замерли наблюдатели: члены Визенгамота, мракоборцы, чиновники. На стуле сидел мужчина с перебитым носом и тяжёлым, налитым злобой взглядом. Он пытал детей. Элианор знала это ещё до того, как вошла в его разум. Она встала напротив, сложив руки на груди. Ни палочки. Ни угроз. Только тишина и её глаза. Слегка наклонив голову вбок, Элианор перевела взор с пола прямо в его зрачки. И вошла. Для тех, кто наблюдал за стеной, это длилось не дольше минуты. Может, двух. Элианор внешне не изменилась — стояла неподвижно в той же позе и, казалось, даже не моргала. Только лёгкий иней выступил на стенах, и температура в комнате упала на несколько градусов. Для неё же время растянулось. Она скользнула в чужое сознание, и комната исчезла. Вокруг — только липкие, тёмные, пропитанные болью воспоминания. Она не просто читала их — она вынимала их один за другим. Садистский смех, когда кричали жертвы. Приторный, тошнотворный запах страха. Треск заклинаний, разрывающих кожу. Она шла глубже, туда, где прятались его собственные кошмары: маленький мальчик, забившийся в угол, мать с розгами, удары, крики, слёзы. Страх, который он так старался похоронить, превратился в ненависть ко всем, кто слабее. Элианор не давила. Она просто показывала ему его же отражение — слой за слоем. — Ты боишься, — произнесла она мысленно. Её голос звучал в его голове как шёпот из пустоты. — Он кричит каждую ночь в твоей голове. Ты помнишь каждую секунду. — Замолчи! — закричал он. — Ты чувствуешь и их боль. Она въелась в твою кожу. Это не смыть. — Элианор многократно увеличила его страх и боль, показав всех его жертв одну за другой. Он заплакал. Не тихо — навзрыд, как тот маленький мальчик в углу. Слёзы смешивались с потом, он выл, трясся, пытался уползти в себя, но не мог. Взгляд Эли держал его на месте. — Ты будешь снова и снова изо дня в день, каждую ночь видеть… чувствовать… каждого… и всех сразу… — её голос заполнил всё его сознание. — Я не могу! Я больше не могу! — Тогда расскажи. Всё. Каждое имя. Он рухнул на пол, свернулся калачиком и завыл. Потом, сквозь всхлипывания, прорвалось: — Я всё скажу. Всё, что вы хотите. Назову имена. Всех. Только… прекратите. Элианор вышла из его сознания, оставив ему только бесконечное чувство вины и раскаяние, стерев навсегда воспоминания об этом разговоре. Внешне она не пошевелилась. Она выдохнула паром, расправила плечи и двинулась к выходу. Шаги были бесшумными. Ни одного лишнего движения, ни одного звука. На пороге она приоткрыла дверь, и в этот момент в комнату допросов стремительно вошёл Кингсли Бруствер с острым, как лезвие бритвы, взглядом. Элианор посмотрела на него, и на секунду Брустверу показалось, что он заглянул в прорубь. В её жёлто-зелёных глазах не было ни холода, ни тепла. Только бесконечно глубокая пустота. Он протянул руку, чтобы похлопать её по плечу — жест поддержки, который он использовал сотни раз с подчинёнными. Но едва его пальцы коснулись ткани её мантии, он отдёрнул руку: мантия была ледяной. И не только потому, что в комнате было холодно. Холод исходил от неё: от её плеча, от её кожи, от самого её присутствия. — Мисс Монтегю, — тихо сказал Бруствер, — вы в порядке? — В полном, — ответила она, не останавливаясь. Она вышла в коридор, и в ту же секунду дверь за ней закрылась. Позади, из комнаты допросов, донёсся приглушённый голос Бруствера: — Согревающие чары. Немедленно. И вызовите целителя.

***

4 апреля 2008 года. Продолжение Элианор не гордилась этим допросом. Но метод работал. Кабинет, в который она вошла, находился в восточном крыле здания. Там, где располагался штаб аврората. В отличие от тесных кабинок с сидящими в них работниками Отдела магического правопорядка, Аврорам были выделены отдельные кабинеты и несколько просторных совещательных комнат. Комната была узкой, с одним окном, с аккуратно, в логическом порядке разложенными пергаментами. На подоконнике молчаливым памятником стоял горшок с засохшим комнатным растением. Пэнси принесла его год назад, и Эли забыла его полить на второй день, и на третий… А потом было уже поздно. Вдоль стены тянулся книжный шкаф. Никаких колдографий. Никаких личных вещей. Только работа. Она села за стол, включила лампу и открыла папку с делом, раскладывая на рабочем столе материалы. Два убийства маглорождённых. Первое полгода назад. Второе через три месяца. Руны, вырезанные на коже. Неестественное положение тел, изменённое посмертно. Никаких зацепок и логических объяснений. Никто из привлекаемых к делу в Министерстве пока не смог расшифровать эти символы. В дверь постучали. — Войдите, — сказала она, не поднимая головы. Вошёл Главный аврор. Гарри Поттер. Он сел на стул напротив, положил ногу на ногу, и Эли наконец оторвалась от бумаг. — Монтегю, у меня для тебя новость. — Не люблю новости, — ответила она, переворачивая страницу. — К делу Йоркшира прикрепляют нового эксперта по древним рунам. — Отлично. Кого? — Нотта. Теодора Нотта. Элианор медленно подняла глаза. Её лицо не изменилось — ни тени эмоций, ни дрожи. Только кончики пальцев, лежавшие на пергаменте, стали холоднее. Намного холоднее. Десять лет она не произносила его имени вслух. — Он вернулся из Италии, — сказал Гарри. — Ты не знала? — С чего бы мне знать? — Голос был ровным, холодным, идеальным. Она даже не моргнула. Гарри пожал плечами. Он не знал всей их истории и никогда не спрашивал — только то, что они учились вместе, что их отцы сидели в соседних камерах Азкабана, что между ними было что-то, что заставляло людей замолкать, когда "Монтегю" и "Нотт" звучали в одном предложении. За годы совместной работы между ним и Эли установилось негласное взаимное уважение. То редкое чувство, когда два человека из совершенно разных миров признают друг в друге равных. Они не были друзьями в привычном смысле, но Гарри был именно тем, на кого можно было положиться. И Эли отвечала взаимностью. Никто из них не признавался вслух, что всё же это была особая форма дружбы, насколько она вообще могла быть возможной в данных обстоятельствах. Поэтому он пришёл лично, а не через служебную записку или секретаря. Тем более что его кабинет находился не далее чем в двух шагах, в конце того же крыла, прямо напротив неё. Но Эли заслужила узнать первой от него, а не из кулуарных перешёптываний. — Он лучший, — сказала Элианор. — Разумное решение. — Я думал, ты будешь против. — Поттер, мне всё равно, кого вы привлекаете. Я хочу раскрыть преступление. Гарри посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул и вышел. Элианор осталась одна. В тишине кабинета она сжала эбеновую палочку — единственное тёплое, что принадлежало ей в этом мире. Древесина хранила живое тепло, словно откликаясь на её прикосновение, в то время как всё остальное внутри и вокруг давно превратилось в лёд. Она медленно выдохнула. Воздух из лёгких вырвался облачком белого пара, такого плотного, что на секунду ей показалось, будто в кабинете наступила зима. Он вернулся. Она не думала о нём десять лет. Не позволяла себе. Но сейчас, за мерцающей стеной окклюменции, что-то дрогнуло. Едва заметно, как трещина на замёрзшем озере. Эли заставила себя убрать палочку, согревая побелевшие пальцы, и снова склонилась над пергаментами. Там были руны. Там была работа. А работа не давала думать. Она не думала о нём. Совсем. И это было правдой, которую она готова была подписать кровью. За окном серое лондонское небо прорезали робкие лучи утреннего солнца. Министерство просыпалось. Где-то за стенами слышались голоса, шаги, хлопки дверей; кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то торопился на совещание. Обычное начало рабочего дня, которое она знала наизусть. Элианор подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу и, применив беспалочковую магию, заглушила посторонние звуки. В наступившей тишине она прислушалась к тому, что пульсировало в груди, к маленькой льдинке, которая всегда была там, сжимала внутренности и то и дело напоминала о себе. Сегодня она пульсировала сильнее обычного. "Он приедет сегодня", — сказал Гарри. Теодор Нотт. Эксперт по древним рунам. Она не думала о нём. Не позволяла себе. Десять лет — достаточный срок, чтобы забыть. "О, Салазар, возьми себя в руки, — мысленно одёрнула себя Элианор. — Дело превыше всего. Теодор — лучший эксперт по рунам". Она отодвинула воспоминания в самый дальний угол сознания за ледяную стену окклюменции, которая возвышалась теперь выше и толще, чем когда-либо. Теперь она ждала его как коллегу, не больше. Только вот пальцы, лежавшие на стекле, предательски покрылись тонкой коркой инея. Она отвернулась от окна, села за стол и вернулась к работе. Папка с делом Йоркшира была разложена перед ней; она перебрала материалы, сверила пометки и даты. Затем, написав несколько строк на летающем листе пергамента, она отправила служебную записку Полумне Лавгуд, возглавлявшей рабочую группу из Отдела Тайн: "подготовить к сегодняшнему дню все имеющиеся данные по рунам для внешнего эксперта. На контроле у Поттера". Ледяная стена окклюменции стояла надёжно, как никогда. Элианор больше не позволяла себе думать о том, что он вернулся. Не позволяла себе вспоминать, как он выглядел в день отъезда. Не позволяла себе надеяться. Она работала монотонно, сосредоточенно, не поднимая головы. Руны на пергаментах кружились перед глазами в бесконечном хороводе: Eihwaz, Ansuz, Raido, — лишь самые яркие среди других, что безуспешно пытались расшифровать коллеги из Отдела Тайн. Она пыталась уловить систему, выстроить их в осмысленные слова, вытянуть из хаоса порядок. Но без ключа всё оставалось немым, замкнутым, чужим. К полудню плечи онемели. Она встала, подошла к окну. Серое лондонское небо нависало низко, готовое разродиться дождём или мокрым снегом, но он всё не начинался. Капли задерживались на стекле, медленно ползли вниз, оставляя за собой мутные дорожки, и она следила за ними, словно ища подсказку к ключу. Она не думала о нём. Совсем. И это было правдой. В час дня в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошла, разумеется, женщина, от которой без ума был практически весь отдел аврората. Пэнси Паркинсон была роковой брюнеткой с безупречным каре, алой помадой на чувственных губах и в наряде, который, казалось, сошёл с обложки самого дорогого магловского журнала. Она выглядела так, будто сама природа потратила лишний час на создание её скул, а портнихи — месяц на платье. В её походке чувствовалась та уверенность, которую не купить ни за какие галлеоны, и та лёгкость, которая даётся только врождённым аристократам, не обременённым сомнениями. — Обедать, — объявила Пэнси тоном, не терпящим возражений. — Ты не ела с утра. Я знаю. — Конечно, ты знаешь, — парировала Элианор, не поднимая головы от пергамента. — Было бы хоть что-то, чего ты не знаешь, моя бестия. Пэнси руководила департаментом магических коммуникаций и репутации, который все работники Министерства называли "ухом Мерлина", но в действительности это была маскировка для департамента информационной безопасности. Она всегда была в курсе всего, что происходит в Министерстве, и находилась в тесном сотрудничестве с Авроратом. — О, я смотрю, ты уже кем-то пообедала? — Пэнси прищурилась с притворным коварством. — Не тем ли симпатичным парнем из Отдела Тайн? — Я даже не буду спрашивать, откуда ты это знаешь, — Элианор наконец оторвалась от бумаг и позволила уголку губ дёрнуться вверх. — Пойдём, мне правда нужен отдых. Иначе я кого-нибудь испепелю. — Ты?! Испепелишь? — Пэнси картинно прижала руку к груди. — Твоя самоирония великолепна. Ты сначала сама бы согрелась. Пэнси взяла её под локоть и вывела в коридор. Подруга хохотала, и её смех разносился по каменным сводам, заставляя редких прохожих оборачиваться, а Элианор расцвела той редкой улыбкой, которую дарила только самым близким. Они спустились в столовую на первом этаже, небольшой уютный зал, выполненный из чёрного мрамора, но пафос разбивался из-за стандартного и безликого меню в стиле шведского стола. Туда, где сотрудники Министерства обедали в тишине или негромко переговаривались, находясь в абсолютно равных условиях. В углу, у окна, уже сидел Драко Малфой. Он был в элегантном чёрном костюме, галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. За прошедшие годы он практически не изменился, только морщинки вокруг глаз стали глубже, а взгляд — спокойнее. Шесть лет прошло со смерти Астории, и он наконец научился жить с этой потерей, хотя её тень иногда ещё мелькала в его глазах. — Монтегю, — кивнул он, когда они сели. — Малфой, — ответила Элианор тем же тоном, каким когда-то обменивались любезностями их отцы на скучных светских раутах. — Как твои дела в отделе? — спросила Элианор. — Обычно, — ответила Пэнси. — Готовим очередной приём с Нарциссой. Кстати, тебе стоило бы прийти. Там будет весь цвет магической Британии… Кстати об этом, Драко, тебя это тоже касается. — Да… только пришли мне финальный список перед рассылкой пригласительных, я внесу коррективы. Ни слова Maman. — Драко посмотрел исподлобья на Пэнси и покачал головой. Несмотря на то, что он организовывал службу магической безопасности и защиту особых персон, речь несомненно шла о естественном желании матери обеспечить своему сыну подходящую партию. Затем за столом потекли разговоры о работе: о новых назначениях, о бюрократических проволочках, о проекте бюджета на следующий квартал. Элианор слушала с неподдельным интересом, иногда вставляла редкие, но меткие реплики. — Ты хочешь что-нибудь ещё обсудить из рабочих новостей? — спросил Драко, помешивая суп и выделяя голосом последние два слова. Намёк был прозрачнее стекла. — К делу Йоркшира прикрепляют нового эксперта, — сказала Элианор обычно и буднично, поднимая голову. — Мне всё равно, кто это будет, если он компетентен. — Она разделила слова бесчувственной паузой и добавила: — Разумеется. Последнее "разумеется" она произнесла манерой профессора Снейпа, с той самой интонацией, от которой у студентов подкашивались колени. За столом повисла красноречивая тишина, в которой каждый понял: тему продолжать не стоит. Пэнси и Драко переглянулись. Элианор перевела взгляд на окно. — Как Скорпиус? — спросила она, меняя тему так естественно, будто и не было никакого намёка. Драко усмехнулся, и в его глазах зажглась тёплая, почти мальчишеская искра. — Требует, чтобы ему купили метлу. Говорит, что все в его возрасте уже летают. — И ты купишь? — спросила Элианор, хотя ответ знала заранее. — Разумеется, — Драко развёл руками с такой галантностью, словно речь шла о подписании мирного договора. — Он Малфой. Пэнси и Элианор рассмеялись. Разговор перешёл на детей, летние каникулы и планы. О Тео больше никто не заговорил. После обеда Элианор вернулась в кабинет. Расписание, оставленное Гарри, всё ещё лежало на краю стола: "Тео должен прийти утром". Утро давно перевалило за полдень, но она не позволила себе смотреть на часы. Просто убрала расписание в ящик и вернулась к работе. Через некоторое время в дверь тихо постучали. Не дожидаясь ответа, вошла Полумна или Луна, как обычно её называли. Её длинные светлые волосы были заплетены в привычную косу, а на ушах, как всегда, покачивались серьги в виде серебряных редек, на этот раз, кажется, в компании крошечных разноцветных жуков, застывших в янтаре. Она выглядела такой же отстранённой, как в школьные годы, словно витала где-то между мирами. Но в её глазах цвета размытой акварели, сквозь мечтательную дымку, проступал острый, цепкий ум, который Элианор давно научилась уважать. — Мисс Монтегю, — тихо сказала Луна, опускаясь на стул напротив. Она говорила тем особенным, напевным голосом, который всегда казался обращённым не столько к собеседнику, сколько к невидимым слушателям за его спиной. — Я структурировала все данные. Мы с группой выделили для эксперта отдельный кабинет, разместили материалы на стенах в логическом порядке, подготовили все отчёты о ходе расшифровки. На столе разложены сводки, карты, схемы и всё, что может понадобиться. Чтобы он мог сразу приступить к делу. — Благодарю, Луна. — Элианор и впрямь была признательна. — Ваша предусмотрительность… обезоруживает. Но нам действительно нужен более квалифицированный специалист. Я очень прошу вас продолжить работу над делом — в помощь эксперту. Луна подняла глаза, и Элианор на секунду забеспокоилась: не обидела ли? Но в ответе Луны не было и тени обиды, только спокойное, немного отстранённое принятие факта. — Да, — сказала Луна, и её голос зазвучал чуть более осмысленно, как будто она на мгновение вернулась из своего туманного мира в реальность. — Нужен специалист по древним рунам. Кто-то, кто изучал их в Европе. — Она помолчала, а затем добавила, глядя прямо на Элианор: — С кем нам предстоит работать? Вы уже знаете? — Теодор Нотт. Имя повисло в воздухе. Луна тихо ахнула, почти беззвучно, но Элианор услышала. Её глаза, обычно полуприкрытые, расширились, и она прижала ладонь к губам. — Мисс Монтегю… Элианор встретила её взгляд. Она не произнесла ни слова, только чуть приподняла бровь, и этого оказалось достаточно. Луна замерла, открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Её лицо изменилось, словно она вдруг увидела то, что скрывала за своими ледяными стенами, и поняла всё без объяснений. Или сделала вид, что поняла. С Луной никогда нельзя было быть уверенной. Элианор не переставала восхищаться этой странной ведьмой. Луна была диковинкой: необъяснимой, не поддающейся логике, и оттого периодически вызывала в ней удивление, почти детское восхищение. — Мне пора, — сказала Луна, и её голос снова стал мечтательным, будто она уже думала о чём-то другом — возможно, о статьях для "Придиры" или о невидимых существах, которых никто, кроме неё, не мог разглядеть. Она встала и покинула кабинет так же тихо, как и вошла, бесшумной тенью, растворившейся в коридоре. К пяти часам Элианор поняла: никто больше не придёт сегодня. Коридор опустел, голоса растворились где-то в недрах Министерства, и тишина сделалась такой плотной, что, казалось, её можно было резать взглядом. Она аккуратно сложила бумаги в папку, заперла ящик стола и пошла к выходу. В лифте она стояла одна, прислонившись спиной к стене, и смотрела, как мигают этажи за матовым стеклом. Перед глазами всё ещё мелькали руны Eihwaz, Ansuz, Raido… И она не думала о нём. Совсем. Она вышла на первый уровень и через каминную сеть отправилась прямиком домой — в пустоту своей квартиры, где её никто не ждал. Квартира Элианор находилась в магической части Лондона, в старом доме с фасадом из тёмного кирпича, в десяти минутах ходьбы от телефонной будки, служившей входом в Министерство для посетителей. Дом хранил тепло старых каминов и помнил ещё довоенные времена. Внутри было уютно настолько, насколько может быть уютно в месте, которое она называла своим. Она переехала сюда через месяц после смерти матери. Поместье Монтегю, опечатанное после того, как Розали Монтегю умерла, опустело. Элианор собрала несколько коробок с личными вещами и ушла. Она не жалела. Слишком много тёмных воспоминаний хранили те стены. В прихожей висело старое зеркало в потёртой раме — единственное, что она забрала из поместья. На полу лежал тёмно-зелёный коврик, купленный в магловском магазине. Обувь стояла аккуратно, в ряд: зимние сапоги, летние туфли, домашние тапочки с вышитыми змеями — подарок Пэнси. Гостиная была самой обжитой комнатой и была соединена с кухней. Диван с мягкими подушками, накрытый пледом ручной вязки. Низкий столик, на котором всегда лежала какая-нибудь книга. Кресло у окна с продавленным сиденьем — её любимое место. На окнах висел лёгкий тюль, пропускавший утренний свет, отбрасывая каждый раз новые узоры тени. Обстановка была почти магловской, за исключением высокого, сохранившего память дома камина, через который могли пройти лишь немногие избранные. На подоконнике выстроились в ряд пустые керамические горшки. Когда-то Пэнси приносила семена, пыталась научить Элианор ухаживать за цветами без магии. "Это успокаивает нервы, — приговаривала она, — помогает отвлечься". Ничего не выросло. Ни алоэ, ни герань, ни даже самый неприхотливый кактус. Элианор забывала поливать, переставляла горшки с места на место, а иногда просто игнорировала их неделями. Пэнси вздыхала, но не сдавалась: приносила новые семена, новые саженцы. Всё было тщетно. Теперь на подоконнике — только пустые горшки. Элианор не выбрасывала их. Почему-то казалось, что это станет окончательным признанием её неспособности заботиться о живом. В кабинете Министерства на подоконнике стояло растение, название которого Элианор забыла в тот же день, когда Пэнси его принесла. Оно засохло ещё в первый месяц. Элианор так и не выбросила его. Сухое, сморщенное, похожее на маленький укор, оно продолжало стоять на краю стола как молчаливое напоминание о том, что даже самое простое живое существо увядает без внимания. Стены украшали магловские репродукции и несколько настоящих полотен, тех, что она заказывала французскому коллеге, который был в неё безнадёжно влюблён. Каждый раз она давала ему всё более невыполнимое задание: отыскать рассвет над скалами Дорсета в нужном свете, поймать на холсте бурю, которая ещё не началась, или привезти ей поле подсолнухов, которых не существует в природе. Он привозил. Всегда. Море, горы, поле подсолнухов, — теперь они висели на её стенах, и Элианор смотрела на них в те ночи, когда сон не приходил. Она чувствовала благодарность, сдобренную глухой усталостью от того, что кто-то продолжал надеяться, а она не могла ответить. На книжных стеллажах теснились тома по истории магии, праву, несколько фолиантов из библиотеки Монтегю, которые она успела спасти, и детские потрёпанные сказки с рисунками, которые когда-то читала ей мать. Элианор не открывала их годами, но и не могла выбросить. Она прошла в спальню. Широкая кровать была застелена шёлковым бельём с двумя одеялами, и оба предназначались ей. На тумбочке стояла лампа с тёплым, почти живым светом, рядом лежал небольшой дневник с пером, в котором она изредка записывала сны, чтобы утром убедиться: они были не явью. И стеклянная змея. Она стояла там, на самом видном месте, хрупкая, с золотистыми прожилками. Подарок Тео, сделанный на зельях в Хогвартсе много лет назад. Элианор берегла её как зеницу ока, как единственное, что осталось от того времени, когда она ещё умела чувствовать. Она села на кровать, взяла змею в руки. Стекло было холодным, но стоило ей провести пальцем по гладкой спинке — почувствовала глубоко внутри, под ледяной корой, кто-то застонал. "Он вернулся. И не пришёл." Она ждала его весь день как коллегу, как эксперта, как человека, который был ей когда-то близок. И теперь, в тишине своей пустой квартиры, держа в руках его подарок, она поняла: она ждала его не только сегодня. Она ждала его все эти десять лет. Она не хотела себе в этом признаваться. Ледяная стена окклюменции держалась, но под ней, глубоко, пульсировала боль, которую она так старалась заморозить. И теперь эта боль прорывалась, заставляя сердце биться быстрее, а пальцы — сжимать хрупкое стекло так, что оно могло треснуть. Элианор резко открыла ящик тумбочки, засунула змею внутрь, подальше от глаз, и захлопнула. Пусть лежит там. В темноте. Как и всё, что она когда-то любила. Она легла на кровать, уставилась в потолок и не моргала. Холод внутри разливался, сковывая тело, но она не пыталась с ним бороться. Она знала: завтра он придёт. И тогда стена или устоит, или рухнет. Сон пришёл не сразу. Она ворочалась, сбрасывала одеяло, натягивала его снова. Холод внутри пульсировал, не давая покоя. А потом ей приснилось…

***

Хогвартс, коридор накануне финальной битвы. 1998 год. Коридор был завален обломками стен, которые ещё совсем недавно казались вечными. Воздух пах гарью, пылью и тем особенным запахом магии, которую использовали на пределе возможностей. Где-то далеко, за несколькими этажами, взрывы сотрясали замок, но здесь, в этой узкой галерее, повисла странная, зыбкая тишина. Тишина перед бурей. Они стояли друг напротив друга. Тео — бледный, осунувшийся, с глубокой ссадиной на виске и пятнами чужой крови на рукаве мантии. Но он держался прямо, и в его бархатных тёмно-карих, почти чёрных глазах горели золотистые искры, которые становились ярче, когда он смотрел на неё. Она помнила этот обжигающий взгляд. — Эли, — сказал он, делая шаг к ней. Его голос был низким, чуть хриплым, и в нём не было привычной ленивой насмешки. Только чистая, незащищённая правда. — Не сейчас, Тео, — ответила она, инстинктивно отступая на шаг. Плечо упёрлось в холодный камень. Она не могла смотреть на него, слишком страшно. Он шагнул снова. Теперь между ними оставалось не больше вытянутой руки. — Сейчас, — тихо, но твёрдо сказал он. — Потому что завтра может не наступить. Она подняла глаза. Его лицо было близко. Так близко, что она видела каждую морщинку у его глаз, каждую каплю пота на лбу, каждую трещинку на губах. Он был прекрасной опасностью и слишком близок. — Я люблю тебя, — произнёс он, и слова упали в тишину, как камни в глубокую воду. — Я люблю тебя с того самого дня, когда ты пыталась убедить всех, что "Теория магии" — лучшая книга для семилетней чистокровки. Я люблю тебя. И буду любить до последнего удара моего сердца. Она не могла дышать. Воздух застыл в лёгких. Он шагнул ещё, и теперь их разделяли считанные сантиметры. Она чувствовала тепло его тела, слышала его прерывистое, горячее дыхание. Её собственное замерло. — Скажи что-нибудь, — прошептал он. Она открыла рот, но слова замерзали на губах. Она не могла выдавить из себя ни звука. — Я… — начала она, но голос оборвался, превратился в беззвучный выдох. Он наклонился ближе. Теперь их носы почти касались. Его длинные тёмные ресницы бросали тени на скулы. Она видела, как его зрачки расширились, как в их глубине закружились золотистые искры. Он медленно повернул голову, и его губы — приоткрытые, чувственные, готовые произнести ещё что-то или… Его дыхание скользнуло по её губам обжигающим, мягким потоком. Ей хотелось закрыть глаза и шагнуть навстречу. Ей хотелось кричать. Ей хотелось сказать… Она не знала, что именно. Но тело действовало быстрее разума. Она отшатнулась. Резко, словно обожглась. Её спина вжалась в холодный камень, а рука, которую он держал, выскользнула из его пальцев мягким, но решительным движением. Тишина стала невыносимой. Его рука замерла в воздухе — там, где только что были её пальцы. Его глаза всё ещё смотрели на неё, но золотистые искры начали гаснуть, словно кто-то задувал свечи одну за другой. — Я понял, — сказал он. Голос был пустым, как коридор после битвы. — Прости. Он опустил руку, развернулся и пошёл прочь. Быстро, почти бегом, туда, где вдалеке слышались взрывы и крики. Он поднял палочку, и его силуэт растворился в полумраке. Она осталась стоять, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрела ему вслед. Её губы дрожали. Глаза жгло. "Я люблю тебя", — хотела сказать она. Но не сказала.

***

5 апреля 2008 года. Ночь Она проснулась от того, что подушка была мокрой насквозь, словно её окунули в воду. Элианор села на кровати, провела рукой по лицу. Пальцы были влажными. Горячие слёзы текли по щекам, и она не могла их остановить. Она не плакала десять лет. Никогда. Даже когда умер отец. Даже когда мать ушла. Она держала ледяную стену, не давая ей рухнуть. Но сейчас стена дала трещину. Всего одну. Крохотную. И через неё просочились миллионы острых копий прямо в сердце. И это была не одна скупая слеза, она рыдала, уткнувшись лицом в подушку, вжимаясь в холодную простыню, чтобы никто не услышал. Её тело сотрясалось от беззвучных всхлипов, в груди разрывалось что-то, что она так долго держала взаперти. Она свернулась калачиком, вжалась в холодную простыню и закрыла глаза. В голове всё ещё звучал его голос: "Я люблю тебя". И её молчание. Тео вернулся. Он будет здесь завтра. Элианор не помнила момента пробуждения. Сознание вернулось раньше, чем тело: сначала тишина, потом тяжесть в груди, потом осознание мокрой подушки под щекой. За окном ещё только серело, но сон не вернулся бы, даже если бы она попыталась. Она не стала смотреть на часы. Часы были бесполезны. Время застыло в момент, когда ледяная стена окклюменции, которую она строила десять лет, дала первую настоящую трещину. И через эту трещину хлынул не её союзник холод, а забытое тепло и старые раны, которые она считала намертво замороженными. Они оттаяли ровно настолько, чтобы напомнить о себе. Она не спала. Она ждала. Сама не зная чего. Или зная — но боясь себе признаться. Окклюменция — это не та стена, как думают многие. Это река, которую ты замораживаешь слой за слоем. Ты не строишь — ты превращаешь текучее в неподвижное, живое в мёртвое. Каждый новый кирпич — это воспоминание, лишённое дыхания, это чувство, которому запретили биться. И она была мастерицей этого ледяного искусства. Но даже самая толстая река трескается, когда по ней бьют изнутри. А бил тот, кого она не сумела заморозить до конца. — Так, Монтегю, — сказала она вслух, и голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — Ты не легилимент, чтобы копаться в собственных недрах. Встала. Оделась. Пошла. Она поднялась, палочкой притянула халат, эбеновое дерево привычно потеплело в ладони, накинула на плечи и прошла на кухню. Чайник закипел, пар белыми клубами ударил в холодное стекло. Она заварила чай — тёплый, не горячий, она не переносила кипятка, — но не сделала ни глотка. Стояла у окна, наблюдая, как капли конденсата медленно стекают по раме, и вдруг с новой силой почувствовала себя той семнадцатилетней девочкой. Девочкой, которая впервые столкнулась со всем сразу. Смерть, предательство, любовь. Сердце, которое разбилось ещё до того, как научилось биться в полную силу. И, как ни странно, именно это воспоминание отрезвило её. — Какие к чёрту старые раны? — сказала она в пустоту, обращаясь к своему отражению в тёмном стекле, к той самой девочке, которая всё ещё ждала внутри. — Я взрослая. Самодостаточная. Амбициозная. За мной ухаживают. Меня любят. Ну, или, по крайней мере, делают вид, что любят, — поправила она себя с кривой усмешкой. Она отвернулась от окна и окинула взглядом картины на стенах. Моря, горы, поле подсолнухов, — всё это было найдено человеком, который верил, что она когда-нибудь ответит на его чувства. Она не отвечала в той мере, как ему бы хотелось. Это были прогрессивные свободные отношения, смысл которых ей очень понравился в одной из статье модного магловского журнала для какого-то магловского подобия обучения юных легилиментов. Она принимала подарки, заказывала новые полотна, но ни разу не сказала Огюсту "да". Не потому, что не ценила его преданность. А потому, что внутри, под ледяной корой, кто-то другой занимал всё пространство. — Тогда все признавались друг другу в любви, — продолжила она спор с невидимым оппонентом, и голос её стал тише, почти философским. — Это была необходимость. Найти силы. Выжить. Тем, чей внутренний стержень трещал, нужна была опора. А мы… что за детское поведение? Не сказала в ответ конкретные слова? Как будто мои действия не говорили громче слов. Да я просто замирала от ужаса. Я смотрела на него, и мне казалось, что если я открою рот, то из него вылетит не "я тебя люблю", а что-то другое. Что-то, что его уничтожит. Или меня. Она сжала край подоконника так, что костяшки пальцев побелели. — И конечно, взрослый поступок — уехать на десять лет и не написать ни строчки. Ни слова! Эгоист. Трус. Великовозрастный мальчишка, который испугался собственного признания и решил, что лучший способ защитить — это исчезнуть. Она выдохнула, разделяя последнее слово по слогам: — Э-го-ист. Тишина не ответила. Только чайник тихонько шипел на плите, да где-то за стеной начинал просыпаться Лондон. — Так, Монтегю, соберись. Ты же Монтегю. Мы не нюним. Мы анализируем, делаем выводы и идём дальше. Она оделась, уложила волосы в привычный пучок, застегнула мантию. В зеркале прихожей на неё смотрела бледная женщина с опухшими веками. Элианор не стала отводить взгляд. Недолго думая над тем, стоит ли накладывать освежающие чары, она просто отвернулась. Решила, что прекрасна в любом своём проявлении. Даже с красными глазами. Даже с трещиной в стене. Пусть будет. Как напоминание. Как доказательство того, что она ещё не превратилась в статую. Она взяла палочку и отправилась в Министерство. Кабинет встретил её тишиной. На столе всё ещё лежала папка с делом Йоркшира. Два убийства маглорождённых. Первое недалеко от Аппер-Фледжли, второе на южном побережье. Мракоборцы, ненавидящие бумажную волокиту, уже окрестили дело "Йоркширом" — и название прилипло, как заклинание, которое никто не может отменить. Комбинации рун на телах так и оставались загадкой. Элианор села, поправила лампу, разослала традиционные утренние служебные записки. Мир маглов давно перешёл на мгновенные сообщения, но магический мир запаздывал — здесь всё ещё предпочитали пергамент и сов, хотя недавно появились "Чат-пергаменты", но комплекты групповых блокнотов для переписки до пяти участников стали рекордом продаж одного из зятя Поттера. Гарри и Пэнси тестировали их с восторгом новообращённых. Элианор относилась к новшеству с прохладцей — она и так не любила болтать. В половине девятого в дверь постучали. — Войдите, — сказала она, не поднимая головы. Дверь открылась, и вошёл аромат. Древесно-пряный, с тихим цитрусовым намёком, чуть горьковатый, как кофе по-флорентийски. Элианор глубоко вдохнула, словно препарируя зелье на С.О.В., затем подняла глаза на источник. "Совершенно забыла не только его запах, он стал другим. Но я не помню как он… как он выглядит?" Она изучающе скользнула взглядом снизу вверх, коротко останавливаясь для фиксации деталей: туфли чёрные, итальянские, без единой царапины; брюки идеальной стрелки; ремень с матовой пряжкой; рубашка белая, рукава закатаны до середины предплечий; пиджак чёрный, без мантии; шея, переходящая линией в лицо… Она опустила глаза обратно на стол и не смогла вспомнить, что хотела сделать дальше. Теодор Нотт. Высокий, широкоплечий, в чёрном костюме без мантии. Тёмные волнистые волосы падали на лоб, чуть небрежно — так же, как в школе, только тогда они были мягче, а сейчас в них чувствовалась итальянская лёгкость. Глаза, тёмно-карие, почти чёрные, смотрели на неё без привычной ленивой усмешки. Он был красивым. Опасной, притягательной красотой, которую невозможно не заметить и опасно замечать. Но сейчас его лицо было напряжённым, почти холодным. В руках он держал кожаную папку. Элианор сжала палочку под столом, согревая пальцы. — Монтегю, — сказал он, и в его голосе не было ничего, кроме сухой официальной вежливости. — Нотт, — ответила она тем же тоном. — Я пришёл отдать это. Он подошёл к столу, выложил из папки старинный дневник, перетянутый ремнём с серебряной пряжкой, прямо перед ней. Эли не прикоснулась к нему. Спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Что это? — Дневник вашей бабушки. — И как же он у вас оказался? Тео сел на стул напротив — без разрешения, но так, как будто имел на это полное право. Положил ногу на ногу. Жест был расслабленным, но Эли заметила, как его пальцы чуть сжали подлокотник. Он нервничал. Или делал вид. — Он был передан мне вашей матерью на сохранение, — ответил он. — И обещан быть переданным вам. — Какой длинный путь передачи. Отчего же? — Вы были юны. И не готовы. — А сейчас, стало быть, готовы? — Эли позволила себе лёгкую иронию. — Вы, Нотт, вообще-то эксперт по древним рунам, а не по моей психологической устойчивости. Тео не улыбнулся. Только указал взглядом на дневник, приподняв брови. Эли взяла книгу в руки. Кожа была мягкой, тёплой — её тепло ещё хранило тепло от его пальцев. Она провела пальцем по пряжке, едва заметно завибрировав от прикосновения. Символ показался смутно знакомым. Поднесла к свету, наклонилась ближе. На внутренней стороне ремешка, спрятанная от посторонних глаз, была выцарапана крошечная руна. Othala. Наследие. Родовое владение. — И какое содержание внутри? — спросила она, не поднимая глаз. — Зашифрован. Я пытался расшифровать руны на обложке, но без ключа не смог. — Он покачал головой. — Ваша бабушка была параноиком. Или просто знала, что некоторые тайны не должны открываться всем подряд. Эли хотела съязвить что-то о его предположениях, но заметила, как он застыл в ожидании — словно это был не дневник, а конверт с решением о его контракте. Она улыбнулась краешком губ. Конечно, она знала эту руну. Не из учебников — из детства. Бабушка показывала ей, когда она была совсем маленькой, говорила: "Это наша с тобой тайна, Эли. Никому не говори. Когда я умру, это откроет путь к правде". Эли прижала палец к пряжке. Кожу кольнуло — тонкая игла выскочила из металла, уколола подушечку, капля крови впиталась в старую кожу, замок щёлкнул. Тео поднял бровь. — Ты знала. — Бабушка показала, когда я была ребёнком. — Эли открыла дневник. — Я и не помнила до сих пор. Видимо, некоторые воспоминания замерзают вместе со всем остальным. На первой странице медленно, как проявление на старой фотографии, проступал мелкий женский почерк: "Если ты читаешь это, значит, я уже мертва. Ты должна знать правду, дитя. Правду о том, кто мы на самом деле. И о том, что мы натворили". Она перевернула страницу. Руны. Зашифрованный текст. Символы, которых она не понимала. И пустые страницы. "Разумеется, он зачарован", — подумала Эли, ничуть не удивившись. Нахмурив брови, взглянула на Тео, но тот уже поднялся, застегнул папку и стоял, явно собираясь уходить. — Мне нужно идти на инструктаж. Я могу запланировать встречу с вами на завтра в девять по предварительным результатам? — Да, — коротко ответила она, возвращаясь к изучению нового артефакта. — Состав участников? — На ваше усмотрение. — Тогда общая встреча по "Йоркширу". Согласуйте с участниками. Она обратилась к парящему перу, уже делающему запись в "Чат-пергаменте" на краю стола. Через несколько секунд блокнот отозвался золотистым свечением — уведомление ушло. Тео кивнул и направился к двери, не оглядываясь. Эли смотрела ему в спину. Внутри что-то кричало. Десять лет. Десять лет она хранила эту боль, и вот он стоял здесь, живой, настоящий — и уходил снова. — Тео, — сказала она. Тише, чем планировала. В голосе прозвучали еле заметные нотки нежности… и надежды. Он остановился. Не обернулся. — И это всё? — спросила она, не зная, что именно имеет в виду. Встреча? Дневник? Десять лет молчания? — Возьмите завтра дневник, — ответил он. Голос был тихим, почти безразличным. Или она хотела услышать в нём безразличие, чтобы легче было отпустить. "Значит, всё. Дисциплинируй свой разум, Эли", — подумала она, делая глубокий вдох и подавляя неприятные ощущения окклюменцией. — Обратитесь к секретарю Поттера, пока вы здесь. Он добавит вас в чат, чтобы не отвлекать от работы лишними перемещениями. — Bene, — ответил он. И вышел, закрыв дверь мягким щелчком. Элианор осталась одна. Она смотрела на дневник, лежащий перед ней, и чувствовала, как внутри пульсирует что-то живое. Боль, страх, обида. И ещё что-то, чему она не смела дать имя. Он принёс не только дневник. Он принёс прошлое, которое она так старалась похоронить. Она выдохнула пар — в кабинете снова стало холоднее — и укуталась в мантию. Вечером, когда она уже собиралась уходить, в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошла Пэнси. Роковая брюнетка выглядела так, будто только что вышла с приёма в Министерстве, а не из своего кабинета, где, вероятно, переругивалась с чиновниками. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал поезд, — сказала Пэнси, садясь на стул напротив. — Рассказывай. Эли не ответила. Пэнси вздохнула, взяла её за руку. — Он был сегодня? — Да. — И? — Отдал дневник. Ушёл. — И всё? — И всё. Что ты хотела? Фейерверк? Объяснения? Признание? Пэнси помолчала, поглаживая пальцы подруги. — Эли… послушай меня хотя бы сейчас. Он писал твоей матери. Каждую неделю. Я видела письма. И он всегда спрашивал нас с Драко о тебе. Каждый раз. Эли сжала пальцы. — Зачем ты мне это говоришь? — Затем, что ты заслуживаешь и должна знать. Он не бежал от тебя, Эли. Он бежал от себя. От отца. От той грязи, которая могла накрыть тебя, если бы он остался. Ты думаешь, ему было легко в Италии? Он сам говорил — он переспал с пол-Рима, пытаясь заглушить твой образ. Не помогло. — Я не хочу этого знать, — прервала её Эли, разбивая каждое слово, словно пропевая его. Но голос у неё был не твёрдым и злым, а мягким, почти детским, ноющим. — Во-первых, это дела давно минувших дней. Во-вторых, мы взрослые люди, которые уже давно живут свою жизнь. В-третьих, мы давно друг другу чужие люди. Он друг семьи, да… но не мой друг. — А я не хочу, чтобы ты продолжала мучить себя, — тихо сказала Пэнси. — Ты строишь ледяные стены, Эли, но под ними не пустота. Под ними — ты. Живая. Любящая. Боящаяся. И ты боишься не того, что он уйдёт снова. Ты боишься, что он останется — и ты не сможешь быть с ним такой, как тогда, в Хогвартсе. Потому что та девушка умерла вместе с его отъездом. Эли вырвала руку. — Никто никого не мучает. Он приехал как эксперт. И уедет как эксперт. А я останусь здесь — с делом, с карьерой, с картинами на стенах, которые заказываю человеку, который хотя бы не боится сказать, что любит меня. — Огюст? — Пэнси усмехнулась. — Огюст — славный парень. Ты прячешься за его картинами, как за щитом... — Достаточно, Пэнси. Мне нужно ещё в Визенгамот — Хорошо, — Пэнси подняла руки в жесте капитуляции. — Молчу. Она встала и направилась к двери. — И, Эли… он всё ещё… — она не успела заговорить, как Эли мягко вытолкнула её за пределы кабинета, мягко заперев за ней дверь на замок. "Она поймет. Она простит." Элианор осталась одна. Она сидела, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как иней ползёт по стёклам часов на стене. Тишина была плотной, почти осязаемой. Она взяла дневник, открыла снова. Первая страница. Та же фраза. Вторая — пустота. Третья — пустота. — Я не готова, — прошептала она в пустоту. — Но когда-нибудь буду. Должна быть. Она заперла дневник в ящик стола, наложила сверху согревающие чары — чтобы он не промёрз, пока она будет ждать подходящего момента. А потом просто сидела, слушая, как часы отстукивают секунды. Он вернулся. Он был здесь. И он ушёл. Но дневник остался. И завтра она увидит его снова. Элианор не знала, радоваться этому или бояться. Она знала только, что ледяная стена дала трещину. И что трещина эта была размером ровно в одно имя. Тео.