Ледяная ведьма

7 апреля 2008 года. Квартира Элианор Монтегю. Элианор открыла глаза. Потолок был знакомым. Она не знала, сколько проспала. Час? Два? Вся ночь? За окном серело. То ли рассвет, то ли просто лондонское небо никак не могло решить, быть ему серым или всё же хоть немного синим. Эли лежала на диване, укрытая чужим пледом, и чувствовала себя так, будто неделю пила огневиски с троллями. Комната пахла чужим — мятным чаем и дымком из камина, запахом, который она научилась узнавать за семь лет совместной работы. “Гарри”. Она взглянула на часы, был уже полдень. — Твою мать! Она села, подтянула колени к груди, укуталась в плед. Мантия, в которой она была вчера, висела на спинке кресла. Провела рукой по лицу: кожа сухая, под глазами припухлость. Она плакала во сне. Или не во сне. Она не помнила. За последние десять лет она разучилась отличать сон от яви, боль от усталости, холод от страха. На столе, придавленная чашкой, лежала записка. "Завтра ты на принудительном выходном. Я сказал. Без обсуждений. Г. Поттер" Эли усмехнулась. "Принудительный выходной". Гарри всегда был слишком заботливым. Слишком правильным. Слишком человечным. "Гриффиндорцы", усмехнулась она. Она поставила чашку на стол и теперь её взгляд упал на пузатый зачарованный чайник из матового серебра. Эли завороженно наблюдала, как из его носика время от времени вырывалась тонкая струйка пара, поддерживая внутри идеальную температуру. Рядом стояла коробка из темного дерева. Не её и не Гарри. Эли нахмурилась, встала и подошла ближе. На крышке гравировка: изящный вензель, буква “P” в окружении стилизованных роз. Пэнси. Она сдвинула крышку коробки. Внутри на нескольких уровнях размещались контейнеры, зачарованные на сохранение тепла и свежести. Первый, самый большой. пах дрожжами и зеленью. “Киш с подкопчённым лососем и шпинатом”, – определила Эли, вспоминая, как Пэнси когда-то хвасталась выученным рецептом во время стажировки в Париже. На отдельной секции рядом лежали тарталетки с козьим сыром и золотистым мёдом, стекающим хрупкими бортиками, застывая в причудливые формы. На втором уровне лежали тонкие ломтики прошутто и нежно-розового гравлакского лосося, свёрнутые в аккуратные розочки. Рядом – горка маслин, фаршированных лимоном, и несколько кусочков поджаренного багета, упакованных отдельно, чтобы не размякли. Пэнси, конечно, не забыла про согревающие чары и инструкцию, лежащую тут же, на пергаменте: "Эли, я не знаю, когда ты проснёшься, поэтому всё под чарами. Киш – в левой секции, тарталетки – в правой. Чайник держит температуру сколько нужно. Если не сьешь всё, то я приду и скормлю тебе ложкой Люблю. П." – Какая звенящая пошлость, – сказала Эли вслух, но улыбнулась. – Спасибо, Пэнси. Эли давно отвыкла от завтраков, какие были в Монтегю-мэноре. Отвыкла от чистых скатертей и приборов, разложенных с точностью до миллиметра. Отвыкла от завтраков, которые не нужно готовить себе самой. Она осознанно отказалась от роскоши и домовиков, которые не по принуждению, а по своей доброй воле все равно остались в опечатанном мэноре даже после кампании по защите прав эльфов, которую Грейнджер вела в начале двухтысячных. Выбирать своего хозяина и оставаться там, где тебя ценит, а не прислуживать, потому что тебя накажут – была их новая реальность. И Эли с её работой, врагами и опасным прошлым не могла рисковать, привлекая к себе внимание. Слишком много тех, кто хотел узнать, где она живёт, как она живёт и есть ли у неё слабые места. Домовик в её доме -- это след, а следы она научилась заметать лучше, чем кто-либо. Но она знала: одна из них всё равно приходит раз в неделю, всегда по-разному, всегда незаметно. Пыль исчезает с полок, бельё оказывается выстиранным и сложенным в шкаф, а холодильник – пополненным продуктами, самым минимумом. И никаких записок, никаких следов магии. Эли не знала, как зовут ту, которая выбрала её, несмотря на запреты и риск. Но мысленно благодарила её и надеялась, что та никогда не попадётся на глаза тем, кто ищет её слабости. Она налила себе чай и сделала глоток. Поморщилась. Вкуса не было. Вообще ничего не было. Только холод внутри, привычный, пульсирующий, как второе сердце. В камине вспыхнуло зелёное пламя. Эли не удивилась. Она знала, что кто-то свяжется с ней: Гарри, Пэнси, может, даже Драко. Но из огня проступило не искажённое тревогой лицо друга, а спокойное, властное, с тяжёлой челюстью и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться. Кингсли Бруствер собственной персоной. Отличное начало. — Элианор, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. — Выглядишь лучше, чем я ожидал. — Вы ожидали, что я умру? — спросила она, и в её голосе прозвучала неожиданная хрипотца. — Я ожидал, что ты будешь спорить, — ответил Бруствер. — Но ты молчишь. Это плохой знак. — Я просто устала спорить, — сказала она. Помолчала, а потом добавила, чуть капризно: — И вообще, я не настолько плохо выгляжу, чтобы обо мне так говорить. Бруствер усмехнулся. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал поезд, — сказал он. — Причём дважды. И оба раза поезд был прав. — Спасибо за поддержку, министр. — Элианор, — сказал он, и его голос стал мягче, почти отеческим. — Что ты пытаешься и кому доказать? Ты давно уже всем всё доказала. И себе, и мне, и всем этим болванам в Визенгамоте. Ты — Элианор Монтегю, лучший мракоборец в моей команде. Ты цены не имеешь. Но ты должна контролировать своё состояние. Не доводить до обмороков. — Я работаю над этим. — Работай быстрее, — сказал он. — Время не ждёт. Дело не ждёт. И ты нужна мне живой и здоровой, а не в больнице Святого Мунго. Он сделал паузу, и в этой паузе Эли почувствовала нечто большее, чем простую озабоченность начальника. Бруствер смотрел на неё долгим взглядом, как смотрят на что-то хрупкое, что можно уберечь или разбить по неосторожности. — Я знаю, что Нотт для тебя значит, — сказал он. — Поэтому я хочу, чтобы ты поняла: я не позволю этому повториться. — Кингсли... — Дай закончить. — Он поднял руку. — Я не знал, что Гарри привлек его, пока мне не принесли на подпись контракт. Но Нотт действительно лучший. Он нужен нам для дела. Я не буду от него отказываться, но если… Бруствер смотрел на неё долгим взглядом. — Если этот снег... если твоё состояние связано с его появлением, или если он сделал что-то, что тебя ранило... я решу эту проблему. Молниеносно. Эли подняла голову. В её глазах — усталость, но не гнев. — Не надо. Он не при чём. Всё в прошлом. Давно. — Ты уверена? — Я уверена, что снег — это я. И состояние — тоже я. А он... — она замолчала, подбирая слова. — Он просто принёс дневник бабушки. — Дневник? — Зачарован. Открывается только первая страница. В остальном — пустота. Я не знаю, когда он раскроется. Бруствер задумался. — Древняя магия, — сказал он. — Такая не терпит спешки. Возможно, он ждёт, когда ты будешь готова. — Я никогда не буду готова. — Будешь, — сказал Бруствер. — Ты сильнее, чем думаешь. Но я не позволю никому делать тебе больно. Даже тому, кого ты, возможно, всё ещё любишь. Эли смотрела на него долгим взглядом. Внутри, за морозной стеной, что-то дрогнуло. Не страх. Не благодарность. Что-то более древнее — удивление от того, что кто-то готов защищать её так, как когда-то готов был защищать отец. — Вы не должны были этого говорить, — сказала она. — Должен, — ответил Бруствер. — Потому что больше некому. Он отвернулся, делая вид, что изучает что-то за пределами камина. — У тебя два дня принудительного выходного, — сказал он, возвращаясь к официальному тону. — Гарри дал один, но я добавляю второй. Ты не выйдешь из дома. Вообще. — Кингсли, я не могу... — Можешь, — перебил он. — Я отключил твой доступ к каминной сети Министерства. К телефонной будке тоже. Ты не попадёшь на работу, даже если очень захочешь. Возле твоей входной двери дежурят люди Малфоя. Вежливо, но настойчиво. Они не пропустят тебя в Министерство. А камин под личным контролем Гарри. Ему приказано не впускать тебя, даже если будешь плакать. — Я не плачу, — холодно сказала Эли. — Знаю, — ответил Бруствер. — Поэтому я и поставил Гарри. Ты его не разжалобишь. Эли скрестила руки на груди. — Вы не можете держать меня взаперти, как преступницу. — Могу, — сказал Бруствер. — Я министр магии. Это моя работа — принимать непопулярные решения. А ты... ты нужна мне живая. Не переутомлённая. Не замёрзшая. Живая. — Вы преувеличиваете. — Я надеюсь, — сказал он. — Но проверю. Он откинулся назад, и его лицо в пламени стало чуть отстранённее. — Ты будешь лежать, есть, пить, спать, думать, отдыхать. Это приказ. — А если я не подчинюсь? — Тогда я пришлю Гарри, чтобы он сидел с тобой лично, — ответил Бруствер. — И он будет тебе читать вслух. Я велю ему прихватить “Историю магии” в полном издании. Эли вздохнула. Глубоко, с вызовом. — Вы жестоки, министр. — Я заботлив, — поправил Бруствер. — Есть разница. Он замолчал, и в этой тишине Эли услышала его ровное и тихое дыхание, такое же, как тогда, когда он впервые предложил ей работу, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление. — Отдыхай, Элианор. И, пожалуйста... постарайся не злиться на меня за это. — Я не злюсь, — сказала она. — Кингсли, спасибо… Он исчез. Пламя погасло. Эли осталась одна. Она сидела на диване, укутанная в чужой плед, и смотрела на пустой камин. Холод внутри пульсировал, напоминая о себе. Он знал. Всё знал. И всё равно не отменил приглашения Тео. И всё равно поставил охрану у двери. И всё равно сказал, что решит проблему, если Тео причинит ей боль. Она не знала, плакать ей от этого или смеяться. Эли выбрала третье: встала, налила себе чаю и уставилась в стену.

***

Пару часов спустя Эли решила, что она не может больше сидеть взаперти. Она встала, прошлась по комнате. Подошла к шкафу, достала джинсы, свитер, кроссовки — обычную магловскую одежду, которую носила, когда не хотела привлекать внимание. Натянула всё это, поправила волосы. Медальона пока не было — только холод внутри и желание выйти на улицу. — Я только выйду, подышу, — сказала она своему отражению. — Никто не узнает. Отражение смотрело скептически. — Ладно, узнают. Но я всё равно выйду. Она подошла к входной двери, приоткрыла. На лестничной клетке стояли двое. Авроры в форме. Молодой парень с квадратной челюстью и девушка с короткой стрижкой. Увидев Эли, они вежливо улыбнулись. — Добрый день, мисс Монтегю, — сказал парень. — Выход запрещён, — добавила девушка. — Я только до угла, — сказала Эли. — До угла — тоже запрещён, — ответил парень. — До лифта? — До лифта можно, — сказала девушка. — Если вы готовы вернуться сразу после. — А до улицы? — До улицы — только в сопровождении министра, — сказал парень. — И с письменного разрешения. Эли посмотрела на них долгим взглядом, потом на лестницу, которая вела к свободе, к свету, к воздуху, который пах весной и обещанием. На её спокойном лице злость выдавали только раздувающиеся ноздри. — Да вы издеваетесь. — Никак нет, мисс Монтегю, — ответил парень. — Мы выполняем приказ аврора Малфоя. Но если вы хотите передать жалобу, мы зафиксируем. — Передайте мистеру Малфою, что он... — Эли замолчала. Вздохнула. — Ладно. Вы свободны. Она закрыла дверь, прислонилась к ней лбом. — Вот же... — прошептала она и двинулась к камину. Эли встала на колени перед камином, сунула голову в зелёное пламя и заорала: — Малфой! Отзови своих псов! Немедленно! Пламя вспыхнуло ярче, и через секунду в нём проступило лицо Драко Малфоя. Он был в дорожной мантии — чёрной, с высоким воротником, — и выглядел так, будто собрался на задание. Или с задания. Или посреди задания. — Эли? — Драко нахмурился. — Ты чего орёшь? У меня уши закладывает. Я не один. — Убери немедленно, драконий потрох, своих людей от моей двери, — сказала Эли. — Где ваши манеры, Элианор? — ответил Драко. — Я не могу, это приказ. — А я говорю: убери. Или я оставлю тебя без пары авроров. Лично прослежу, чтобы их перевели в архив. Пусть сидят там и перебирают старые пергаменты до пенсии. — Ты не сделаешь этого, — сказал Драко, и его лицо изобразило выражение, полное понимания блефа со стороны Эли. — Попробуй не проверь. — Эли, — Драко покачал головой, — ты нужна нам живой. Не злись. — Я не злюсь, — сказала она. — Я в ярости. Это разные вещи. Злость — это когда ты кипятишься и остываешь. Ярость — это когда ты замерзаешь и решила уничтожить всех, кто встал на пути. — Поэтично, — заметил Драко. — Но людей я не уберу. — Тогда я буду жаловаться Брустверу. — Жалуйся. Эли, — сказал Драко, и его голос стал серьёзнее, — ты нужна нам живой и здоровой. Я не могу рисковать. Отдыхай. Я не могу сейчас с тобой спорить. У меня задание. — Какое задание? Драко помедлил. — Личное, — сказал он. — Я не могу отлучиться. Эли подняла бровь. — У тебя роман с Грейнджер, что ли? Драко покраснел — настолько, что это было заметно даже в зелёном пламени. — Это не твоё дело, Монтегю. — Вот и ты не лезь в мои дела, Малфой. — Эли усмехнулась. — Мы квиты? — Мы в расчёте, — сказал Драко. — Но людей я всё равно не уберу. — Ты невыносим. — Ты тоже. Они смотрели друг на друга. В этом взгляде было что-то от старых школьных времён, когда они спорили на зельях, спорили на квиддиче, спорили о том, кто громче кричит на факультетских собраниях. Теперь они спорили о том, кто из них больше заботится о другом. — Ладно, — сказала Эли. — Скажи честно: ты бы выпустил меня, если бы мог? Драко помолчал. — Нет, — сказал он наконец. Она хотела добавить ещё что-то язвительное, но в этот момент в камине появилось ещё одно лицо. Пэнси Паркинсон протолкнула свою идеальную голову с безупречным каре между Драко и Эли, не спрашивая разрешения. — Эли! — воскликнула Пэнси. — Ты как? Жива? Не замёрзла? Ты поела?. — Мне нужна свобода, — поправила Эли. — Свобода тебя убьёт, — парировала Пэнси. — Ты начнёшь работать, и снова упадёшь в обморок. — Я не собираюсь... — Собираешься, — перебила Пэнси. — Я тебя знаю. Ты как тот старый домовик: пока не развалишься на части, не остановишься. — Вы меня держите в заточении. — Мы тебя бережём, — мягко ответила Пэнси.. — Вы все сговорились? — Да, — подтвердила Пэнси. — Мы заодно. И не стыдимся этого. Я даже футболки заказала: "Команда спасения Эли Монтегю". — Ты блефуешь, — сказала Эли. — Я никогда не блефую, — ответила Пэнси. — Я слишком дорого плачу за свой внешний вид, чтобы врать. Драко открыл рот, чтобы добавить что-то ещё, но в этот момент камин погас. Резко, без шипения. Просто — темнота, угли и запах дыма. Эли подождала. Ничего. — Драко? — позвала она. — Пэнси? Тишина. — Малфой! Паркинсон! Никто не ответил. Эли встала, подошла к камину, сунула голову в трубу. Холодно. Пусто. Каминная сеть молчала. — Гарри! — крикнула она. В камине вспыхнуло обычное, оранжево-красное пламя. В нём не было лиц. Только пустота. — Что ты сделал? — спросила она. — Лимит на каминную связь исчерпан, — раздался голос Гарри откуда-то сверху. — Министр распорядился. Тебе нужно отдыхать, а не болтать с друзьями. — Я не болтала. Я пыталась договориться об освобождении. — Это называется "болтовня", — ответил Гарри. — И она отнимает силы, которых у тебя и так нет. — Ты когда стал таким занудой, Поттер? — Я был героем, — поправил Гарри. — А стал занудой. Это называется взросление. — Ты вырос, но не повзрослел. — Это ты мне сейчас сказала? — Гарри усмехнулся. — Ладно, отдыхай. Я отключаю камин. — Гарри, не смей... — Уже. Зелёное пламя погасло окончательно. Остались только красные угли и запах дыма. Каминная сеть молчала, как рыба, которую выбросили на берег. Эли вытащила голову, села на пятки и уставилась на пустой очаг. — Вот же... — сказала она. Она хотела добавить ещё много чего, но слова застряли в горле. Не потому, что не было слов — слов было целое море. А потому, что не было сил. И воздуха. И надежды, что её услышат. Она поднялась, прошла к дивану, упала на подушки, натянула плед до подбородка. — Ненавижу заботливых людей, — сказала она в потолок. Потолок промолчал. И правильно сделал. Эли закрыла глаза, но внутри кто-то шептал: "спасибо". Тихо, почти неслышно. Но шептал.

***

Вечером, когда за окном уже стемнело, в дверь постучали. Эли подошла, открыла. На пороге стоял тот самый молодой аврор с квадратной челюстью, который дежурил у двери с утра. В руках он держал поднос, на котором стояли три пузырька: один с ярко-голубой жидкостью, второй — с янтарной, третий — с густой серебристой. — Целительский департамент прислал, — сказал аврор. — Для восстановления. Эли взяла поднос, поднесла пузырьки к свету. — Что это? — Животворящий эликсир для поднятия энергии, — сказал аврор, указывая на голубой. — Укрепляющий раствор для физической выносливости. И согревающее зелье, чтобы вам не было холодно. — Согревающее зелье? — переспросила Эли. — Бодроперцовое, — уточнил аврор. — Сварено по классическому рецепту. Побочный эффект — из ушей идёт пар часа три, но это проходит. Эли посмотрела на пузырёк. Бодроперцовое зелье. Она знала этот рецепт — он был в учебнике для пятого курса. Снейп когда-то давал им задание сварить его, и половина класса ходила потом с паром из ушей. — И это всё? — спросила она. — Целители сказали, что этого достаточно для начала, — ответил аврор. — Потом, возможно, понадобятся дополнительные дозы. Но пока — три раза в день. Эли поставила поднос на стол, повернулась к аврору. — А вы не могли бы меня согреть вместо зелий? — спросила она с лёгкой, почти ленивой усмешкой. — Вы же аврор. Наверное, умеете согревать. Молодой человек покраснел. До корней волос. Он открыл рот, закрыл, открыл снова. — Я... э... мисс Монтегю… Мы... предупреждены, — сказал аврор, с трудом подбирая слова. — О возможных... провокациях. С вашей стороны. Мистер Малфой сказал, что вы... что вы будете проверять границы. Мы готовы. Эли подняла бровь. — Провокациях? — Ну... — аврор замялся. — В смысле... вы будете пытаться нас разжалобить. Или отвлечь. Или... соблазнить. — Соблазнить? — Эли почти рассмеялась. — Вы, молодой человек, слишком высокого о себе мнения. — Я не о себе, — быстро сказал аврор. — Я о вас. — Тогда я принимаю это как комплимент, — сказала Эли. — И отпускаю вас с миром. Спасибо за зелья. Аврор кивнул, развернулся и почти бегом направился к своему посту у двери. Эли закрыла дверь, посмотрела на пузырьки. Она взяла голубой пузырёк, откупорила, сделала глоток. Жидкость была ледяной, и от этого стало чуть легче. Холод внутри отступил, совсем чуть-чуть, но Эли почувствовала разницу. Энергия, утекавшая куда-то в последние дни, начала медленно возвращаться, словно нехотя, как будто не была уверена, что её ждут. Она выпила горький укрепляющий раствор, с привкусом крови саламандры. И согревающее зелье — от него действительно пошёл пар из ушей, и Эли почувствовала себя подростком, который опять накосячил на уроке зельеварения. Она села на диван, укуталась в плед и закрыла глаза. — Ненавижу болеть, — сказала она в пустоту. Пустота промолчала. День тянулся медленно, как вязкое зелье, которое никак не хотело застывать. Эли перечитывала старые отчёт. Она смотрела на руны, на схемы, на фотографии тел, и думала о том, что убийца всё ещё на свободе, а она сидит взаперти, как бесполезная вещь. Но буквы расплывались перед глазами, строки путались, и через полчаса она отложила все материалы. Она пыталась писать. Письмо Гарри, письмо Пэнси, письмо Брустверу, — каждое она начинала и бросала на полуслове. — Я не могу, — сказала она в пустоту. — Я просто не могу. Пустота не ответила. К вечеру она наконец уснула. Сон был тяжёлым, без сновидений, и когда она проснулась, за окном уже был второй день.

***

8 апреля 2008 года. Второй день заточения. Эли проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Она подошла, открыла. На пороге стоял тот же аврор, что и вчера, с новым подносом. — Свежие зелья, — сказал он. — И завтрак. Пэнси велела передать, что Вы должны есть, иначе она придёт лично. — Передайте Пэнси, что я её боюсь, — сказала Эли, забирая поднос. — Передам, — кивнул аврор и удалился. Эли закрыла дверь, поставила поднос на стол. Булочки, джем, масло, чай. И пузырьки — те же, что вчера. Животворящий эликсир, укрепляющий раствор, согревающее зелье. Она выпила зелья, съела булочку, выпила чай. Потом села на диван, подтянула колени к груди и уставилась в стену. Второй день заточения начинался. Она осторожно и с обреченностью принятия своего состояния подошла к камину. — Ты здесь? — Здесь. — Ответил Гарри где-то сверху. — Всё в порядке? — Всё тихо. — Вы правы. Все. Мне нужен день отдыха. И, Гарри… — она говорила мягко, понимая, что он не виноват. — Что? — Спасибо. Даю слово – сегодня без провокаций. Мне правда нужен отдых. — До завтра, Эли. — последнее, что сказал Гарри, и камин снова потух. Элианор отправилась в спальню, забралась на кровать и закрыла глаза.

***

Вечер выдался тихим, как вздох умирающего. За окном лондонские сумерки перетекали в ночь, фонари зажигались один за другим, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтые лужи света. Эли сидела на диване, укутанная в плед, и смотрела в стену. Перед ней на столе стояла остывшая чашка чая, которую она не трогала уже час. Внутри было ощущение, что её жизнь превратилась в чужую чёрно-белую фотографию. Эли уже собралась снова лечь спать уже до утра, когда в дверь постучали. Тихо. Почти неслышно. Один раз — пауза — ещё два. Она не встала сразу. Подумала: может, показалось? Но стук повторился настойчивее, но всё ещё вежливо, как стучатся люди, которые не хотят тревожить, но обязаны. Эли встала, натянула кардиган, поправила волосы — без особой цели, просто привычка. Подошла к двери, приоткрыла. На пороге никого не было. Только маленькая коробочка, перетянутая серебряной лентой, лежала на коврике. В двух шагах стоял уже молодой аврор, которого она не видела раньше. Прислонившись к стене, он делал вид, что рассматривает потолок — Это вам, — сказал он, кивая на коробочку. — Я вижу, — ответила Эли. Она не взяла коробочку сразу. — Проверено на безопасность. Можете не беспокоиться. — Проверено? — переспросила Эли и посмотрела на аврора долгим, изучающим взглядом, от которого тот слегка побледнел. — Кем? — Нашими. — Аврор чуть заметно улыбнулся. — Отдел Малфоя. Мы всё проверяем, прежде чем пропустить. Безопасность прежде всего. — Отдел Малфоя, — повторила Эли. — Кто это был? Она смотрела прямо ему в глаза. Аврор выдержал взгляд, не моргнув, но Эли заметила, как он слегка напрягся. Он знал больше, чем говорил. Или догадывался. Или ему приказали молчать. Потом сказал, глядя куда-то в сторону: — Тот, у кого есть разрешение. — Разрешение? От кого? — От министра, — ответил аврор. — И от Гарри Поттера. Больше я ничего не знаю, мисс Монтегю. Мне сказали: пропустить, не задавать вопросов, не запоминать лицо. Я и не запомнил. — Лицо? — переспросила Эли. — Значит, вы его видели? Аврор недолго замялся, взгляд скользнул по стене, а затем абсолютно спокойно и безэмоционально посмотрел ей в глаза: — Не могу сказать, мисс Монтегю, Мне приказано не разглашать. И советую вам принять посылку без лишних вопросов. Она безопасна. И, возможно... полезна. — Хмм.. Неплохо, но нужно быстрее. – сказала Эли. Она бы и не стала заходить к нему, чтобы найти лицо, но аврора запомнила. — Спокойной ночи, мисс Монтегю, — сказал он и отошёл к своему посту, всем видом показывая, что разговор окончен. Эли подняла еще теплу от чьих-то рук коробочку с коврика и закрыла дверь. Вернувшись в гостиную и сев на диван, положила её колени. Серебряная лента блестела в свете лампы, переливаясь холодным металлическим блеском. Эли развязала её, а крышка открылась легко и без щелчка, как будто ждала. Внутри, на бархатной подушке, лежал медальон. Она узнала его сразу. В книгах по истории магии он описан как медальон из тяжелого золота с массивной золотой буквой "S", инкрустированной зелёными камнями. Говорили, что оригинал был уничтожен во время войны, раздавлен в щепки в заброшенном доме на площади Гриммо. Но этот медальон был другим. Он был сделан заново. Не скопирован — воссоздан. Золотая буква "S" сияла свежестью, её поверхность была гладкой, без царапин, и на ней играли блики лампы. Вместо привычных зелёных камней — крупные изумруды, вправленные в завитки буквы. Они мерцали глубоким зелёным светом, почти живым. Цепочка была массивной, золотой, с мелкими змеиными чешуйками, выгравированными на каждом звене. Эли взяла медальон в руки. Он был тёплым. Слишком тёплым для металла, который только что лежал в коробочке. Словно кто-то долго держал его в ладонях перед тем, как упаковать. Она перевернула медальон. На обратной стороне — руническая гравировка, почти неразличимая невооружённым глазом.Эли присмотрелась. Руны были вырезаны вручную. Неровные, с мельчайшими заусенцами, не такими идеальными, как если бы их наносил профессиональный гравировщик. Словно кто-то сидел ночами, склонившись над металлом, выводя каждую линию с той тщательностью, какая бывает только у человека, который вкладывает в работу душу. Три руны, расположенные в ряд. Первая — Algiz. Защита. Присутствие. Щит, который не просит разрешения, чтобы укрыть. Вторая — Gebo. Дар. Жертва. Взаимность без обязательств. То, что даётся свободно, без надежды на возврат. Третья — Wunjo. Радость. Гармония. Тихая, негромкая, не требующая ничего взамен. Эли провела пальцем по рунам. Под подушечкой она чувствовала тепло — не магическое, а человеческое. Тепло того, кто держал этот медальон в руках, кто выгравировал эти символы, кто вложил в каждый удар резца частицу себя. Она знала, что это не случайная комбинация. Это было послание. Не то, которое можно прочитать в учебнике, — то, которое читается сердцем. "Я буду рядом. Даже если ты не хочешь. Даже если ты не просишь. Даже если никогда не ответишь. Я даю тебе это не ради благодарности. Просто чтобы ты знала: ты не одна". Эли сжала медальон в кулаке. Она знала, что это не старый артефакт. Оригинал был уничтожен. Значит, кто-то восстановил его. Кто-то вложил в это восстановление силы, время и, вероятно, немалые деньги. — Ты не мог написать это словами? — прошептала она. — Не мог прийти? Сказать? Медальон молчал. В коробочке лежала записка — сложенный вчетверо пергамент, перетянутый шёлковой нитью. Эли развернула его. Почерк был казённым, сухим, переписанным кем-то из секретариата. Но она узнала бы этот лаконичный и точный стиль из тысячи. "Мисс Монтегю. Предлагаемый артефакт прошел сертификацию в Отделе магического артефактоведения. Он предназначен для фонового подавления неконтролируемых выбросов магического холода, связанных с вашим состоянием. Важно: возможности артефакта ограничены. Он не способен полностью нейтрализовать интенсивные проявления проклятия, особенно в моменты высокого магического напряжения (легилименция, мощные боевые чары). Артефакт действует как стабилизатор, а не как панацея. Рекомендуется использовать в повседневной жизни для снижения общей магической нагрузки на организм. Артефакт активируется при контакте с кожей. Носить постоянно, снимать только перед сном или водными процедурами. С уважением, Отдел магического артефактоведения". Эли перечитала записку три раза. Первый раз – чтобы понять смысл. Второй – чтобы найти скрытый подтекст. Третий – чтобы убедиться, что подтекст есть, но он спрятан так глубоко, что его можно только чувствовать, а не читать.. Она не ожидала признаний. Не ожидала цветов или стихов. Но она надеялась на что-то более живое, более человеческое, чем эта казённая бумажка с печатью. В записке не было ни намёка на заботу — только протокол, только инструкция, только "Отдел магического артефактоведения". Она усмехнулась. Горько. Безрадостно: "Отдел магического артефактоведения. С какой стати отдел магического артефактоведения будет восстанавливать медальон Слизерина? И посылать его мне?". Она знала ответ. И этот ответ был слишком простым и слишком сложным одновременно. Эли смотрела на медальон. Он лежал на её ладони, тёплый, почти живой. Изумрудная "S" мерцала в свете лампы, и в этом мерцании ей чудилось что-то знакомое — те самые золотистые искры, которые когда-то горели в его глазах. — Дурак, — сказала она в пустоту. — Какой же ты дурак, Нотт. Она надела медальон на шею. Золотая цепочка скользнула по коже, чуть холодная, но почти сразу нагрелась. Медальон лёг на грудь, и Эли почувствовала, как тепло разливалось медленно, как весенняя капель, пробивающаяся сквозь ледяную корку. Эли закрыла глаза. Внутри не растаяло — нет, лёд не таял так быстро. Но потеплело. Совсем чуть-чуть. Настолько, чтобы заметить разницу. — Дурак, — повторила она. — Упрямый, самоуверенный, самовлюблённый итальяшка. Она подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на своё отражение. Медальон смотрелся странно: слишком старомодно, слишком... по-слизерински для неё. Но тепло, которое он дарил, стоило этой неловкости. — Я знаю, что это ты, — сказала она отражению. — Я знаю, что ты хочешь помочь. Но ты мог бы написать хотя бы пару слов. Своих. А не эту казёнщину. И уткнулась носом в медальон, вдыхая запах древнего серебра и новой надежды. Отражение не ответило. Оно только смотрело на неё своими зелёными глазами, такими же холодными, как всегда. Эли вернулась в гостиную, села на диван, поджала ноги. Медальон согревал грудь, и это тепло было приятным — таким приятным, что она почти забыла, как давно не чувствовала ничего, кроме холода. Она снова взяла записку, перечитала последний абзац. "Носить постоянно, снимать только перед сном или водными процедурами". — Постоянно, — прошептала она. — Ты хочешь, чтобы я носила тебя постоянно? Она знала, что это не он — не Тео, а медальон. Но в её устах этот вопрос прозвучал иначе. Как будто она спрашивала не у куска металла и камней, а у того, кто стоял за ним. — Ты хочешь быть рядом, — сказала она. — Даже если я не прошу. Даже если я говорю, что не нуждаюсь. Даже если я строю стены. Медальон молчал. Но тепло не уходило. Она легла на диван, укрылась пледом. Медальон лежал на груди, согревая. За окном всё так же светили фонари, всё так же моросил дождь. Лондон жил своей жизнью, не зная, что где-то в маленькой квартире женщина впервые за десять лет почувствовала себя чуть теплее.. — Дурак, безнадёжный дурак, — сказала она в последний раз. Она улыбнулась одними губами, почти незаметно.

***

Ей снился сон. В этом сне она стояла на пустой платформе Кингс-Кросс, и поезд уходил без неё. А на перроне, в тумане, кто-то стоял и смотрел. Она не видела лица — только золотистые искры, мерцающие в темноте. Она хотела крикнуть: "Подожди!" Но поезд уже ушёл. Она проснулась от того, что медальон стал горячим — почти обжигающим. Эли села, схватилась за него. Тепло уходило, возвращаясь к привычному, фоновому. — Что это было? — прошептала она. В комнате было темно. Только медальон на груди светился тусклым золотистым светом, похожим на те искры, которые когда-то горели в его глазах. Эли лежала, смотрела в потолок и думала о том, что завтра она вернётся на работу. Завтра она увидит его. Завтра она будет притворяться, что ничего не изменилось. Эли сжала медальон в кулаке. — Я не скажу спасибо, — сказала она. — Не заслужил. Но что-то изменилось. И она это чувствовала.

***

Утро 9 апреля 2008 года. Эли проснулась рано. До рассвета было ещё далеко, но она уже не могла спать. Встала, натянула мантию, проверила теплый медальон на шее иподошла к камину. Пламя вспыхнуло зелёным, но она не стала никого звать. Просто смотрела, как огонь танцует на решётке, и думала. В дверь постучали. Эли открыла. На пороге стоял Гарри — уставший, небритый, с кружкой кофе в руке. — Доброе утро, — сказал он. — Ты что, всю ночь дежурил? — Нет, — ответил Гарри. — Пришёл заменить ночную смену. Ты сегодня выходишь? — Сегодня, — кивнула Эли. — Если Бруствер не передумает. — Не передумает, — сказал Гарри. — Он сказал, что два дня достаточно. — А если нет? — Тогда я скажу ему, что ты сбежала через окно, и он ничего не сможет сделать. — Гарри усмехнулся. — Шучу. Он разрешил. Эли посмотрела на него долгим взглядом. — Гарри, — сказала она. — Что? — Ты знал, кто он? Когда приглашал? Гарри помолчал. — Знал, что он Теодор Нотт. Знал, что вы учились вместе. Не знал, что между вами было. И знать не хочу. — Но ты догадывался. — Я не догадывался, — сказал Гарри. — Я просто видел, как ты на него смотрела. На совещании. — И как я смотрела? — Как на человека, который разбил тебе сердце. — Гарри пожал плечами. — Я в этом разбираюсь.. — У тебя с Грейнджер ничего не было. — Было, — возразил Гарри. — Ты просто не знаешь. Эли подняла бровь. — Расскажешь? — Нет, — ответил Гарри. — Это не моя тайна. Он допил кофе, поставил кружку на столик. — Иди, собирайся. Поттер сменил охрану. С сегодняшнего дня ты свободна. — Спасибо, Гарри. — Не за что. — Он улыбнулся. — Береги себя, Эли. Он вышел. Дверь закрылась. Эли осталась одна. Внутри, за стенами окклюменции, что-то пульсировало. Не боль. Не страх. Что-то новое, тёплое, почти забытое. Она подошла к зеркалу, поправила мантию, коснулась медальона. — Ну что, — сказала она своему отражению, — пора на работу? Отражение кивнуло. — Тогда пошли.