Ледяная ведьма

9 апреля 2008 г. Утро девятого апреля застало Лондон в том переходном состоянии, когда весна уже предъявила права на город, но зима ещё огрызалась короткими, злыми утренниками. Сквозь стёкла кабинета Элианор Монтегю сочился бледный, словно разбавленный молоком свет, ложился на стопки пергаментов, на чёрный эбеновый корпус палочки, на собственные её пальцы, которые она рассматривала с тем отстранённым вниманием, с каким изучают незнакомый артефакт. Пальцы не дрожали. Кончики их были прохладными, но не ледяными — медальон, согревающий кожу под блузой, делал своё дело. Она носила его вторые сутки, с того самого вечера, когда маленькая коробочка легла на коврик у двери, и за это время успела привыкнуть к его тяжести настолько, что перестала замечать. Почти. В кабинете было тихо. Слишком тихо для первого рабочего дня после двух суток вынужденного заточения. Она ожидала, что её завалят отчётами, вызовут на совещание, потребуют немедленных решений. Но Гарри, видимо, распорядился дать ей время войти в ритм, и теперь она сидела одна, перебирая старые сводки по делу Йоркшира, и ждала. Ждала она не отчётов. Шаги в коридоре она услышала за несколько секунд до стука. Поступь была уверенной, размеренной, с чуть ленивой грацией, которую не спутаешь ни с чьей другой. Она слышала эту поступь в школьных коридорах, слышала в Большом зале после битвы, слышала во сне — и теперь, спустя десять лет, узнала бы из тысячи. Стук прозвучал коротко, почти формально. Два удара. Пауза. Он ждал разрешения. — Войдите. Дверь отворилась, и в кабинет вошёл Теодор Нотт. Эли позволила себе посмотреть на него не так, как смотрят на коллегу, а так, как следователь осматривает место преступления: быстро, цепко, фиксируя каждую деталь, которая могла бы выдать скрытый мотив. Чёрный костюм сидел безупречно, подчёркивая ширину плеч и узость бёдер — итальянский крой, догадалась она, ни один британский портной не умеет так работать с линией плеча. Рукава рубашки, по обыкновению, были закатаны до середины предплечий, открывая старые шрамы на запястьях. Она помнила эти шрамы. Помнила, как они выглядели свежими, ещё розовыми, когда он сидел на больничной койке в Большом зале и улыбался ей через боль. Теперь шрамы побелели, стали почти незаметными, но она знала, куда смотреть. Он был свеж, гладко выбрит, тёмные волнистые волосы чуть небрежно падали на лоб. И только лёгкая тень под глазами, почти незаметная, но всё же присутствующая, выдавала то, чего он не хотел показывать. Бессонная ночь? Работа над делом? Или что-то ещё, о чём она не позволяла себе думать? Запах достиг её прежде, чем он успел произнести первое слово. Древесно-пряный, с цитрусовой нотой, чуть горьковатый, как кофе по-флорентийски, он смешался с холодным воздухом кабинета и на мгновение перебил даже привычный аромат старого пергамента. Она вдохнула глубже, чем следовало, и тут же одёрнула себя. — Доброе утро, мисс Монтегю, — произнёс он, чуть склонив голову. Итальянский акцент, почти незаметный в официальной речи, смягчал звук её имени, делал его длиннее и теплее, чем она помнила. — Бруствер сообщил, что вы вернулись. Я счёл своим долгом убедиться, что ваше самочувствие позволяет продолжить работу. Эли отошла от окна. Движение вышло плавным, как в танце, который она когда-то изучала под руководством бабушки. Она встретила его взгляд прямо, спокойно, с той самой "ленивой интеллигентностью", которая всегда бесила и восхищала окружающих. Янтарно-изумрудные глаза в утреннем свете отливали скорее золотом, чем зеленью. — Доброе утро, мистер Нотт, — она позволила себе лёгкую, почти незаметную паузу перед обращением, — как видите, я в полном здравии и готова к работе. Благодарю за заботу. Присаживайтесь. Она указала на стул напротив своего стола — не на тот, что стоял в углу для неформальных бесед, а на жёсткий, казённый, предназначенный для подчинённых и посетителей. Тео заметил это. Уголок его губ дрогнул в усмешке, которую она помнила с детства, но он ничего не сказал и сел, закинув ногу на ногу с непринуждённой грацией человека, который провёл последние десять лет в стране, где умение носить костюм считается искусством. — Рад, что отдых пошёл вам на пользу, — сказал он, и в его голосе прозвучала едва уловимая ирония, та самая, которую он всегда использовал как щит. — Аврорат, насколько я понимаю, обеспечил вам полный покой. — Отдел безопасности проявил исключительное рвение, — ответила Эли, садясь за стол и складывая руки перед собой. Тон её был светским, почти любезным, но в нём слышался лёгкий укол. — Мне даже не позволили выйти в собственный сад. Впрочем, я не в претензии — безопасность превыше всего, не так ли? — Безусловно, — он чуть наклонил голову. — Особенно когда речь идёт о ключевых сотрудниках Министерства. — Ключевых, — повторила она, растягивая слово. — Запомню этот термин. В следующий раз, когда меня запрут в собственной квартире, буду знать, что это из-за моей ключевой роли. Он не улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что-то — тёплое, почти неуловимое, мгновенно подавленное. Она заметила. Она всегда замечала. — Я подготовил сводку по рунам, — сказал он, переходя к делу с той резкостью, которая выдавала желание сменить тему. — За два дня, что вас не было, я провёл дополнительный анализ. Вот, посмотрите. Он вынул из внутреннего кармана пиджака свёрнутый пергамент и развернул его на столе. Эли подалась вперёд, разглядывая аккуратные колонки цифр и символов. Почерк был его. Она узнала его сразу, тот самый, которым были написаны записки на полях учебников в Хогвартсе. За десять лет он не изменился: тот же наклон вправо, те же чуть вытянутые буквы, та же привычка ставить точку после каждой руны, словно подчёркивая её значимость. — Первое убийство — новолуние, центральная руна Othala, — говорил он, водя пальцем по пергаменту, и в его голосе появилась та особая интонация, которая появлялась у него на лекциях, — спокойная, уверенная, с лёгкой ноткой страсти, выдававшей глубокую увлечённость предметом. — Второе — первая четверть, центральная руна Ansuz. Видите разницу? — Он меняет центральные руны, — сказала Эли, вглядываясь в схему. — В первом случае привязка к роду, во втором — создание канала. — Именно. Он экспериментирует. Первое убийство было пробным, второе — рабочим. Если мой прогноз верен, третье повторит комбинацию второго. Ansuz в центре, Eihwaz, Raido, Kenaz по кругу. Это формула открытия пути. — Пути куда? — Из мира мёртвых в мир живых, — ответил он тихо, и в его голосе прозвучала та особая тяжесть, которая появляется, когда говоришь о вещах, в которые сам не хочешь верить. В кабинете стало холоднее. Эли почувствовала, как мороз пробежал по позвоночнику, но медальон сработал — тепло разлилось по груди, сдерживая холод. Она сжала пальцы в замок и заставила себя сохранять спокойствие. — И когда, по вашему мнению, произойдёт третье убийство? — В ближайшие дни. Если мои расчёты верны, следующая точка — Годрикова Впадина или Хогсмид. Жертва, скорее всего, будет полукровкой — убийца повышает статус жертв с каждым разом. Эли кивнула. Она помнила его прогноз с совещания — он обещал поставить на кон свою репутацию. Тогда это прозвучало как бравада, но теперь, глядя на его сосредоточенное лицо, она понимала: он говорил серьёзно. Тео никогда не бросался словами, когда дело касалось рун. — Вы работали над этим все два дня? — спросила она, и её голос прозвучал мягче, чем она хотела. — Я не прекращал, — ответил он просто, не поднимая глаз от пергамента. — Дело не ждёт. — Вы спали? — Достаточно, — он наконец поднял глаза, и в его взгляде она прочла то, что он не говорил вслух: он не спал. Или спал слишком мало, чтобы это можно было назвать сном. — Вам следовало бы отдохнуть, мистер Нотт, — сказала она ровно. — Эксперт, падающий от усталости, бесполезен для расследования. — Я ценю вашу заботу, мисс Монтегю, — ответил он с той же ровной, официальной интонацией, но уголок его губ дрогнул. — Но я в полном порядке. К тому же, у меня есть стимул. — Какой же? — Желание увидеть, как вы вернётесь к работе и скажете, что мой прогноз был верен. Она чуть приподняла бровь. — Вы так уверены в своей правоте? — Я уверен в рунах, — сказал он. — Они не лгут. Люди лгут, а руны — нет. Их взгляды встретились. На мгновение. Одно короткое, почти невесомое мгновение. Профессиональная маска на его лице дрогнула, и она увидела то, что он прятал: тёплую, почти незаметную искру, ту самую, что горела в его глазах, когда он дарил ей стеклянную змею. Но он тут же отвёл взгляд, и маска вернулась на место. Эли мысленно усмехнулась. "Ты всё ещё думаешь, что я не замечаю", — подумала она, но ничего не сказала. — Хорошо, — произнесла она вслух, возвращаясь к деловому тону. — Продолжайте анализ. Если появятся новые данные, сообщите немедленно. — Разумеется, — он поднялся, застегнул папку. — И, мисс Монтегю… — Да? — Я рад, что вы вернулись. — Он произнёс это тихо, почти без интонации, но она услышала то, что скрывалось за словами. — Дело без вас шло медленнее. Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Эли осталась сидеть, глядя на закрытую дверь. Её пальцы коснулись тёплого медальона под блузой, почти горячего. Она знала, кто его прислал. Знала с той самой минуты, как увидела неровные линии рун на обратной стороне: слишком живые, слишком человеческие для профессионального гравировщика. Но она не скажет ему об этом. Не сейчас. Возможно, никогда. Вместо этого она открыла дневник бабушки, лежащий на краю стола. Первая страница всё так же мерцала знакомыми словами: "Если ты читаешь это, значит, я уже мертва. Ты должна знать правду, дитя. Правду о том, кто мы на самом деле. И о том, что мы натворили". Она перевернула страницу. Вторая была пуста. Третья — тоже. Дневник ждал. Она пока не была готова. Эли закрыла книгу и спрятала её в ящик стола. У неё было дело. Убийца не ждал.

***

Эли работала с отчётами, перебирала старые допросы, сверяла показания свидетелей по первым двум убийствам. Тео несколько раз заходил в её кабинет. Всегда с бумагами, всегда с какой-нибудь уточняющей деталью, и каждый раз она ловила себя на том, что прислушивается к его шагам за дверью раньше, чем раздавался стук. Он держался безупречно. Ни одного лишнего взгляда, ни одного намёка на прошлое. Только работа. Только руны. Только дело. Но в его поведении было что-то ещё — та особая, тихая забота, которую он проявлял не словами, а действиями. Он приносил ей сводки раньше, чем она успевала попросить. Он отвечал на вопросы, которые она ещё не задала. Он ставил чашку с чаем на край её стола. Тёплым, а не горячим, именно так, как она любила, и делал это так естественно, будто занимался этим всю жизнь. Она замечала. Она всё замечала. Но не говорила ни слова. Она тоже умела носить маску и носила её десять лет. К вечеру, когда Министерство начало пустеть, она снова открыла дневник. Первая страница — старая знакомая. Вторая — пустота. Третья — пустота. Она провела пальцем по пергаменту, надеясь, что чернила проступят, но страницы оставались чистыми. Дневник не открывался. Значит, время ещё не пришло. Она закрыла книгу и отправилась домой. Медальон на груди мягко согревал кожу, и впервые за долгое время она заснула без привычного ощущения, что холод заползает под одеяло.

***

10 апреля 2008 г. Утро десятого апреля началось с солнца. Редкого, почти неприличного для Лондона, оно заливало коридоры Министерства золотом и заставляло даже самых угрюмых авроров щуриться. Эли шла по коридору восточного крыла с папкой в руках и думала о том, что сегодня, возможно, дневник откроется. Она чувствовала это: смутное, интуитивное ощущение, которое редко её подводило. У двери в кабинет Тео она остановилась. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился его голос — тот самый, с ленивой итальянской интонацией, который она помнила с детства. Но сейчас он говорил не с ней. Он говорил с Луной Лавгуд. Эли замерла. Она видела их через щель: Тео стоял, прислонившись к столу, скрестив руки на груди, и улыбался. Луна сидела на стуле напротив, и её серьги — сегодня это были крошечные серебряные снитчи — тихонько позвякивали, когда она наклоняла голову. — …и вы правда считаете, что морщерогие кизляки могут влиять на рунические комбинации? — спрашивал Тео, и в его голосе звучало неподдельное любопытство, смешанное с тем особым обаянием, которое он включал, когда хотел очаровать собеседника. — О, они не влияют, — отвечала Луна своим мечтательным голосом. — Они просто… комментируют. У них очень тонкое чувство магии. Но люди редко их слышат. — А вы слышите? — Иногда. Когда они в настроении. Тео рассмеялся. Это был его настоящий смех, а тот, светский, который он использовал на приёмах. Тот, из детства, который она помнила, глубокий чуть хрипловатый. Эли почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она не хотела это чувствовать. Она вообще не хотела ничего чувствовать. Но её тело предало её раньше, чем разум успел вмешаться. Кончики пальцев похолодели — не сильно, медальон сдержал, — но достаточно, чтобы она заметила. Она сжала папку крепче и шагнула в дверной проём. — Мистер Нотт, мисс Лавгуд, — произнесла она ровным, светским тоном, — надеюсь, я не прерываю важную дискуссию о кизляках? Тео поднял глаза. На его лице мелькнуло удивление, быстро подавленное, но она заметила. Луна, напротив, ничуть не смутилась. — О, мисс Монтегю, — сказала она, поднимаясь. — Мы как раз говорили о том, что руны иногда ведут себя как живые существа. Вы не находите? — Я нахожу, что руны — это символы, которые требуют точности, а не домыслов, — ответила Эли, и её голос был на градус холоднее, чем обычно. — Мистер Нотт, у меня есть несколько вопросов по вашему прогнозу. Мисс Лавгуд, вы не будете против, если я украду нашего эксперта на несколько минут? Луна посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, от которого становилось не по себе, потому что казалось, что она видит что-то, скрытое от обычных глаз, и улыбнулась. — Конечно. Я как раз собиралась проверить, не завелись ли нарглы в архиве. Они любят старые пергаменты. — Она выпорхнула из кабинета, оставив после себя лёгкий запах лаванды и ощущение, что она поняла больше, чем сказала. Дверь закрылась. Эли повернулась к Тео. Он всё ещё стоял, прислонившись к столу, и в его глазах плясали те самые золотистые искры, которые становились ярче, когда он был чем-то доволен. — Вы ревнуете, — сказал он. Это был не вопрос. — Я не ревную, — ответила она ровно. — Я слежу за тем, чтобы мой эксперт не отвлекался на посторонние разговоры в рабочее время. — Посторонние разговоры, — повторил он, и его улыбка стала шире. — С Луной Лавгуд. Которая, между прочим, работает в Отделе Тайн и имеет доступ к архивам, которых нет ни у кого из нас. — И вы обсуждали с ней архивы? — Мы обсуждали руны. И кизляков. И то, как одно связано с другим, — он скрестил руки на груди, и в его жесте была та самая ленивая, самоуверенная грация, которая когда-то сводила с ума половину Слизерина. — Но вас ведь не это интересует, не так ли? Эли сделала шаг к нему. Всего один. Но этого оказалось достаточно, чтобы воздух между ними стал плотнее. — Меня интересует, — произнесла она тихо, почти ласково, — почему вы, вместо того чтобы работать над прогнозом, который может спасти чью-то жизнь, тратите время на флирт с коллегой. — Я не флиртовал, — ответил он, и его голос стал серьёзнее. — Я собирал информацию. Луна видит то, чего не видим мы. И она сказала кое-что интересное о том, как руны взаимодействуют с магическими линиями. — И что же она сказала? — Что они поют, — Тео пожал плечами. — Не буквально, конечно. Но она чувствует их вибрации. Говорит, что в Годриковой Впадине они звучат громче, чем где бы то ни было. Это может быть связано с тем, что там погибли родители Поттера. Или с тем, что там находится что-то, чего мы пока не видим. Эли помолчала. Она знала, что он прав. Луна действительно видела то, чего не видели другие. Но это не отменяло того факта, что её собственное поведение было… нелогичным. Она не ревновала. Она просто не хотела, чтобы эксперт отвлекался. Вот и всё. — Хорошо, — сказала она наконец. — Давайте работать. Они проработали вместе до обеда. Тео разложил на столе карту магических линий Британии, нанёс на неё точки первых двух убийств, потом третью — гипотетическую. Эли сидела рядом, задавала вопросы, уточняла детали. В какой-то момент их пальцы случайно соприкоснулись, когда они оба потянулись к одному и тому же пергаменту, и она почувствовала тепло его кожи — живое, настоящее, такое непохожее на её собственный холод. Она отдёрнула руку, но он сделал вид, что не заметил. К полудню, когда работа была закончена, он принёс кофе. Себе — чёрный, без сахара, из того самого итальянского кафе на углу Косой аллеи. Ей — чай, тёплый, не горячий, с лёгким ароматом жасмина. Она не спрашивала, откуда он знает, какой чай она любит. Она помнила, что когда-то, в школе, он всегда подавал ей чай именно так. тёплым, а не обжигающим, потому что она не переносила кипятка. — Расскажите мне о чём-нибудь, что не связано с рунами, — попросила она неожиданно для самой себя, обхватывая чашку ладонями. Он поднял бровь. — О чём же? — О чём угодно. О Флоренции. О том, как вы жили эти десять лет. Он помолчал, глядя в свою чашку, и она уже подумала, что он не ответит. Но потом он тихо заговорил, без привычной иронии, просто рассказывая. — Флоренция прекрасна. Там свет другой – не такой, как здесь. Мягкий, золотой. Я жил в старом палаццо, которое когда-то принадлежало семье итальянских магов. Там был сад с лимонными деревьями. Я работал в академии, преподавал руны, иногда консультировал Министерство. Много ездил: Рим, Венеция, Неаполь. Но Флоренция всегда была домом. — Вы скучали по Англии? Он поднял глаза. В них было что-то, что она не могла прочитать. — Я скучал не по Англии, — сказал он тихо. — Но я не мог вернуться. Не тогда. Она не спросила, почему. Она знала. Или думала, что знает. Они пили молча. Чай остывал, кофе давно кончился, но никто не спешил уходить. За окном солнце медленно клонилось к закату, заливая кабинет тёплым, почти медовым светом. И в этом свете, в этой тишине, в этом молчании было что-то, чего они оба не решались нарушить словами.

***

Вечером Эли сидела в своей гостиной, поджав ноги, и держала в руках дневник бабушки. Медальон мягко согревал кожу, лондонский дождь барабанил по стёклам, создавая тот особый ритм, который располагал к размышлениям. Она открыла книгу. И замерла. Вторая страница, которая ещё утром была пуста, теперь мерцала чернилами. Строчки проступали медленно, словно из тумана, и Эли читала их, чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее. "Я пишу это ночью, пока Филип спит. Он не знает, что я всё ещё веду дневник. Он думает, что я оставила эту привычку много лет назад. Но некоторые вещи нельзя оставлять несказанными". Она перевернула страницу, и следующая тоже была заполнена. "Я родилась в Монтегю-мэнор. Моя мать умерла вскоре после родов. Я никогда не знала отца. Меня воспитали как свою, но я всегда чувствовала, что я не такая. Что во мне течёт чужая кровь". "В семнадцать лет, когда была открыта тайная комната в Хогвартсе, Орландо Монтегю позвал меня в свой кабинет. Он показал мне Омут памяти. Я увидела правду. Я – дочь Марволо Мракса. Сестра Морфина и Меропы. Мой отец сидел в Азкабане, когда я родилась, и ничего обо мне не знал. Моя мать умерла, передав меня в руки Монтегю, чтобы спасти от нищеты и жестокого отца". Эли почувствовала, как холод поднимается откуда-то из глубины. Медальон сработал, сдерживая его, но она всё равно ощутила, как кончики пальцев леденеют. "Филип был старше, он казался мне взрослым, мудрым. Я не любила его, но он был добр. Мы стали друзьями. Я думала, что смогу прожить с ним всю жизнь. Ошиблась". "Первые годы я пыталась быть хорошей женой. Но Филип боялся меня. Он чувствовал холод. Сначала он думал, что это сквозняк из подземелий. Потом понял: холод идёт от меня. Он начал спать в другой комнате. Потом перестал со мной разговаривать. Я была одна. Совсем одна". "Я помню холод с детства. Он приходил по ночам, заползал под одеяло, сжимал сердце. Орландо говорил, что это кровь Певереллов. Что мы платим за древнюю магию, которую не понимаем. Я думала, что замужество согреет меня. Ошиблась". "Кеннет рос не холодным. Он был тёплым, живым. Но его влекло к манипуляциям, к политическим интригам. Настоящий слизеринец. Потомок Слизерина. Я боялась его. И любила". Эли закрыла дневник. Руки дрожали. Потомок Слизерина. Потомок Мраксов. Родная кровь Волдеморта текла в её жилах. Не просто дочь человека, спонсировавшего Пожирателей, она была буквально племянницей Тёмного Лорда, его кровной родственницей. Она — наследница того самого рода, который породил величайшее зло магического мира. Она сидела в темноте, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как внутри что-то рушится. Иллюзия того, что она может убежать от своей крови. Иллюзия того, что её происхождение – просто случайность. Теперь она знала правду. И эта правда была страшнее всего, что она могла себе представить.

***

11 апреля 2008 г. Эли не спала. Всю ночь она просидела у окна, глядя на серый лондонский рассвет, и думала. О Мраксах. О Слизерине. О Волдеморте. О том, что её мать знала. О том, что наверняка Тео знал. Знал и молчал. К тому моменту, когда первые лучи солнца коснулись крыш, она уже приняла решение. Она не будет прятаться от правды. Она пойдёт и спросит. Прямо. Без масок. В Министерство она пришла раньше обычного. Коридоры ещё пустовали, но в кабинете Тео горел свет. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился его голос – тот самый, с ленивой итальянской интонацией, и женский смех в ответ. Эли толкнула дверь и вошла. Тео стоял, прислонившись к столу, и улыбался молодой ведьме из Отдела международного сотрудничества – той самой, с тугим пучком каштановых волос, которую она видела в лифте в первый день. Девушка смеялась, поправляя и без того безупречную причёску, и явно наслаждалась его вниманием. — Мистер Нотт, — произнесла Эли, и её голос был тихим, спокойным, но в нём звенела сталь. — Мне необходимо поговорить с вами. Немедленно. Тео поднял глаза. Увидел её лицо – и его улыбка погасла. — Прошу прощения, — сказал он девушке, выпрямляясь. — Мы продолжим позже. — Но… — начала было та, но Эли перебила её: — Мы не продолжим. У мистера Нотта срочное дело. Благодарю вас. Она произнесла это с той холодной, аристократической вежливостью, которая не оставляла места для возражений. Девушка, покраснев, выскользнула из кабинета, и дверь за ней закрылась. В комнате повисла тишина. Эли стояла, не двигаясь, и смотрела на Тео. Её лицо было бледным. Почти таким же бледным, как в тот день, когда она потеряла сознание в конференц-зале. В глазах горел лёд. Не тот, привычный, который она использовала как щит, а острый, опасный, готовый резать. — Элианор? — Тео сделал шаг к ней, но она подняла руку, останавливая его. — Вы знали, — произнесла она. Голос был ровным, но в нём звенело напряжение. — Вы знали, что я – Мракс. Что я – потомок Слизерина. Что моя кровь – та же кровь, что текла в Волдеморте. Он замер. Его лицо побледнело. Даже итальянский загар не мог скрыть, как кровь отхлынула от щёк. — Знал, — ответил он тихо, опуская глаза. — И вы молчали. — Я не мог… — Не могли? — она шагнула к нему, и воздух в комнате стал холоднее. — Вы по меньшей мере восемь лет знали, кто я такая, и не сказали ни слова. Вы передали мне дневник и надеялись, что я прочитаю его и всё пойму сама? Вы думали, что так будет лучше? — Я думал, что вы должны узнать это от бабушки, — его голос был глухим, напряжённым. — Не от меня. Она хотела, чтобы вы услышали её слова, а не чьи-то пересказы. — А то, что вы общались с моей матерью? — Эли шагнула ещё ближе. — То, что она доверила вам тайну, которую не доверила даже мне? То, что вы были рядом с ней, когда я не могла? Вы думали, это не имеет значения? — Я не знал, как сказать, — Тео провёл рукой по волосам, зачесывая их назад, пропуская волны между пальцев и на мгновение оставляя руку на темени, прежде чем убрать. Жест, который выдавал его волнение больше всяких слов. и Посмотрел в её глаза с выражением практически полной капитуляции. — Я боялся. Боялся, что вы возненавидите меня. Что вы подумаете, будто я влез в вашу семью и в вашу жизнь, без приглашения. — А вы и влезли, — сказала она, и её голос дрогнул. — Вы влезли в мою жизнь десять лет назад и не вылезали из неё ни на минуту. Даже когда уехали. Даже когда не писали. Вы были там: в письмах к моей матери, в её рассказах обо мне, в её похоронах, на которых вы стояли под дезиллюминационным заклинанием, боясь подойти. Вы были там, Тео! А я не знала! Она выкрикнула его имя, впервые за десять лет, и этот крик разбил что-то в воздухе между ними. Тео вздрогнул, как от удара, но не отвёл взгляда. — Розали была для меня как мать, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — После того, как моя умерла, я думал, что больше никогда не смогу никого полюбить. Но она… она писала мне каждую неделю. Рассказывала о вас. О том, как вы работаете, как учитесь, как справляетесь. Она гордилась вами. Она любила вас. И она хотела, чтобы вы узнали правду, когда будете готовы. — Она рассказала вам о Мраксах? — Да. Когда вы родились, ваша бабушка открыла ей тайну. Розали не знала, что наши отцы разорвали помолвку, тогда и я ещё ничего не знал. Поэтому она рассказала мне правду о Мраксах и о том, что дневник расскажет всё, но только когда вы будете готовы. Мне нужно было спрятать его и отдать вам после… Он замолчал, оборвав фразу на полуслове. — После чего? — спросила Эли резко. — После того, как вы выйдете замуж, — закончил он, и в его голосе прозвучала горечь. — Она хотела, чтобы дневник был отдан вам после свадьбы. Когда у вас будет кто-то, кто сможет поддержать вас. Когда вы не будете одни. Эли застыла. После свадьбы. Её мать хотела, чтобы она узнала правду, когда рядом будет муж. Кто-то, кто разделит это бремя. Кто-то, кто будет держать её за руку. — Но вы отдали его сейчас, — сказала она медленно. — Потому что вы нуждались в нём сейчас, — ответил Тео. — Потому что я не мог больше ждать. Потому что вы должны знать правду, прежде чем… Он снова оборвал себя. — Прежде чем что? — Прежде чем мы найдём убийцу, — закончил он. — Потому что это дело… оно связано с вами. С вашей кровью. Ваша бабушка оставила большую библиотеку по рунам и древней магии. Я не знаю как, но чувствую, что сейчас – самое время, и я не мог оставить вас в неведении. Эли молчала. Она смотрела на него. На его бледное лицо, на напряжённые плечи, на шрамы на запястьях, которые она помнила ещё свежими. Внутри боролась ярость. — Вы должны были сказать мне, — произнесла она наконец. — Не сейчас. Тогда. — Я знаю, — ответил он. — Я знаю. И я сожалею. Она развернулась и вышла, не сказав больше ни слова.

***

Эли шла по коридору, не разбирая дороги. Её пальцы были ледяными, и медальон не справлялся. Холод вырывался наружу, но она не замечала этого. Она думала о матери. О Розали, которая знала всё и молчала. О Тео, который знал всё и молчал. О себе, которая только теперь, в двадцать восемь лет, узнала правду о собственной крови. Она остановилась у двери с табличкой "Кингсли Бруствер, Министр магии" и постучала. Она не могла иначе. Бруствер сидел за массивным дубовым столом. При виде Эли он отложил документы и снял очки. Его лицо, обычно спокойное и властное, на мгновение дрогнуло. Он увидел её бледность, её сжатые губы, её глаза, в которых стояло что-то, чего он никогда раньше не видел. — Элианор? — он встал. — Что случилось? — Я должна вам кое-что рассказать, — произнесла она, и её голос был тихим, но твёрдым. — То, что может изменить всё. Она села на стул напротив него и рассказала. О дневнике. О бабушке. О Марволо Мраксе. О том, что она – потомок Салазара Слизерина. О том, что в её жилах течёт та же кровь, что и в Волдеморте. О том, что она – его племянница. Когда она закончила, Бруствер долго молчал. Его лицо оставалось спокойным, но Эли видела, как потемнели его глаза. Те самые глаза, которые видели слишком много, чтобы удивляться, но достаточно, чтобы понимать. — Ты – не он, — произнёс он наконец. — Ты – не твой прадед, не твой отец, не твой… родственник. Ты - это ты, Элианор. То, что ты делаешь, то, как ты живёшь, то, кому ты служишь, — вот что определяет тебя. Не кровь. — Но эта кровь… — начала она. — Кровь только часть тебя, — перебил он мягко, но твёрдо. — И не самая важная. Ты выбрала служить Министерству. Ты выбрала защищать людей. Ты выбрала быть на стороне света. Это твой выбор, и он важнее любой крови. Но я понимаю, почему ты боишься. Он помолчал, потом продолжил: — Я советую тебе поговорить с Гарри. Он имеет право знать. И он поймёт как никто другой. А остальным… решать тебе. Но помни: я на твоей стороне. Что бы ни случилось. — Спасибо, — прошептала она. — Иди, — сказал он. — Не откладывай.

***

Гарри был у себя. Он сидел за столом, заваленным отчётами, и что-то писал, но, увидев лицо Эли, немедленно отложил перо и встал. Его взгляд скользнул по её бледным щекам, по сжатым губам, по пальцам, которые она стиснула в кулаки, и он выпалил прежде, чем она успела открыть рот: — Эли, прости меня. У меня не было выбора. Тео нашёл тебя в конференц-зале, ты была без сознания, и я не мог нести тебя сам — мне нужно было остаться и всё уладить. Он испугался, Эли. Он был в ужасе. И да, это он отнёс тебя домой, а не я. Я переложил тебя на диван, чтобы ты не догадалась. Я должен был сказать тебе раньше, но я боялся, что ты разозлишься. Прости. Эли застыла. Слова Гарри обрушились на неё, как ледяной душ, и на мгновение она забыла, зачем пришла. Ей потребовалось время для осознания, что брови улетели далеко наверх, и их уже следовало бы опустить. Тео. Это Тео отнёс её домой. Он держал её на руках. Он уложил её в постель. Он видел её беспомощную. Он видел её замёрзшую, потерявшую сознание. И он снова ничего не сказал. Она открыла рот, но Гарри продолжил, осознавая, что только что сказал то, о чём она вероятно не знала, и сейчас есть шанс немного перевести фокус: — И ещё... Ты, наверное, пришла не за этим. Я вижу по твоему лицу, что случилось что-то ещё. Рассказывай. Я слушаю. Да, она пришла не за этим. И она рассказала. Снова. Когда она закончила, Гарри молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах она видела не осуждение, не ужас — а что-то другое. Понимание. Глубокое, выстраданное понимание человека, который сам носил в себе частицу тьмы и знает, каково это. — Знаешь, — сказал он наконец, и его голос был тихим, но твёрдым, — когда я учился в Хогвартсе, профессор Дамблдор сказал мне одну вещь. Он сказал: "Человека определяют не заложенные в нём качества, а только сделанный им выбор". Ты не он, Эли. Ты сделала свой выбор тогда. И ты делаешь выбор каждый день. И именно этот выбор делает тебя той, кто ты есть. Она проглотила предательский комок в горле. — И ещё кое-что, мне кажется очень важное… — добавил Гарри. — Дамблдор сказал мне: "Мы должны постараться не утонуть в наших страданиях, а сражаться дальше". Ты сражаешься, Эли. Каждый день. Это твой выбор. Держись за него. Она кивнула. Говорить она не могла – горло сдавило. — И, Эли… — Гарри сделал паузу. — Тео правда не хотел тебя обманывать. Я ему запретил. Она ничего не ответила. Она встала и вышла из кабинета, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

***

Тео стоял в коридоре у двери своего кабинета. Он видел, как она вышла от Гарри. Бледная, с припухшими веками, но прямая, как струна, которую натянули до предела и которая ещё звенит, но уже готова порваться. Он не двинулся с места. Он просто стоял и ждал, прислонившись плечом к дверному косяку, засунув руки в карманы брюк с той нарочитой небрежностью, которая давалась ему сейчас труднее, чем любое заклинание. Когда она подошла ближе, он увидел в её глазах то, чего боялся больше всего. Не ненависть. Не холод. Боль. Сложную, многослойную боль, в которой смешалось всё: предательство матери, молчавшей столько лет; предательство его самого, знавшего правду и не сказавшего; предательство собственной крови, которая оказалась отравленной наследием, о каком она не просила. И поверх всего этого – новая рана, которую он нанёс, сам того не желая. — Ты, — сказала она, останавливаясь в двух шагах от него. Голос дрожал, но она удерживала его на какой-то немыслимой, почти невозможной высоте контроля. — Это ты отнёс меня домой. Ты был в моей квартире. Ты видел меня… такой. И ты ничего не сказал. — Я не мог, — ответил он. Голос прозвучал глухо, почти без интонации. — Гарри просил не говорить. Он считал, что так будет лучше. Что ты не должна знать. — Не должна знать? — она горько усмехнулась, и в этой усмешке было больше боли, чем в ином крике. — Вы все решаете за меня, что я должна знать, а что нет. Мать. Бабушка. Ты. Гарри. Как будто я фарфоровая кукла, которую нужно беречь от сквозняков. — Я не считаю тебя фарфоровой куклой, — сказал он тихо. Она обращалась к нему "на ты" и это определённо был прогресс. Тео не знал, к счастью это или... Он предпочёл не думать. — Тогда почему? Он помолчал. Слова не шли. Те самые слова, которые он репетировал про себя сотни раз за эти дни, сейчас казались пустыми, неуклюжими, недостойными момента. — Потому что я испугался, — произнёс он наконец. — Когда я вошёл в конференц-зал и увидел тебя на полу… ты лежала, свернувшись калачиком, и на ресницах был иней. Ты была такой… хрупкой. Я никогда не видел тебя такой. Даже после битвы, даже когда ты сидела со мной всю ночь в Большом зале, — ты всегда была сильной. А тут… Он осёкся. Провёл ладонью по лицу – жест усталый, почти отчаянный. — Я нёс тебя на руках, Эли. Через каминную сеть. Ты была лёгкой, как ребёнок. И холодной. Такой холодной, что у меня пальцы немели. Я положил тебя… — он запнулся. — Я хотел положить тебя на диван. Гарри велел — только на диван. Но ты была такой замёрзшей, и я… — Ты отнёс меня в спальню, — закончила она. В её голосе не было вопроса. — Да. — И ты видел змею. Стеклянную змею. На тумбочке. — Видел, — ответил он. Повисла пауза. Долгая. Густая, как туман над Темзой. Эли смотрела на него, и он видел, как в её глазах борется множество чувств: гнев, стыд, растерянность. — Что ты почувствовал? — спросила она наконец. — Когда увидел её? Вопрос застал его врасплох. Он ожидал упрёков, обвинений, может быть, даже удара, словесного или магического, но не этого. Не тихого, почти беззащитного вопроса, в котором звучало что-то, чего он не слышал от неё никогда. — Я почувствовал… — он замолчал, подбирая слова, как осторожно подбирают осколки разбитого зеркала, чтобы не порезаться. — Я почувствовал, что ты хранила её. Все эти годы. Что ты не выбросила, не спрятала в ящик, не уничтожила. Она стояла на тумбочке, у самой лампы, и смотрела на меня. И я понял… Он осёкся. — Что ты понял? — спросила она, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Что, возможно, ты тоже помнила. — Ответил он неопределенно. Она отвернулась. Подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном серый министерский двор был всё так же безрадостен, но где-то там, наверху, невидимое отсюда, светило солнце. — Я не знаю, что я чувствую, — сказала она, не оборачиваясь. — Я узнала за последние сутки столько, сколько не узнавала за десять лет. Я – потомок Мраксов. Я – потомок Слизерина. Во мне течёт та же кровь, что и в Тёмном Лорде. Моя мать знала и молчала. Моя бабушка знала и молчала. Ты знал и молчал. Все вокруг знали, а я… я думала, что я просто дочь человека, который спонсировал Пожирателей. Я думала, это худшее, что можно о себе узнать. Но это… это совсем другое. Она повернулась к нему. Её глаза блестели, но голос оставался ровным. — Я не знаю, кто я теперь. Я не знаю, что мне делать с этой правдой. И я не знаю… — она запнулась. — Я не знаю, что делать с тобой. Тео молчал. Он хотел подойти, хотел сказать что-то, что угодно, но понимал: сейчас любое слово может стать тем камнем, который обрушит лавину. Он просто стоял и смотрел на неё, позволяя ей выговориться, позволяя ей злиться, позволяя ей быть той, кем она была сейчас – растерянной, раненой, но всё ещё стоящей на ногах. — Я злюсь на тебя, — сказала она. — За то, что ты знал. За то, что молчал. За то, что был рядом с моей матерью, когда я не могла. За то, что был на её похоронах и не подошёл. За то, что отнёс меня домой и ничего не сказал. За всё. — Я понимаю, — ответил он. — Нет, не понимаешь, — она покачала головой. — Ты думаешь, я злюсь на тебя за то, что ты сделал что-то плохое. А я злюсь на тебя за то, что ты сделал всё правильно. Ты был рядом с моей матерью, когда она умирала. Ты хранил дневник, рискуя быть пойманным. Ты отнёс меня домой, когда я потеряла сознание. Ты молчал, потому что думал, что так лучше для меня. Ты всегда делал всё правильно, Тео. И именно это выводит меня из себя. Она замолчала. В комнате повисла тишина, которая наступает, когда все слова уже сказаны, а новые ещё не родились. А потом он сделал шаг. Всего один. Но этого оказалось достаточно, чтобы расстояние между ними сократилось до полуметра. — Я не знаю, что мне делать, — повторила она. На этот раз тише. Усталее. — Ничего, — ответил он. — Тебе не нужно ничего делать. Ты не должна решать прямо сейчас, кто ты и что ты чувствуешь. Ты не должна прощать меня, или понимать, или принимать. Просто… будь. Она посмотрела на него. В его глазах не было ни ожидания, ни требования, ни даже надежды – только спокойное, ровное присутствие. Как маяк, который не зовёт к себе, но светит достаточно ярко, чтобы корабль мог найти дорогу, если захочет. И тогда она сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она шагнула к нему. Не для поцелуя, не для объятий, а просто чтобы быть ближе. Чтобы почувствовать тепло, которое исходило от него. Живое, настоящее, такое непохожее на её собственный холод. Он понял. Он не стал обнимать её, а просто приподнял руки, давая ей выбор. И она выбрала: прижалась лицом к его плечу, туда, где ткань пиджака пахла ветивером и цитрусом, и замерла. Просто стояла, чувствуя, как его тепло просачивается сквозь все слои одежды, сквозь ледяную стену окклюменции, сквозь десять лет одиночества. Он не гладил её по спине. Не шептал утешений. Не пытался сократить расстояние больше, чем она позволила. Он просто стоял — твёрдый, тёплый, надёжный, — и давал ей то, в чём она нуждалась больше всего: присутствие. Без условий. Без требований. Без ожиданий. — Я, возможно, ещё долго буду злиться, — прошептала она куда-то в ткань его пиджака. — Я подожду, — ответил он. — Я, возможно, никогда не скажу спасибо. — Я и не жду. — Я, возможно, никогда… Она не договорила. Слова застряли в горле, но он понял. Он всегда понимал. — Это ничего, — сказал он тихо. — Я здесь не для того, чтобы ты говорила мне спасибо или прощала, или решала что-то прямо сейчас. Я здесь, потому что ты мне дорога. Как была дорога всегда. И мне не нужно ничего взамен. Просто знай это. Она закрыла глаза. Холод внутри немного отодвинулся, давая ей пространство для дыхания. Медальон на груди мягко согревал кожу, и она подумала о том, что это странно – носить на себе доказательство его заботы и всё ещё сомневаться. Но сомнения были частью её, как холод, как легилименция, как шрамы на запястьях у него. От них нельзя было избавиться по щелчку пальцев. Им нужно было время. Она отстранилась. Не резко — мягко, постепенно, как отстраняются от того, с кем не хочется расставаться, но нужно. — Мне нужно идти. — Сказала она. — Я знаю. — И мне нужно… переварить. Всё это. Дневник. Правду. Тебя. — Понимаю. Она посмотрела на него. В его глазах всё ещё не было ни требования, ни ожидания. Только тепло. И она вдруг поняла, что именно это тепло — тихое, негромкое, ничего не просящее — и было тем, чего ей не хватало все эти годы. — Спасибо, — сказала она. Тихо. Почти неслышно. Но он услышал. И уголок его губ дрогнул в той самой усмешке, которую она помнила с детства. — Не за что, — ответил он. Она развернулась и пошла по коридору — прямая, как струна, но уже не готовая порваться. А он остался стоять у двери, глядя ей вслед, и на его лице было выражение, которого она не видела: спокойное, светлое, почти умиротворённое. Как у человека, который долго шёл в темноте и наконец увидел свет — далёкий, ещё недосягаемый, но всё же свет.

***

12 апреля 2008 г. Утро двенадцатого апреля выдалось тихим и ясным. Солнце, пробившись сквозь облака, заливало Лондон мягким золотом, и даже в Министерстве, казалось, стало уютнее. Эли сидела в своём кабинете, перебирая бумаги, и чувствовала странное спокойствие. Не счастье, до него было ещё далеко, но то особое, хрупкое равновесие, которое наступает после бури. Тео зашёл к ней около девяти. Он был в своём обычном чёрном костюме, рукава закатаны, волосы чуть небрежны. Но в его глазах, когда он посмотрел на неё, было что-то тёплое и осторожное, как первый росток, пробившийся сквозь лёд. — Доброе утро, — сказал он, ставя перед ней чашку чая. Тёплого. С жасмином. И с молоком. — Доброе утро, — ответила она, принимая чашку. Их пальцы соприкоснулись, и на этот раз она не отдёрнула руку. Они работали в тишине, которая была не напряжённой, а уютной. Тео разложил на столе обновлённую карту магических линий, и они вместе изучали её, обсуждая возможные места следующего убийства. В какой-то момент она поймала себя на том, что улыбается — не ему, а просто так, уголками губ, почти незаметно. Но он заметил. Он всегда замечал. В половине десятого в дверь постучали — резко, настойчиво, тем стуком, который не предвещает ничего хорошего. — Войдите, — сказала Эли. Дверь распахнулась, и на пороге появился Доусон. Его лицо было бледным, а в глазах плескалась та особая смесь ужаса и возбуждения, которая появляется у авроров, когда они находят то, что искали, но не хотели бы найти. — Мисс Монтегю! Мистер Нотт! — выдохнул он. — Третье тело. Годрикова Впадина. Руны… такие же, как на втором. Полукровка. Эли встала. Чашка чая осталась на столе, и пар от неё ещё поднимался в воздух, но момент был упущен. Убийца снова нанёс удар — и на этот раз он подтвердил всё, что предсказал Тео. — Мы едем, — сказала она, и её голос снова стал твёрдым, профессиональным, лишённым эмоций. — Нотт, вы со мной. — Всегда, — ответил он, и она не стала уточнять, что именно он имел в виду. В коридоре они шли рядом. Быстро, но не бегом, сохраняя то особое спокойствие, которое приходит перед бурей. И где-то глубоко внутри, под ледяной стеной окклюменции, Эли чувствовала: что-то изменилось. Не между ними, а внутри неё самой. Она больше не была одна. И, возможно, именно это поможет ей выстоять в том, что ждало впереди.

***

12 апреля 2008 г. Годрикова Впадина Годрикова Впадина встретила их моросящим дождём и кладбищенской тишиной. Деревня, освящённая именем Годрика Гриффиндора и осквернённая убийством семьи Поттеров, всегда навевала на Эли смешанные чувства. Но сейчас исторические аллюзии отступили перед реальностью: на окраине деревни, в старом сарае, который когда-то принадлежал Батильде Бэгшот, лежало тело. Аврорат уже оцепил место преступления. Драко Малфой отсутствовал. Он всё ещё был на личном задании, о котором не распространялся, и его замещал молодой аврор с квадратной челюстью, тот самый, что дежурил у её двери. Увидев Эли и Тео, он вытянулся по стойке смирно. — Полукровка, — доложил он. — Мать – маглорождённая из Хогсмида, отец – чистокровный из рода Фоссетов. Тридцать два года, работал в Министерстве, отдел регулирования магических популяций. Время смерти – между полуночью и тремя часами утра. Руны – точное повторение второго убийства. — Фоссет? — переспросил Тео, нахмурившись. — Они не входят в "Священную двадцатку", но кровь старая, восходит к нормандским магам. — Именно, — кивнул аврор. — Убийца повышает ставки. Эли вошла в сарай первой. Внутри пахло кровью и старой соломой, смешанной с чем-то сладковатым. Благовониями, догадалась она, или каким-то зельем. Тело лежало в центре наспех начерченного круга, руки раскинуты, глаза открыты. В них застыло выражение не столько ужаса, сколько недоумения. На обнажённой груди – руны, вырезанные чем-то острым. Тео присел на корточки рядом с телом и достал блокнот. Его лицо стало сосредоточенным, почти суровым, движения – точными и экономными. Эли наблюдала за ним, стоя у двери. — Ansuz, — произнёс он, и в его голосе прозвучала мрачная удовлетворённость человека, чей прогноз подтвердился, но который предпочёл бы ошибиться. — В центре. Eihwaz, Raido, Kenaz по кругу. Точное повторение второго убийства. — Прогноз подтвердился, — сказала Эли. Её голос звучал ровно, но внутри она чувствовала, как холод запульсировал сильнее. Медальон сдержал его. — К сожалению. Убийца нашёл рабочую формулу. Теперь он будет повторять её, увеличивая силу жертв. Следующая будет чистокровной. — Когда? — Судя по лунному циклу, через месяц. Возможно, в Хогсмиде, — Тео вынул из кармана карту Британии, развернул её и нанёс третью точку. — Если моя карта магических линий верна, места убийств образуют круг. Йоркшир, Оттери-Сент-Кэчпоул, Годрикова Впадина… Хогсмид – следующая точка на этом круге. Эли подошла ближе. Теперь она стояла рядом с ним, и их плечи почти соприкасались. Она смотрела на карту и думала о том, что круг замыкается, и в центре его может оказаться что-то, о чём она пока не решалась думать. — У нас есть два месяца, — сказала она наконец. — Чтобы найти убийцу. Или чтобы подготовиться к худшему. — Мы справимся, — ответил Тео, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Вместе. Она не ответила. Но уголок её губ почти незаметно дрогнул. Снаружи забарабанил дождь, застучал по крыше сарая, заглушая все остальные звуки. А они стояли рядом. Двое людей, которые только начинали учиться быть не одни, и смотрели на карту, на которой три красные точки складывались в зловещий узор.