Ледяная ведьма

21 апреля 2008 г. День Итальянское место, о котором говорил Тео, оказалось крошечной тратторией в переулке между Косой аллеей и магловским кварталом. Из тех, что не отмечены ни на одной карте и держатся исключительно на репутации среди посвящённых. Внутри пахло базиликом, чесноком и свежим хлебом, а стены были увешаны старыми колдографиями Флоренции. Где изображённые люди двигаются чуть медленнее, чем в реальности, словно застыв в янтаре времени. Эли села у окна, положив мантию на спинку стула, и наблюдала, как Тео заказывает еду на итальянском. Быстро, без усилия, с особой интонацией, которая выдавала человека, прожившего в стране достаточно долго, чтобы язык стал вторым дыханием. Она не понимала половины слов, но ей нравилось слушать. В его голосе исчезал акцент, и появлялась другая музыка… Более мягкая, более плавная, чем в английской речи. — Ты говоришь так, будто родился во Флоренции, — заметила она, когда официантка отошла. — Почти, — ответил он. — Первые полгода я молчал. Буквально. Не мог связать двух слов. А потом что-то щёлкнуло, и я заговорил. С ошибками, с жутким акцентом, но заговорил. Итальянцы терпеливы к тем, кто пытается. — Не могу представить тебя молчащим. — Я тоже не мог представить. Но тогда было… другое время. Он не стал уточнять, и она не стала спрашивать. Она знала, о каком времени он говорит. О том, которое наступило сразу после битвы. О том, когда он уехал. Им принесли простую, домашнюю пасту, с томатным соусом и базиликом. И они ели молча, но это молчание было не напряжённым, а уютным. За окном моросил дождь, размывая очертания прохожих, и в траттории было тепло, почти сонно. — Знаешь, что я вспомнил? — сказал Тео, откладывая вилку. — Что? — Как ты в школе пила чай в подземельях. Всегда сидела у камина, хотя там было теплее всего, и всё равно куталась в мантию. А я приносил тебе чай и думал: "Почему она всё время мёрзнет?" Эли опустила взгляд в чашку. — Я и сейчас мёрзну. — Но меньше. Она коснулась медальона. — Меньше, — согласилась она. Он не спросил о медальоне. Она не сказала. Но между этими двумя молчаниями протянулась тонкая нить понимания, которая возникает, когда двое людей знают правду, но не произносят её вслух. — Ты тогда думал, что я странная, — сказала она, возвращаясь к его школьному воспоминанию. — Ты и была странная. Читала "Теорию магии" в семь лет и говорила, что счастливых концов не бывает. — Я до сих пор так считаю. — Я знаю, — он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то мягкое, почти печальное. — Но, может быть, ты ошибаешься. Она не ответила. Но и не стала спорить. И это тоже было своего рода ответом. После обеда они вернулись в Министерство. Не потому, что спешили, а потому, что обоим нужно было движение. Книги не было, новых данных не поступало, и расследование замерло в той вязкой, неопределённой паузе, которая всегда наступает перед следующим ударом. Они ещё немного поработали с картой, сверили лунные циклы, перечитали письма бабушки, и разошлись по домам с молчаливым согласием, что сегодня они сделали всё, что могли.

***

24 апреля 2008 г. Книга появилась на её столе в половине десятого утра. Тяжёлый фолиант в тёмно-коричневом переплёте, с выцветшим золотым тиснением на корешке: "Древние руны и обряды перехода". Пахло от неё старым пергаментом, пылью закрытых архивов и чем-то сладковатым, почти приторным, как выдохшиеся благовония. Пэнси не стала утруждать себя запиской. Она просто прислала книгу с одним из своих помощников — молоденькой ведьмой с безупречным каре и выражением лица, говорившим о том, что она уже усвоила главное правило работы с Пэнси Паркинсон: не задавать лишних вопросов. — Мисс Паркинсон просила передать, что доступ был оформлен задним числом как часть плановой проверки архивных материалов, — отчеканила ведьма и исчезла прежде, чем Эли успела поблагодарить. Тео пришёл через десять минут. Он был в своём обычном чёрном костюме, но без пиджака, и рукава рубашки были закатаны выше обычного, открывая шрамы на запястьях почти до середины предплечья. Он выглядел так, будто провёл бессонную ночь над собственными расчётами, но в его глазах, когда он увидел книгу, вспыхнул тот самый огонёк азарта, который она помнила со школы. — Пэнси сделала это, — произнёс он, опускаясь на стул рядом с ней. — Быстрее, чем я ожидал. — Не стоит недооценивать Пэнси, — подтягивая к себе книгу с довольным видом, ответила Эли. — Особенно когда она чувствует, что её друзья нуждаются в помощи, даже если сами этого не признают. Она раскрыла книгу. Страницы были пожелтевшими, но чернила оставались чёткими: чёрные, чуть выцветшие до коричневого, с оттенком, какой бывает у старых рукописей, написанных вручную. Это был не печатный текст — книга была рукописной, и каждая страница несла на себе отпечаток автора: твёрдый, уверенный почерк с резким наклоном вправо, чертежи, выполненные с математической точностью, примечания на полях. — Это почерк Корнелиуса, — сказала Эли, узнавая его по письмам из бабушкиной шкатулки. — Те же петли на "g", та же манера писать "Eihwaz" с удлинённым хвостом. Тео наклонился ближе, почти касаясь её плеча. Она чувствовала его дыхание, слышала, как он тихо проговаривает рунические формулы, водя пальцем по строкам. — Смотри, — сказал он, указывая на одну из страниц. — Вот оно. Ритуал открытия пути. Четыре точки по кругу, центральная жертва в фокусе. Руны, которые мы видели на телах: Othala, Ansuz, Eihwaz, Raido, Kenaz. И Уроборос. — Значит, убийца действительно использует книгу Корнелиуса, — произнесла Эли. — Или следует тому же источнику. — Да. Но есть проблема. — Тео перевернул несколько страниц и нахмурился. — Смотри — здесь, в конце раздела о завершении ритуала, страницы вырваны. Кто-то удалил описание финальной стадии. Эли вгляделась. Края оборванных страниц были неровными, явно вырванными в спешке. Кто-то не хотел, чтобы эта информация попала в чужие руки. Или, наоборот, хотел сохранить её только для себя. — Корнелиус? — предположила она. — Или тот, кто взял книгу из архива, — ответил Тео. — Но в любом случае, без этих страниц мы не знаем, кто должен стать центральной жертвой и как именно ритуал завершается. Мы знаем структуру, но не знаем финала. — Но мы знаем достаточно, чтобы понимать: убийца приближается к концу, — сказала Эли. — Четыре периферийные жертвы — три уже есть, четвёртая будет скоро. А затем — центральная. И если моя догадка верна, центральная жертва должна обладать особой кровью. — Это должен быть чистокровный из двадцати восьми, — тихо произнёс Тео. — Мы должны найти того, кто вырвал страницы, — сказала она решительно. — Если это Корнелиус, мы должны добраться до него. Если кто-то другой — понять, кто. — Драко пытается договориться с Реуэлом и Корделией, но пока безуспешно, — напомнил Тео. — А без их помощи нам не попасть в архивы Гринграссов. — Значит, нужен другой путь. — Эли задумалась. — Книга была изъята из библиотек, но Корнелиус мог оставить копии. Может быть, у него есть ученики, последователи. Кто-то, кто продолжает его работу. — Или кто-то, кто начал её заново, — добавил Тео. Они сидели над раскрытой книгой, и утренний свет падал на жёлтые страницы, на рунические схемы, на вырванные края, скрывающие разгадку. Расследование зашло в тупик. Но это был не конец пути. Нет. Скорее, перекрёсток, на котором нужно выбрать новое направление. — Завтра вечером мы встречаемся у Пэнси, — сказал Тео, нарушая тишину. — Я помню. — Может быть, это к лучшему. Иногда, чтобы найти решение, нужно отойти от проблемы. Эли подняла на него глаза. — Ты говоришь как человек, который слишком много работал в Италии. Там все так философски относятся к тупикам? — Там научились ждать, — ответил он. — Иногда это единственное, что остаётся. Она не ответила. Но где-то внутри — там, куда она редко заглядывала, — ей хотелось верить, что ожидание закончится не болью. Хотя бы на этот раз.

***

25 апреля 2008 г. День тянулся медленно, как старая магловская пластинка на заедающем проигрывателе. Они ещё раз перечитали доступные разделы книги, сделали выписки, нанесли на карту новые заметки. Но без недостающих страниц всё это было лишь подготовкой — тщательной, методичной, но не ведущей к прорыву. Дневник бабушки тоже молчал. Эли открывала его дважды, утром и после обеда, но страницы оставались пустыми. Значит, время ещё не пришло. Или она сама ещё не была готова прочесть то, что скрывалось дальше. К вечеру, когда Министерство начало пустеть, а свет за окнами стал мягче и золотистее, Тео отложил перо и потянулся. — Завтра у Пэнси, — сказал он. — Ты готова? — К чему именно? — спросила Эли, не поднимая головы от схемы. — К слизеринскому собранию. Блейз будет в своём репертуаре. Бесконечные шутки и намёки. Драко с его загадочным видом человека, который явно что-то скрывает. Пэнси с её проницательностью, от которой ничто не укроется. И мы с тобой. — Звучит как начало плохого анекдота, — заметила она, но в уголках её губ мелькнула тень улыбки. — Или как хороший вечер, — ответил он. — Смотря как посмотреть. Она наконец подняла глаза. Он смотрел на неё спокойно, без давления и без ожидания. Просто был рядом. И в этом простом присутствии было что-то, от чего внутри становилось теплее. — Посмотрим, — сказала она. За окном Лондон зажигал первые огни, и где-то там, за пределами Министерства, ждал вечер, который мог стать либо передышкой, либо затишьем перед бурей. Эли не знала, что ждёт их завтра. Но впервые за долгое время она готова была идти вперёд — не одна.

***

25 апреля 2008 г. Эли стояла перед зеркалом в прихожей и думала, что платье, пожалуй, слишком открытое. Тёмно-зелёный шёлк, облегающий грудь и бёдра и расходящийся книзу мягкими, почти невесомыми волнами. Вырез был глубоким, но не вызывающим: ровно настолько, чтобы медальон Слизерина, покоящийся в ложбинке ключиц, казался не просто украшением, а частью продуманного, выверенного, но не лишённого тайного смысла образа. Она не снимала его с того самого вечера, когда получила, и уже не представляла, как будет выглядеть без него. Волосы она распустила. Редкий жест, который позволяла себе только в особых случаях. Теперь они падали на плечи мягкими русыми волнами с золотисто-пепельным отливом. Пэнси когда-то говорила, что в таком виде Эли похожа на портрет девятнадцатого века: "трагическая аристократка, которая вот-вот совершит что-то ужасно неприличное". Эли тогда рассмеялась, но сейчас, глядя на своё отражение, подумала, что Пэнси была не так уж далека от истины. Она не могла вспомнить, когда в последний раз так одевалась ради вечера с друзьями. Возможно, никогда. Возможно, всё дело было в том, что она слишком долго ходила в мантии Министерства и забыла, каково это — чувствовать себя женщиной, а не только аврором. А возможно, всё дело было в том, что сегодня на вечере будет Тео, и она, хотя и не призналась бы в этом даже под Веритасерумом, хотела, чтобы он это заметил. Она как раз поправляла серьгу, когда в гостиной вспыхнул зелёный огонь камина. — Можно? — раздался его голос из-за языков пламени. — Проходи, — ответила она, не оборачиваясь. — Я почти готова. Тео шагнул из камина в её гостиную и замер. Он был в элегантном чёрном костюме, но сегодня к нему добавилась деталь, которую она не видела раньше: тёмно-изумрудный шейный платок, небрежно, но явно продуманно повязанный. Он был свеж, гладко выбрит, и от него пахло тем самым парфюмом. Древесным, с цитрусовой нотой. Он явно готовился к вечеру не меньше, чем она. — Я думал, ты ещё одеваешься, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая заминка. — Я уже оделась. — Я вижу. — Он чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнули те самые золотистые искры. — Это… новое платье? — Нет, — ответила она, поворачиваясь к нему. — Просто давно не надевала. — Зря. Оно тебе идёт. — Спасибо. Она сказала это ровно, но внутри у неё потеплело. Она прошла в гостиную, взяла с дивана палантин и накинула на плечи. Тео стоял у окна, глядя на улицу, но она заметила, как его взгляд скользнул по двери в спальню, которая была чуть приоткрыта. — У тебя там что-то интересное? — спросил он, кивая на дверь. — Спальня. Ничего особенного. — Картины, — сказал он, и это был не вопрос. — Я заметил их, когда… — он запнулся, явно не желая напоминать о том, как оказался здесь в прошлый раз. — У тебя их много. Эли подошла ближе и чуть приоткрыла дверь в спальню, позволяя свету из гостиной упасть на стену. Картины висели напротив кровати: морской пейзаж с грозовым небом, поле подсолнухов в закатном свете и скалы Дорсета, окутанные утренним туманом и несколько маленьких, словно эскизы. Они были написаны маслом, в старой, почти классической манере, и свет от лампы мягко ложился на их поверхность, заставляя краски мерцать. — Морские пейзажи, — произнёс Тео, и его голос прозвучал странно — тихо, почти задумчиво. — Поле подсолнухов. Дорсетские скалы. Откуда они у тебя? — Из Франции, — ответила Эли. — Огюст заказывает их для меня. У него связи с коллекционерами по всей Европе. Он знает одного… эксперта, который находит редкие работы. — Эксперта? — Тео повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не могла прочитать. — И давно он их тебе возит? — Несколько лет. Каждый раз, когда я прошу что-то особенное, он находит. — Она помолчала. — Последнюю. Вон ту, со скалами. Он привёз в прошлом году. Я тогда сказала, что хочу увидеть бурю, которой ещё не было. Он привёз мне это через месяц. Тео подошёл ближе к двери спальни. Его лицо было спокойным, но Эли заметила, как он провёл ладонью по затылку. Жест, выдававший его волнение. — Хорошая работа, — сказал он наконец. — Очень хорошая. Редкая манера. Видно, что художник… вкладывал душу. — Ты разбираешься в живописи? — Немного. — Он отвернулся от картин, и его голос снова стал ровным, почти светским. — В Италии у меня был друг, который коллекционировал. Я научился отличать настоящее от подделки. — А это настоящее? Он посмотрел на неё долгим, странным взглядом, который она не могла расшифровать. — Это настоящее, — сказал он тихо. — Вне всяких сомнений. Он отвернулся прежде, чем она успела спросить что-то ещё, и направился к двери. — Нам пора, — сказал он. — Пэнси не простит, если мы опоздаем. Эли закрыла дверь в спальню, поправила палантин и последовала за ним. У выхода он снова согнул руку в локте, предлагая опору, и она взялась за неё. Жест уже стал привычным и естественным, и она не стала думать, что это может значить. Но когда они вышли на улицу и вечерний воздух коснулся её лица, она поймала себя на том, что всё ещё думает о его взгляде, устремлённом на картины. О том, как он сказал "это настоящее". И о том, что в его голосе прозвучала какая-то странная, почти болезненная нежность, которую она не могла объяснить.

***

Квартира Пэнси Паркинсон располагалась недалеко квартиры Эли, в старом доме с фасадом из белого камня, который она перестроила под себя с той же безупречной решительностью, с какой делала всё в жизни. Гостиная, куда она провела гостей, была выдержана в глубоких изумрудных тонах: бархатные диваны манили к себе с обволакивающей мягкостью, которая обещает долгие разговоры и ещё более долгие признания; серебряные канделябры отбрасывали на стены дрожащие, почти живые тени; зачарованные свечи парили под потолком в медленном, гипнотическом танце, и их свет, приглушённый и тёплый, заставлял лица выглядеть мягче, а глаза — глубже. В камине ревел огонь, и его отсветы плясали на полированном дереве, на хрустале бокалов, на золотом медальоне, который покоился в вырезе платья Эли. Воздух пах чем-то сложным. Древесным, с нотами амбры и сандала. Явно заказной аромат, который Пэнси выписала из Франции и который теперь витал в комнате, как невысказанное обещание чего-то большего. — Боже, Пэнси, — произнёс Блейз, окидывая взглядом комнату с тем особым, оценивающим прищуром, который появлялся у него только при виде чужой роскоши, — ты живёшь как министр магии. Только у министра хуже вкус. — У министра вообще нет вкуса, — ответила Пэнси, протягивая ему бокал, и её губы дрогнули в той самой улыбке, которая когда-то сводила с ума половину Слизерина. — Бруствер — прекрасный человек, но его представление об интерьере остановилось где-то на эпохе Гриндевальда. Он до сих пор считает, что лучший цвет для стен — это серый. Причём любой оттенок, лишь бы серый. — Рад, что ты не пригласила его сегодня, — заметил Драко, опускаясь в кресло с ленивой грацией, которая всегда отличала его в неформальной обстановке и которая была результатом десятилетий тренировок перед зеркалом. — Он бы испортил нам всё веселье своими нравоучениями. "Малфой, вы слишком много пьёте". "Малфой, перестаньте язвить". — А мы собрались веселиться? — спросила Эли, принимая бокал из рук хозяйки. Она сидела на диване, подобрав ноги, и выглядела более расслабленной, чем за все последние дни. Медальон мягко светился в вырезе её платья, но она уже не пыталась его прятать. Она вообще перестала прятать что-либо, по крайней мере здесь, среди этих людей, которые знали её с детства, были с ней все эти десять лет и всё ещё оставались рядом. — Мы собрались пить, смеяться и говорить гадости о людях, которых здесь нет, — объявила Пэнси с царственной небрежностью, которая была её фирменным стилем. — Всё как в старые добрые времена. — Старые добрые времена, — повторил Тео, садясь рядом с Эли. Ближе, чем требовали приличия. Гораздо ближе. Она заметила это, но ничего не сказала. Её тело, ещё недавно бывшее ледяным, сейчас ощущало тепло его плеча, почти касавшегося её собственного, и это тепло было приятным. Слишком приятным. — Это когда мы прятались в Выручай-комнате и пили сливочное пиво, которое Блейз стащил у Слизнорта? — Это было не сливочное пиво, — уточнил Блейз с ленивой улыбкой, которая всегда означала, что он знает больше, чем говорит. — Это был огневиски. Просто вы все были слишком невинны, чтобы заметить разницу. — Я заметил, — сказал Драко. — Ты заметил и ничего не сказал, потому что тебе нравилось смотреть, как Тео пытается делать вид, что он трезв. А потом идёт к Снейпу и несёт какую-то чушь про экспериментальное зельеварение. — Это было великолепное зрелище, — согласился Драко, и его глаза блеснули тем особым, слизеринским весельем, которое всегда появлялось при воспоминании о школьных проделках. — Особенно когда он пытался объяснить Снейпу, почему от него пахнет алкоголем. "Профессор, это зельеварение, новый рецепт, я экспериментировал". И Снейп посмотрел на него этим своим взглядом. Ты помнишь этот взгляд, от которого даже у семикурсников подкашивались колени… — …и сказал: "Нотт, если вы ещё раз будете экспериментировать с моими запасами, я лично прослежу, чтобы ваши эксперименты закончились в больничном крыле. И, возможно, в карцере. И, возможно, в отработках до конца вашего обучения", — закончил Тео, и все рассмеялись. Смех был искренним, тёплым, тем самым, который бывает только у старых друзей, переживших вместе слишком много, чтобы стесняться друг друга. Эли смеялась вместе со всеми сдержанно, но искренне. Она поймала себя на том, что ей хорошо. Не просто терпимо, не просто "можно выдержать", а по-настоящему хорошо. Здесь, среди старых друзей, в тепле камина, с бокалом в руке и плечом Тео, почти касающимся её плеча. Она чувствовала себя почти нормальной. Почти живой. Почти счастливой. Разговор тёк плавно, перескакивая с темы на тему, как ручей перескакивает с камня на камень. Вспоминали школьные проделки: как они впятером прятались в Выручай-комнате после отбоя. Обсуждали последние министерские сплетни: кто из авроров тайно встречается с кем из Отдела Тайн, и почему это обязательно всплывёт в самый неподходящий момент. Гадали, сколько ещё продержится новый глава Отдела магических игр, который умудрился поссориться сразу со всеми командами по квиддичу. Блейз рассказывал о Тоскане: о своих виноградниках, которые, по общему молчаливому согласию, были прикрытием для чего-то куда более интересного, возможно, связанного с контрабандой артефактов или с румынскими драконологами, которые на самом деле были виноделами, но держали драконов. Драко отпускал язвительные комментарии, но без обычной резкости. Сегодня он был почти расслаблен, почти умиротворён, и это было так непривычно, что Пэнси даже бросила на него удивлённый взгляд. А потом Блейз, допивая второй бокал и, возможно, уже третий, повернулся к Эли с особой ленивой интонацией, которая всегда предшествовала его самым провокационным вопросам: — А где сегодня твой француз? Огюст, кажется? Я думал, он будет здесь. Вы ведь до сих пор… — он сделал неопределённый жест, который мог означать всё что угодно: от "встречаетесь" до "поддерживаете дипломатические отношения", — …в контакте? Эли чуть заметно напряглась. Всего на мгновение. Но Тео, сидевший рядом, почувствовал как её плечо, почти касавшееся его, стало чуть твёрже. Но она ответила ровно, и её голос был спокойным, как поверхность замёрзшего озера: — Огюст в Париже. У него выставка. И да, мы до сих пор в контакте. — В контакте, — повторил Блейз, и его улыбка стала шире, обнажив безупречные зубы. — Какое удобное слово. Означает ли оно то же, что означало в прошлый раз, когда мы обсуждали это в Риме? Помнишь, ты тогда сказала, что у вас "взаимопонимание"? Я до сих пор гадаю, что это значит. — Это означает, Блейз, — сказала с той же ленивой интонацией Эли, делая глоток из бокала и чувствуя, как огневиски обжигает горло, — что у нас свободные отношения. Ему это подходит. Мне это подходит. Мы не требуем друг от друга того, чего не можем дать. — И что же ты не можешь дать? — спросил Блейз, подаваясь вперёд, и в его голосе прозвучало неподдельное любопытство, смешанное с лёгкой, почти невесомой провокацией. Он всегда был таким — залезал в чужую душу с изяществом взломщика, и делал это так элегантно, что никто не обижался. — Классику. Брак. Обязательства. Совместные воскресные завтраки. — Она пожала плечами, и это движение было почти беззаботным. Почти. — Огюст знает правила. Он принимает их. — Он принимает их, потому что он влюблён в тебя, — заметила Пэнси, не отрываясь от бокала, но её глаза, устремлённые на Эли, были острыми, как лезвия. — А ты позволяешь ему быть влюблённым, потому что это удобно. Удобно, когда кто-то любит тебя и ничего не требует взамен. Удобно, когда можно позвать — и он приедет. Удобно, когда можно не звать — и он не обидится. — Это не удобно, — возразила Эли, и в её голосе появилась та самая стальная нотка, которая всегда возникала, когда она защищала то, во что верила. — Это честно. Я никогда не обещала ему большего, чем могу дать. И он ценит эту честность. Он сам сделал свой выбор. — Он ценит возможность быть рядом с тобой, — сказал Блейз. — Это разные вещи. Но я не осуждаю. В конце концов, у каждого из нас есть свои… arrangements. — Он бросил быстрый взгляд на Пэнси, который не укрылся от Эли, но она не стала комментировать. Пэнси, в свою очередь, сделала вид, что не заметила. — И как часто вы видитесь? — Раз в месяц. Иногда реже. Иногда чаще. Он приезжает в Лондон по делам — у него связи с коллекционерами, он заказывает для меня картины. Мы встречаемся. Проводим вместе ночь или две. — И чем вы занимаетесь в эти ночи? — спросил Блейз, и его улыбка стала откровенно провокационной, той самой, которая всегда означала, что он переходит границы, но делает это так элегантно, что никто не смеет его остановить. Эли посмотрела на него долгим взглядом. Она знала, что Блейз провоцирует. Он всегда провоцировал, с самого первого дня их знакомства. Но огневиски притупил её обычную сдержанность, и она ответила более прямо, чем планировала. Возможно, она хотела посмотреть на реакцию Тео. Возможно, она просто устала притворяться. — Тем же, чем обычно занимаются двое взрослых людей, которым хорошо вместе. Я не монахиня, Блейз, и никогда ею не была. Огюст — щедрый любовник. У него есть… энтузиазм. И он умеет быть благодарным за то, что я ему даю. — А что именно ты ему даёшь? — спросил Блейз, подаваясь вперёд, и его глаза блеснули. — Себя, — ответила Эли спокойно, и это спокойствие было острее ножа. — На тех условиях, которые нас устраивают. Я не обещаю ему будущего. Не обещаю любви до гроба. Не обещаю, что однажды не встречу кого-то, кто заставит меня передумать. И он знает это. Он принимает риск. Он взрослый человек. — И часто он приезжает? — Достаточно, чтобы не забывать друг друга. И достаточно редко, чтобы не надоесть. — Она позволила себе лёгкую усмешку, и в этой усмешке было что-то от той старой Эли, которая когда-то могла поставить на место любого одним словом. — У нас хороший секс, Блейз. Я не буду вдаваться в подробности за этим столом, но если ты настаиваешь, я могу начать. Например, рассказать о… — Я не настаиваю, — перебил Блейз, поднимая руки в жесте капитуляции, и его улыбка стала почти извиняющейся. — Просто интересуюсь. Ты всегда была… — он помедлил, подбирая слово, — …независимой. — Это комплимент? — Это констатация факта. Тео за всё это время не проронил ни слова. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и медленно, почти лениво, вертел в пальцах бокал с огневиски, но эта леность была обманчивой. Под ней скрывалось напряжение, которое он пытался подавить и не мог. Его пальцы, сжимавшие бокал, побелели. Его челюсть была напряжена так, что на скулах проступили желваки. Он сделал слишком большой глоток для человека, который просто наслаждается вкусом, и огневиски обожгло ему горло, но не заглушило того, что он чувствовал. Он чувствовал, как внутри него что-то сжимается — не от злости, нет, от чего-то другого. От ревности. От боли. От осознания того, что она говорит о другом мужчине, и говорит так спокойно, так буднично, словно это ничего не значит. А для неё, возможно, это действительно ничего не значило. И это было хуже всего. Он заметил, как она произнесла "хороший секс". Заметил, как она улыбнулась, говоря об Огюсте. Заметил, как она чуть расслабилась, обсуждая эту тему. И он подумал. Глупо. Отчаянно. Он подумал, что то он сам мог бы быть на месте Огюста. Мог бы быть тем, о ком она говорит с такой лёгкостью. Мог бы быть тем, кто приезжает к ней раз в месяц, проводит с ней ночь и не требует ничего взамен. Но он не мог. Он никогда не смог бы. Потому что он требовал всего. Всегда требовал всего, даже когда молчал. — А ты что думаешь, Нотт? — раздался голос Блейза, и Тео понял, что вопрос обращён к нему. Блейз смотрел на него с тем особым, кошачьим любопытством, которое всегда появлялось у него, когда он чувствовал чужую слабость. — Ты ведь провёл десять лет в Италии. У итальянцев, говорят, очень… свободные взгляды на такие вещи. Может, ты просветишь нас? Тео поднял голову. Встретил взгляд Блейза. Потом перевёл взгляд на Эли. Она смотрела на него с особым выражением. Любопытство? Вызов? Ожидание? — У итальянцев, — ответил он, и его голос прозвучал ровно, как натянутая струна, — свободные взгляды на многое. Но свобода и удобство — разные вещи. — Поясни, — попросил Блейз, явно наслаждаясь ситуацией. Он откинулся на спинку кресла и сделал глоток, не сводя глаз с Тео. — Свобода — это когда оба партнёра хотят одного и того же, — сказал Тео, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду. — Удобство — это когда один партнёр хочет большего, а второй позволяет ему надеяться. Это не свобода. Это… использование. Эли повернулась к нему. Её бокал замер на полпути к губам. Она смотрела на него, и в её глазах больше не было ни лёгкости, ни расслабленности. Только лёд. Не магический. Человеческий. Тот самый, который появлялся у неё, когда она чувствовала угрозу. — Ты считаешь, что я использую Огюста? — Я считаю, — ответил он, наконец встречая её взгляд, и в его глазах горели те самые золотистые искры, которые она помнила с детства, — что ты заслуживаешь большего, чем arrangements. И он заслуживает большего, чем быть arrangements. Ты заслуживаешь человека, который будет рядом не раз в месяц, а каждый день. Который будет пить с тобой чай по утрам. Который будет знать, какой температуры ты любишь воду. Который будет смотреть на тебя так, как ты заслуживаешь, чтобы на тебя смотрели. — А что ты знаешь о том, чего я заслуживаю? — спросила она, и в её голосе прозвучал тот самый лёд, который она так долго прятала. Но теперь этот лёд был направлен на него. — Достаточно. — Откуда? — Оттуда, что я знаю тебя двадцать лет. — Он подался вперёд, и расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов. Эли чувствовала его дыхание, чувствовала запах огневиски, смешанный с тем самым древесным парфюмом, который она узнала бы из тысячи. — Я знаю, как ты пьёшь чай. Знаю, что ты мёрзнешь, даже когда никто не мёрзнет. Знаю, что ты читаешь книги, которые слишком сложны для всех остальных. Знаю, что ты хранишь вещи, которые тебе дороги, даже когда делаешь вид, что они ничего не значат. Я знаю тебя, Эли. И я знаю, что ты достойна большего, чем мужчина, который приезжает раз в месяц и принимает твои правила, потому что боится потерять даже то немногое, что ты ему даёшь. Ты достойна мужчину, который скажет тебе правду. Даже если эта правда будет неудобной. Даже если она сделает больно. Повисла тишина. Глубокая. Что было слышно, как потрескивают дрова в камине, как где-то далеко, за окнами, шумит ночной Лондон, как бьётся сердце Эли. Быстрее, чем ей хотелось бы. Пэнси замерла с бокалом в руке, и её глаза были широко раскрыты. Блейз переводил взгляд с одного на другого с выражением человека, который только что осознал, что зашёл дальше, чем планировал, но уже не может остановиться. Драко молча наблюдал, и в его глазах было что-то, похожее на сочувствие, — то самое, которое он редко позволял себе показывать. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — сказала Эли наконец, и её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. Но в этом шёпоте было больше силы, чем в крике. — Возможно, — согласился он, и его плечи чуть опустились. — Но я знаю, что вижу. А вижу я женщину, которая слишком долго убеждала себя, что ей никто не нужен. И мужчину, который это принял. Который согласился на те условия, которые она ему предложила. Который боится попросить большего. — Огюст не боится… — Я не об Огюсте, — перебил он. Их взгляды встретились и задержались на секунду дольше, чем следовало, на целую вечность дольше, чем позволяли приличия. Эли почувствовала, как его пальцы, лежащие на спинке дивана, чуть сжались — всего на мгновение, — и это движение отозвалось в ней странной, неожиданной дрожью. Или, может быть, ей показалось. Может быть, всё это ей лишь казалось. — Ладно, — вмешалась Пэнси, и её голос разбил тишину, как камень разбивает стекло. Она встала, поправила платье и обвела всех взглядом, в котором смешались раздражение и нежность. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать чьи-то arrangements. Мы здесь, чтобы пить, смеяться и вспоминать старые добрые времена. Блейз, расскажи лучше о своих виноградниках. Говорят, ты нанял туда румынских драконологов? Или это уже не драконологи, а кто-то ещё? — Не драконологов, — поправил Блейз, принимая смену темы с изяществом опытного дипломата, который только что предотвратил международный скандал. — Виноделов. Но да, они румыны. И да, у них есть драконы. Но это совсем другая история. И, кстати, они делают потрясающее вино. Я привёз пару бутылок. Может, откроем? — Давно пора, — сказал Драко, и в его голосе прозвучало облегчение. Разговор перетёк в более безопасное русло: Блейз рассказывал о румынских виноделах, которые разводили драконов и использовали их огонь для подогрева винных бочек, Драко вставлял едкие комментарии о том, что драконы, вероятно, единственные, кто может оценить качество этого вина, Пэнси смеялась, и её смех разносился по комнате, как серебряные колокольчики. Но напряжение между Эли и Тео никуда не делось. Оно висело в воздухе, как запах грозы. Невидимое, но ощутимое. И когда Блейз подлил им обоим ещё по бокалу, никто не отказался. Через час, когда огневиски сделал своё дело и маски начали сползать, они сидели на диване — Тео и Эли — ближе, чем когда-либо. Его правая рука лежала на спинке дивана, почти касаясь её плеча, но не прикасаясь. Он всё ещё боялся нарушить эту хрупкую, невидимую границу. Она чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, видела, как свет свечей отражается в его глазах, которые снились ей долгими, холодными ночами. — Ты сегодня тихая, — сказал он, наклоняясь чуть ближе, чтобы она услышала его сквозь общий шум разговора. Его дыхание коснулось её виска, и она вздрогнула. — Я слушаю, — ответила она, не отводя взгляда. — Ты всегда слушаешь. Но сегодня ты ещё и смотришь. — На что? — На меня. Она не стала отрицать. Огневиски притупил её обычную осторожность, растворил тонкий слой льда, который она наращивала весь день. И она позволила себе смотреть. Просто смотреть на его лицо, на шрамы на запястьях, белевшие в свете камина, на линию его плеч под тонкой тканью рубашки. Она смотрела на него так, как не позволяла себе смотреть десять лет. Так, как смотрела тогда, в школе, когда думала, что он не видит. — Ты изменился, — сказала она. — В какую сторону? — Ещё не решила. Он усмехнулся, и от этой мальчишеской усмешки у неё внутри что-то дрогнуло. Что-то, что она старательно замораживала все эти годы. — Дай знать, когда решишь, — сказал он. — Обязательно. Их взгляды встретились и задержались. На секунду дольше, чем следовало. На целую вечность дольше, чем было безопасно. Эли почувствовала, как его рука чуть сдвинулась. Едва заметно, на какой-то миллиметр. И теперь касалась её плеча. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого у неё перехватило дыхание. Она могла бы отстраниться. Должна была отстраниться. Но она не отстранилась. Она осталась сидеть, чувствуя тепло его пальцев сквозь тонкую ткань платья, и где-то глубоко внутри покрылась множественными трещинами, а осколки больше не летели в сердце, они растворялись трепетом внутри живота. В другом конце комнаты Пэнси бросила на них быстрый взгляд и едва заметно улыбнулась той самой улыбкой, которая всегда означала, что она знает больше, чем говорит. Блейз, рассказывающий очередную историю о румынских виноделах, которые однажды случайно подожгли урожай, сделал вид, что ничего не замечает. Драко, который, казалось, дремал в кресле, чуть приоткрыл один глаз и тут же закрыл его снова, пробормотав что-то о том, что некоторые люди совершенно не умеют скрывать свои чувства. Вечер продолжался. Огневиски текло рекой. И где-то глубоко внутри образовалась и ещё одна трещина — тонкая, как волос, но достаточная, чтобы сквозь неё начал просачиваться свет.

***

Вечер истончился и погас далеко за полночь. Так гаснут свечи, когда воск добирается до основания и фитиль, вспыхнув напоследок, умирает в лужице собственного тепла. Блейз ушёл первым, сославшись на раннюю встречу, которая, судя по его улыбке, была скорее свиданием, чем деловым завтраком. Драко, бросив взгляд на часы, прикрывая нежелание объясняться, и сказал, что ему нужно проверить "кое-кого", и исчез в камине прежде, чем кто-либо успел поднять бровь. Пэнси бровь всё-таки подняла, но ничего не сказала. Она умела молчать, когда молчание было красноречивее слов. Она крепко обняла Эли на прощание, как обнимают знакомых, а так, как обнимают человека, за которого боишься. Её цветочные с горькой нотой духи окутали их обеих, и в этом запахе было обещание, которое Пэнси не произнесла вслух. Вместо этого она шепнула ей на ухо, едва слышно, одними губами: — Не делай глупостей. Эли не ответила. Она вообще не была уверена, что способна сейчас отличать глупости от поступков, которые совершают не потому, что они разумны, а потому, что они неизбежны. Дверь за Пэнси закрылась, и они остались вдвоём в прихожей, наполненной запахом амбры, сандала и чего-то ещё, что ощущалось как предчувствие. Тео медленно, почти ритуально взял её палантин с вешалки и накинул ей на плечи. Его пальцы на мгновение задержались на её ключицах, поправляя ткань, и это прикосновение было таким лёгким, что его можно было принять за случайность. Но Эли знала: Тео никогда ничего не делал случайно. — Ты собиралась аппарировать? — спросил он, и его голос прозвучал низко, чуть хрипловато после долгого вечера. — Вообще-то через каминную сеть. Но я, кажется, выпила больше, чем планировала. — Вот именно. — Он чуть улыбнулся. В его глазах смешались мальчишеская дерзость и взрослая, выстраданная нежность. — Представь заголовки завтрашнего "Пророка": "Ледяная ведьма восточного крыла замечена в каминной сети в нетрезвом виде". Рядом — колдография Бруствера, вцепившегося в сердце. Министерство введёт сухой закон, аврорат лишат премиальных, и виновата будешь ты. — Ты преувеличиваешь. — Я предусмотрителен. — Он чуть склонил голову набок, и в его глазах блеснули те самые золотистые искры, которые она помнила с детства. — Пойдём, я провожу тебя. — Здесь десять минут пешком. — Значит, у меня будет десять минут, чтобы убедиться, что ты не замёрзнешь по дороге. И ещё десять, чтобы насладиться твоим обществом без свидетелей. Итого двадцать. Неплохая сделка. Она посмотрела на него. В его глазах не было ни насмешки, ни давления. Только то, что пульсировало между ними весь вечер, как обещание, которое они оба боялись произнести вслух. — Хорошо, — сказала она. Лондонская ночь встретила их прохладой и тишиной. Глубокой тишиной, которая бывает только в час, когда даже город, кажется, задерживает дыхание. Улицы были пусты, фонари отбрасывали на мокрый асфальт жёлтые лужи света, похожие на растёкшиеся яичные желтки, и в этих лужах отражались их силуэты. Два тёмных пятна, скользящих по краю ночи. Где-то вдалеке слышался шум редких магловских автомобилей, но здесь, в переулках магического квартала, было тихо. Так тихо, что Эли слышала не только его шаги, но и его дыхание. И, кажется, биение его сердца. Или это было её собственное. Гулкое, неровное, слишком громкое для этой тишины. Они шли рядом, не касаясь друг друга, но расстояние между ними сократилось до минимума, за которым начинается притяжение. Они шли молча, и это молчание было наполнено всем, что они не сказали за десять лет. — Ты всё ещё злишься? — спросил он наконец, и его голос прозвучал тихо, почти осторожно, словно он боялся спугнуть что-то хрупкое. — На что? — На то, что я сказал. Об Огюсте. — Я не злюсь. — Она помолчала, подбирая слова, чувствуя, как каждое из них ложится на язык и тает, оставляя послевкусие недосказанности. — Возможно, ты был прав. Возможно, я действительно позволяю ему надеяться. Но он взрослый человек, Тео. Он сам сделал свой выбор. И он знает, на что идёт. Я никогда не обещала ему того, чего не могу дать. — Как и я, — сказал он, и это прозвучало не как упрёк, а как признание. Как напоминание о том, что он тоже когда-то надеялся и тоже знал, на что идёт. Она споткнулась. Не о камень, о его слова. Он не остановился, но замедлил шаг, давая ей время ответить… Или не отвечать… — Твой выбор был — уехать, — сказала она наконец, и эти слова дались ей труднее, чем она ожидала. — Да. И это была ошибка. Но я вернулся. — Зачем? Он остановился. Они стояли в двух шагах от её подъезда, под светом фонаря, который делал его лицо резче, а тени под глазам – глубже. Фонарь гудел, как старый магловский трансформатор, и в этом гудении было что-то гипнотическое, почти потустороннее. — Ты знаешь зачем, — сказал он. Она не ответила. Она смотрела на него, и внутри неё боролись десятки голосов. Громкие, истеричные кричали, что она должна уйти, должна отступить, должна защитить себя, потому что он уже однажды разбил её сердце и разобьёт снова. Рассудительные, холодные твердили, что это всего лишь поцелуй, всего лишь ночь, всего лишь момент слабости, который ничего не значит. Самые жестокие — напоминали, что всё это закончится болью, как и в прошлый раз, что счастливых концов не бывает, что она сама знала это с семи лет. Но был среди них и четвёртый голос. Самый тихий, но при этом самый настойчивый, тот, что звучал не в голове, а где-то глубже, в той части души, которую она считала давно замёрзшей. "Он здесь, — шептал этот голос. — Он вернулся. Он смотрит на тебя так, как не смотрел никто и никогда. Он ждал тебя десять лет. И ты ждала его". Он сделал шаг. Она не отступила. Его рука поднялась медленно, почти неуверенно, как будто он сам не верил в то, что делает. Тыльной стороной ладони, как тогда, в Большом зале, после битвы, когда она сидела рядом с ним всю ночь, а он утром ушёл. Пальцы коснулись её щеки. Сначала легко, едва ощутимо, словно он боялся обжечься. Она боялась дышать. Потом увереннее. Она смогла сделать маленький вдох незаметно. Он провёл по россыпи родинок на правой щеке — тем самым, которые когда-то, двадцать лет назад, назвал "картой сокровищ". Она чувствовала тепло его пальцев. Чувствовала, как это тепло просачивается сквозь все слои её защиты, сквозь ледяную стену, сквозь десять лет одиночества. Её кожа, всегда холодная, сейчас горела под его прикосновением. — Эли, — прошептал он, и в этом единственном слове было больше смысла, чем в ином романе. В нём было "прости". В нём было "я люблю тебя". В нём было "я никогда не переставал". В нём было "ты всегда была моей". В нём было всё, что он не мог сказать словами. Она потянулась к нему… И их губы встретились. Поцелуй не был похож на то, что пишут в романах. Он не был оглушительным, не был страстным до головокружения, не был тем всепоглощающим пожаром, который сметает всё на своём пути. Он был осторожным. Почти робким. Как вопрос, заданный шёпотом, как признание, сделанное на выдохе. Его губы были тёплыми и чуть горьковатыми от огневиски, и от них пахло дымом и чем-то пряным, и когда она ответила на поцелуй… мягко, едва ощутимо, словно пробуя запретный плод… он выдохнул так, будто держал этот выдох десять лет. Будто всё это время не дышал. Они стояли под фонарём, двое взрослых людей, которые слишком долго делали вид, что ничего не чувствуют, и целовались так, будто пробовали запретный плод, зная, что завтра, возможно, пожалеют. Но сейчас, в этот единственный миг, вырванный у времени, они не думали о завтра. Они думали только друг о друге. Когда они отстранились – нехотя, медленно, как отрываются от самого дорогого, – его лоб упёрся в её лоб, и она слышала его дыхание: неровное, тёплое, живое. Её собственное дыхание сбилось, и сердце колотилось где-то у горла, и она чувствовала, как дрожат его пальцы на её щеках. — Ты дрожишь, — сказал он. — Это не от холода. Он не ответил. Он просто стоял, держа её лицо в ладонях, и смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую чёрточку, каждый изгиб, каждую тень. Так смотрят на то, что боятся потерять. — Тебе нужно идти, — сказала она наконец, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Я знаю. — Завтра будет новый день. — Я знаю. Он опустил руки. Медленно, неохотно, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Его пальцы скользнули по её щекам, по шее, по плечам… и исчезли. Она сразу почувствовала холод его отсутствия. — Спокойной ночи, Эли. — Спокойной ночи, Тео. Она вошла в подъезд, не оборачиваясь. Знала: если обернётся, то уже не сможет уйти. Он остался стоять под фонарём, глядя ей вслед, и не двинулся с места, пока свет в её окне не погас.