Ледяная ведьма

27 апреля 2008 г. Утро. Эли проснулась рано. Солнце ещё не взошло, но небо за окном уже начало светлеть, наливаясь серым светом, который предшествует лондонскому рассвету и который похож на разбавленное водой молоко. Она лежала в постели, глядя в потолок, и чувствовала странную смесь тепла и тревоги, словно внутри неё одновременно расцветал цветок и сжималась пружина. Она помнила каждую секунду прошлого вечера. Помнила его острые как лезвие слова об Огюсте. Помнила его руку на спинке дивана, трепетно касавшуюся её плеча. Помнила его тёплые пальцы на своей щеке, несмотря на её холод. Помнила поцелуй. Осторожный, вопросительный, оставивший на губах вкус огневиски и чего-то ещё… Надежды? – Возможно. Глупости? – Определённо. Она коснулась губ кончиками пальцев. Они всё ещё помнили. Они всё ещё чувствовали. Они всё ещё хотели продолжения. В Министерство она пришла раньше обычного. Не потому, что спешила на работу, а потому, что не могла больше сидеть в четырёх стенах. Её квартира вдруг стала слишком тесной, слишком пустой, слишком холодной. Коридоры восточного крыла были ещё пусты, и её шаги отдавались гулким эхом, но в кабинете Тео уже горел свет. Он был там. Он ждал. А может… Просто работал. Просто пришёл рано. Просто горел свет. Она остановилась у его двери. Поколебалась секунду – целую вечность, – и вошла. Он сидел за столом, склонившись над бумагами. При её появлении он поднял голову, и она увидела то, чего боялась увидеть больше всего: его лицо было холодным, собранным, отстранённым. Маска вернулась на место. Та самая чёртова маска, которую он носил, за исключением вчерашнего вечера. Та самая, которую он снял перед ней, но теперь надел снова. — Доброе утро, — сказал он. Его голос был ровным, как линия на карте. Ни тени вчерашнего тепла. Ни отголоска поцелуя. — Доброе утро. — Она села напротив, не дожидаясь приглашения. Ей хотелось, чтобы он посмотрел на неё. По-настоящему. Так, как смотрел вчера. — Ты рано. — Не спалось. — Мне тоже. Повисла пауза. Пауза перед тем, как что-то сломается. Эли ждала, что он скажет что-то. Что угодно. Что вчерашний вечер был для него так же важен, как для неё. Что он тоже не спал. Что он тоже думал. Но он молчал, глядя не на неё, а куда-то поверх её плеча, словно там, на стене, было что-то более интересное, чем она. — Тео, — сказала она наконец, и это имя далось ей труднее, чем она ожидала. — Что-то случилось? — Это было ошибкой, — перебил он. Три слова. Всего три коротких, безжалостных слова. Но они ударили её с такой силой, что она почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Холод, который она так старательно сдерживала, запульсировал под рёбрами — старый, знакомый, почти родной – с новой силой. Медальон сработал, сдерживая его снаружи, но не мог заглушить его внутри. Он не мог заглушить того, что она чувствовала. А чувствовала она боль. Острую, чистую, неразбавленную боль. Боль, от которой она бежала десять лет и которая настигла её сейчас — Ошибкой, — повторила она, и её голос прозвучал ровно. Почти. Только на последнем слоге дрогнул, но она надеялась, что он не заметил. — Я поняла. — Да. — Он продолжал говорить, и каждое его слово падало, как камень в ледяную воду, и круги расходились всё шире. — Этого не должно было случиться. Ты уязвима сейчас — после всего, что было с дневником, с Мраксами, с расследованием. Я воспользовался моментом, и это было неправильно. Я не должен был… — Воспользоваться? — её голос становился ровнее, когда внутри становилось острее. Каждое его слово вонзало в её сердце. Да, она поняла, что это было её сердцем. — Ты думаешь, ты мной воспользовался? — Я не хочу делать тебе больно, как сделал тогда… — Ты не сделал мне больно, — сказала она, и это было правдой. Больно стало только сейчас. Когда он сидел перед ней с каменным лицом и говорил, что их поцелуй был ошибкой. Когда он отнимал у неё вчерашний вечер — единственное, что было настоящим за долгие недели. — Я не должен был… усложнять. — Он сказал это слишком твёрдо и жестоко. — Усложнять. — Она повторила это слово так, будто пробовала на вкус яд. — Ты называешь это усложнением? — Эли… — Не смей. — Она встала. Стул отъехал назад с резким, неприятным скрипом, и этот звук ударил его, как пощёчина. — Не смей называть меня так. Она встала, поправила мантию. Каждое движение было выверенным, точным, как у автомата: — Ты всё сказал. Это была ошибка. Мы взрослые люди. Это ничего не значило. Она видела, как он вздрогнул от её слов. Видела, как его пальцы сжались на краю стола — побелели костяшки, хрустнуло дерево. Видела, как он открыл рот, чтобы что-то сказать, — и закрыл. Он не остановил её. Он просто сидел и смотрел, как она уходит. В своём кабинете Эли закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Её дыхание было ровным. Она заставила его быть ровным. Её лицо было спокойным. Она заставила его быть спокойным. Но кончики пальцев леденели, и холод поднимался выше, к запястьям, к локтям, к плечам. Медальон пытался согреть её, но сегодня его тепла было недостаточно. Сегодня ничьего тепла не было достаточно. Она сжала эбеновую палочку — единственное, что всегда оставалось тёплым, — и стояла так долго, чувствуя, как внутри неё что-то застывает. То, что едва начало таять за эти дни. То, что она позволила себе почувствовать. То, что он только что убил. Дневник бабушки лежал на столе. Она открыла его, но страницы по-прежнему были пусты. Он всё ещё ждал. Ждал, когда она будет готова. Но она не была готова. Она никогда не будет готова. Она чувствовала, как последнее, что было живым и тёплым... Не замёрзло... Оно прекратило существовать... А за окном серый Лондон просыпался. Убийца не ждал. И она не могла позволить себе сломаться. Не сейчас. Никогда.