Ледяная ведьма

17 июня 2008 г. В половине восьмого он был в Малфой-мэноре. Напряжение висело в воздухе. Оно сгущалось в углах, пряталось за шторами, пульсировало под потолком вместе с зачарованными свечами. Гарри стоял у камина, делая вид, что изучает старую колдографию, но его пальцы, сжимавшие бокал, побелели. Драко проверял охранные чары в пятый раз, Тео видел, как он проводит палочкой вдоль оконных рам, шепча заклинания. Пэнси поправляла цветы, которые не нуждались в поправке. Гермиона разговаривала с Джинни, но её взгляд был направлен в сторону Луны. Бруствер прибыл без предупреждения. Один, без охраны, в простой тёмно-синей мантии. Он вошёл в зал и остановился у окна, глядя на подъездную аллею. Его лицо было спокойным, но Тео видел, как он сжимает и разжимает пальцы за спиной. Единственный жест, который выдавал его. Он не мог найти себе места, и это было заметно всем, хотя он успешно это скрывал. Министр магии, человек, прошедший две войны, не знал, куда деть руки. Это пугало больше всего. — Если она не придёт, — тихо сказал Драко, ни к кому не обращаясь, — мы будем выглядеть как идиоты, которые устроили вечеринку в честь конца света. — Мы всегда выглядим как идиоты, — ответил Гарри. — Просто обычно это не так заметно. — Говори за себя, Поттер. Я всегда выгляжу безупречно. — Именно это делает тебя ещё большим идиотом. Ты не замечаешь. Драко хотел ответить, но в этот момент двери открылись, и начали прибывать гости. Чистокровные семьи Британии. Весь цвет магического общества. Мантии, драгоценности, причёски, заклинания красоты, наложенные с утра. Они вплывали в зал, как лебеди, и их смех разносился под сводами, и их бокалы звенели, и никто из них не знал, что где-то рядом, возможно, стоит человек, который сегодня убьёт одного из них. Или не сегодня. Или не одного. Никто не знал. Нарцисса встречала гостей у дверей с безупречной улыбкой. Она была великолепна: в тёмно-зелёном платье, с серебряной диадемой в волосах, и ни один мускул на её лице не дрогнул, когда она пожимала руки и принимала комплименты. Тео смотрел на неё и думал, что Малфои всё-таки удивительные люди. Они могли улыбаться даже тогда, когда их мир рушился. Особенно тогда. Они рассредоточились по залу. Гарри отошёл к дальнему концу бара и заказал огневиски, которое не собирался пить. Драко курсировал между гостями, обмениваясь любезностями и одновременно проверяя охранные чары. Пэнси стояла у цветочной арки с видом женщины, у которой всё под контролем. Гермиона сидела в углу с Джинни, делая вид, что разговаривает. Тео встал у колонны. Каждый делал вид, что всё хорошо. Каждый знал, что это не так. В половине девятого не было ни Мортимера, ни Эли, ни Огюста. В девять Бруствер открыл вечер короткой, но душевной речью. Бокалы поднялись, гости зааплодировали. Ни Мортимера. Ни Эли. Ни Огюста. Тео почувствовал, как внутри начинает закипать тревога. Она не придёт. Она обманула их. Это была ловушка. Или, что ещё хуже, с ней что-то случилось. Руна Isaz стёрлась. Она потеряла контроль. Она где-то там, одна, и никто не может ей помочь. Он сжал бокал так, что побелели пальцы. Гарри бросил на него быстрый взгляд. Драко едва заметно покачал головой, почти незаметно. Ещё рано. Ждём. В половине десятого появился Огюст. Один. Он вошёл в зал с непринуждённой грацией, которая выдавала его вейловское наследие и Шармбатонскую школу. Высокий, светловолосый, в безупречном серебристо-сером костюме. Он двигался сквозь толпу, как вода, плавно, обтекая препятствия, и его лицо было спокойным. Почти. Что-то в нём было не так. Что-то в уголках глаз. Что-то в изгибе губ. Он подошёл прямо к Драко, Гарри и Тео. Они были знакомы много лет. Огюст и Драко сталкивались на аукционах, на приёмах, в галереях, на вечеринках у Пэнси, и он держался с ним как со старым приятелем. — Добрый вечер, мистер Поттер, — произнёс он, и его голос был любезным, светским, лишённым каких-либо эмоций. — Эли просила передать, что задержится, но будет позже. У неё возникли неотложные дела. Он говорил с Гарри, но его глаза на мгновение встретились с глазами Тео. И в этом взгляде было что-то, что Тео не мог расшифровать. Грусть. Следы разбитого сердца. Старая, застарелая боль, которую Огюст носил в себе уже много лет. Он медленно повернулся к Тео, словно каждое движение давалось ему с трудом. — Она просила передать Вам, — произнёс он, и его голос перешёл на шёпот, — что мы никогда не были вместе. Никогда. — Пауза. Долгая. Тяжёлая. — Она хотела, чтобы вы знали. Тео замер. "Никогда не были вместе". Что это значило? Зачем она передала это? Зачем ему? Ответ пульсировал где-то на краю сознания, но он не мог его ухватить. Огюст уже отвернулся, уже сказал что-то Гарри. Кажется, о том, что она точно будет, и отошёл. А Тео остался стоять, глядя ему вслед, и в голове у него звучали эти слова. "Никогда не были вместе". Но они были. Он видел их. Видел, как она целовала его в коридоре Министерства. Видел, как она назвала его "любимый". Видел, как она улыбалась ему. Что же тогда значили эти слова? И почему она передала их через него? — Что это было? — спросил Гарри. — Не знаю, — ответил Тео. — Но она хочет, чтобы я что-то понял. Что-то важное. — Ты понял? — Нет. Пока нет. В десять часов они собрались возле стойки с огневиски. Гарри, Драко, Пэнси, Гермиона, Тео. Они стояли молча, не глядя друг на друга. Бокалы в руках были полны, но никто не пил. Все ждали. — Если она не придёт через пятнадцать минут, — начал Драко, — я лично… Он не договорил. Потому что она вошла. Элианор Монтегю появилась в дверях, и время остановилось. Зал замер. Гости, не знавшие её лично, но слышавшие слухи, обернулись. Те, кто знал её, затаили дыхание. А те, кто любил её, почувствовали, как сердца пропускают удар. На ней было белое платье. Безупречное. Струящееся. С блестящим полупрозрачным шлейфом-мантией, который тянулся за ней, как замороженный свет. Ткань мерцала при каждом движении, словно в неё вплели лунные лучи. Можно было подумать, что это свадебное платье, но оно не было ни чопорным, ни торжественным. Оно было… другим. Как доспех. Как знамя. Как обещание. На шее, прямо поверх белой ткани, покоился медальон. Тот самый. Algiz, Gebo, Wunjo. Золото сияло в свете зачарованных свечей, и Тео почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Она надела его. После всего. После того, как он сказал "это ошибка". После того, как она сняла его и бросила в ящик стола. После того, как стала льдом. Она надела его снова. Она надела его сегодня. В руках она держала Бузинную палочку. Гарри замер. Он узнал её сразу: длинную, тёмную, с характерными утолщениями на древке. Он видел эту палочку в руках Дамблдора. Видел в руках Волдеморта. Держал в своих. И теперь она была у неё. Он сглотнул и ничего не сказал. Эли не смотрела на них. Она подошла к Брустверу. Склонила голову в лёгком поклоне. Улыбнулась. — Добрый вечер, Министр. Прекрасный приём. Нарцисса, как всегда, безупречна. Бруствер посмотрел на неё. Долго. Очень долго. Его лицо было спокойным, маска, которую он носил годами, но в глазах что-то дрогнуло. — Добрый вечер, Элианор, — ответил он. — Вы сегодня… сияете. — Благодарю. Я старалась. Она отошла, поприветствовала Нарциссу, перебросилась парой слов с пожилым волшебником из Отдела Тайн. Её голос был лёгким, почти беззаботным. Ни тени грусти. Ни тени скорби. Словно всё было хорошо. Словно не было этих недель холода и боли. Словно она не стала льдом. Потом она встретилась с Гринграссами. Реуэл и Корделия стояли у окна, и Тео ожидал, что они напрягутся, отстранятся, ответят холодом на холод. Но они не напряглись. Они улыбались ей. Корделия взяла её за руку. Реуэл что-то тихо сказал, и Эли кивнула, всё с той же лёгкой полуулыбкой. Они были рады ей. Что происходило? А потом она направилась к ним. К Гарри, Драко, Пэнси, Тео. Подошла так, словно ничего и не было. Словно ничего не произошло и ничего не планировалось. Словно она не кричала на них четыре недели назад. Словно не называла Гарри глупым, Драко слабым, а Тео трусом. Словно не ушла, хлопнув дверью. — Добрый вечер, — сказала она, и её голос был лёгким и улыбался. — Прекрасный приём, Драко. Нарцисса превзошла саму себя. — Стараемся, — ответил Драко, и его голос прозвучал ровно. Почти. — Ты… хорошо выглядишь. — Благодарю, Драко. Гарри кашлянул. — Эли, насчёт Мортимера. Пятый этап ритуала. Мы думаем, что он может… Она посмотрела на него. На секунду её лицо стало серьёзным и тем, которое они помнили по старым временам, когда она была их коллегой, их другом, их ледяной ведьмой. А потом она снова улыбнулась. — Всё идёт по плану, Поттер. Не волнуйся. — По плану? — переспросил он. — По чьему плану? — По моему, разумеется. И ушла, растворяясь в толпе гостей, теряясь среди шёлка и драгоценностей, и только её белое платье ещё мелькало где-то в дальнем конце зала. — "По моему плану", — повторил Драко. — Это обнадёживает или пугает? Я ещё не решил. — И то и другое, — сказала Пэнси. — Как всё, что она делает в последнее время. — По крайней мере, она улыбается, — заметила Гермиона. — Она улыбалась и тогда, когда врывалась в разум Гринграссов, — тихо сказал Тео. — Это ничего не значит. Все замолчали. В одиннадцать она подошла к нему. Тео стоял у колонны, глядя в бокал с огневиски, к которому так и не притронулся. Он не заметил, как она приблизилась. Просто вдруг почувствовал тепло. Не холод — тепло. Она была рядом, и от неё пахло хвоей, которую он помнил с детства, с Монтегю-мэнора, с их первой встречи. И её глаза горели не ледяным огнём, а живым. — Тебе давно пора пригласить меня на танец, — произнесла она, и её голос был мягким, интимным, тем самым, который он помнил с апреля. С того вечера у Пэнси. С того поцелуя у подъезда. Он, не задумываясь, отставил бокал и протянул руку. Она вложила свою ладонь в его, и её пальцы были… тёплыми. Он повёл её в центр зала, где уже кружились пары. Оркестр играл что-то медленное — старый вальс, кажется, из довоенного репертуара. Она положила голову ему на грудь. Её белые, почти светящиеся волосы коснулись его щеки. Он чувствовал её дыхание. Чувствовал, как бьётся её сердце. Чувствовал её тепло. — Я скучала, — прошептала она. — Очень. Ты даже не представляешь. — Представляю, — ответил он. — Я тоже. Они танцевали. Он вёл, она следовала — или он следовал, а она вела, — они никогда не могли понять, кто из них задаёт ритм. Это не имело значения. Она была в его руках, тёплая, живая, настоящая. И всё остальное — зал, гости, Мортимер, Камень, ритуал — исчезло. Были только они. — Я больше не могу ждать, — прошептала она. — Нам нужно уединиться. Он понял. Это был намёк. Не просто на разговор. Они вышли из зала. Медленно, плавно, не подавая виду. Она вела его, не оборачиваясь, но он чувствовал, как её пальцы сжимают его ладонь. Они прошли через боковой коридор, мимо портретов предков, мимо старых гобеленов, и остановились у двери в одну из гостевых комнат. Маленькую, уютную, с камином и низким диваном. Дверь закрылась. — Я люблю тебя, — сказала она, поворачиваясь к нему. Её глаза сияли. — Я всегда тебя любила. С восьми лет. С того дня, когда ты назвал меня странной Монтегю. Я люблю тебя, Теодор Нотт. Я любила тебя, когда ты уехал. Я любила тебя, когда ты вернулся. Я любила тебя, когда ты сказал, что поцелуй был ошибкой. Я люблю тебя сейчас. Я люблю тебя. Он не успел ответить. Она поцеловала его жадно, глубоко и отчаянно, словно ждала этого десять лет, словно каждый день этих десяти лет был шагом к данному мгновению. Её губы впились в его губы с голодом, который он почувствовал всем телом от макушки до кончиков пальцев. Они были тёплыми, влажными, требовательными, и он отвечал ей с той же жадностью, с той же глубиной, с той же отчаянной нежностью, которую копил в себе все эти годы — годы, проведённые в чужих постелях с чужими женщинами, которые никогда не были ею. Её язык скользнул по его нижней губе. Сначала робко, потом настойчивее, и он раскрыл губы навстречу, впуская её. Их языки встретились, и по его телу пробежала острая, электрическая, дрожь, отозвавшаяся тяжестью в низу живота. Она целовала его так, словно пыталась выпить его целиком, и он позволял ей, потому что сам хотел того же. Он запустил пальцы в её волосы, и они просочились сквозь его ладони, как шёлк, как вода, как само время, которое наконец остановилось. Он сжал их у корней — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала, — и она издала тихий, горловой звук, который пронзил его насквозь и заставил запульсировать кровь в паху с новой силой. Он углубил поцелуй, меняя угол, и его язык скользнул по её нёбу. Она вздрогнула, её пальцы сильнее впились в его плечи, и он почувствовал, как её бёдра прижимаются к его бёдрам, ища контакта. Она прижалась к нему всем телом, и он почувствовал её всю: тепло её кожи, биение её сердца, дрожь, пробегавшую по ней волнами. Её грудь прижалась к его груди, и даже сквозь ткань рубашки он ощущал, как твердеют её соски. Он не мог поверить, что это происходит. Не мог поверить, что она здесь, в его руках, живая, настоящая, его. После всех этих недель, лет…. Она была здесь. Она целовала его. Она хотела его. Одежда исчезала: не срываемая, не сбрасываемая в лихорадочной спешке, а просто перестававшая иметь значение. Его пиджак упал на пол, и белая роза, которую он машинально вложил в петлицу этим утром, выпала из неё и осталась лежать на ковре, забытая. Её пальцы скользнули по его груди, расстёгивая пуговицы рубашки одну за другой, нарочито медленно, и каждое прикосновение её холодных пальцев к его коже отзывалось в нём новой волной жара. Когда рубашка упала на пол, она провела ладонями по его обнажённой груди, и он почувствовал, как мышцы напрягаются под её прикосновениями. Её холод и его жар встречались на границе кожи, и это ощущение было почти невыносимым. Её платье скользнуло вниз, оставшись лужицей у её ног. Он на мгновение замер, глядя на неё: на изгибы её обнажённого тела, на бледную кожу, на каждую впадинку, ямочку и выпуклость, и почувствовал, как тяжесть внизу живота становится почти болезненной. Медальон остался на шее, она не сняла его. Он наклонился и поцеловал медальон, тёплый от её кожи, чувствуя губами металл и под ним — биение её сердца. Потом его губы переместились выше — к ключицам. Он поцеловал их. Сначала одну, потом другую, проводя языком по выступающим косточкам, и она вздохнула, запрокидывая голову, подставляя ему шею. Он принял приглашение. Его губы скользнули по её горлу — он чувствовал, как бьётся пульс под тонкой кожей, — и она задержала дыхание, когда он слегка прикусил ямочку между ключицами. Его руки легли на её плечи, скользнули тыльной стороной, едва касаясь и оставляя мурашки, вниз по рукам, ощущая холод её кожи. Но сейчас этот холод не отталкивал. Он манил. Он обещал. Он был частью неё, и он хотел его так же, как хотел её. Его пальцы коснулись её груди сначала робко, едва ощутимо, и она выдохнула, подаваясь навстречу. Её соски были твёрдыми под его ладонями, и он наклонился, касаясь один из них губами. Она тихо, сдавленно застонала, и её пальцы запутались в его волосах, прижимая его ближе. Он обвёл сосок языком, чувствуя, как она дрожит, как её дыхание становится всё более частым, всё более неровным, как её бёдра непроизвольно движутся навстречу его бёдрам. Они опустились на диван. Она была сверху: её бёдра обхватывали его, её волосы разметались по плечам, медальон качался в такт её дыханию, и она наклонилась, чтобы поцеловать его за ухом. Её губы спустились по линии его шеи, и он чувствовал каждое прикосновение, каждый лёгкий укус, каждое движение её языка. Его член был твёрдым, прижатым к её животу, и каждое её движение вызывало трение, которое заставляло его тихо стонать. Она дразнила его бёдрами медленно, мучительно, прижимаясь к нему, но не давая того, чего он хотел. Его тело отвечало ей с той же неконтролируемой силой, которая мучила его все эти недели. Все эти ночи, когда он лежал один и представлял её. Когда он доводил себя до разрядки, сжимая в ладони осколок стеклянной змеи, и выдыхал её имя в пустоту. Теперь она была здесь. Настоящая. И её бёдра двигались против его члена, и её дыхание обжигало его шею, и её пальцы царапали его грудь, оставляя следы. Он отклонил голову назад, подставляя горло её губам, и издал звук, похожий на рычание: низкий, грудной, полный желания, которое он больше не мог и не хотел сдерживать. Его ладони легли на её талию, сжали её, притягивая ближе, и он почувствовал, как её тело отвечает: как она прижимается к нему, как её влага пропитывает ткань его брюк. Она была готова. Он чувствовал это. И он сам был готов — так готов, что каждое её движение грозило закончить всё раньше, чем он хотел. Он смотрел на неё. Её зелёные глаза с золотистыми искрами горели, её губы были приоткрыты и влажны от поцелуев. Она была прекрасна. Она была невыносимо прекрасна. Он провёл ладонями по её телу — по талии, по бёдрам, по спине, — чувствуя, как её кожа отзывается на каждое прикосновение мурашками, как её дыхание становится всё более частым, всё более неровным. Его пальцы скользнули между её ног: она была влажной, горячей, и это ощущение ударило его, как заклинание. Он коснулся её там, где она хотела этого больше всего, и она застонала громче, чем раньше, а её бёдра раздвинулись шире, приглашая его. Он перевернул её одним движением, бережным и властным одновременно, и теперь уже она смотрела на него снизу вверх. Её белые волосы разметались по подушке, её тело раскрылось под ним, как цветок, и в её глазах было столько всего, что он мог бы читать их вечность. Боль. Любовь. Надежда. Отчаяние. Страсть. И что-то ещё — что-то, чему он не мог дать имя, но что отзывалось в нём самом. Он наклонился и медленно, глубоко поцеловал, чувствуя, как её губы раскрываются под его губами, как её язык встречается с его языком. Его рука скользнула по её животу вниз, пальцы снова нашли её возвышение… и он начал двигать ими медленно, круговыми движениями, чувствуя, как она выгибается навстречу. Она тихо прерывисто выдохнула ему в рот, и этот выдох был самым эротичным звуком, который он когда-либо слышал. Он убрал руку и прижался к ней бёдрами, скользнув по её влажным складкам, и она застонала, впиваясь пальцами в его плечи. Тяжесть в его паху стала острой, пульсирующей, требующей выхода. Он почувствовал, как упирается в неё, и на мгновение замер, давая ей время оттолкнуть его. Она не оттолкнула. Она притянула его ближе. И тогда он вошёл в неё — и замер. Мир сузился до одной точки. До одного ощущения. До одной мысли, которая вспыхнула в его голове, как заклинание. "Никогда не были вместе". Слова Огюста. "Никогда не были вместе". Не "никогда не любили". Не "никогда не касались". "Никогда не были вместе". По-настоящему. Так, как сейчас. Так, как он только что. Он был у неё первым. Осознание ударило его, как волна. Как ледяная вода. Как молния. Он замер, всё ещё внутри неё, чувствуя, как её тело обхватывает его тесно, горячо, идеально, и посмотрел ей в глаза. Она смотрела на него спокойно, ясно, без тени смущения. Она знала. Она всегда знала. Она была его. Она всегда была его. Все эти годы — десять лет, пока он спал с другими женщинами, пытаясь забыть её, — она ждала. Не потому, что считала это долгом, не потому, что боялась, а потому, что не хотела никого другого. Она хотела только его. Всегда. Он был у неё первым. И эта мысль — простая, ошеломляющая, невозможная — разбила его на тысячу осколков и собрала заново. — Да, — прошептала она, отвечая на вопрос, который он не задал. Её голос был тихим, но в нём не было ни колебания, ни сомнения. — Ты единственный. Всегда был. И тогда он поцеловал её. Не жадно, не отчаянно, а трепетно и нежно. Так нежно, как никогда никого не целовал. Он целовал её губы, её щёки, её закрытые глаза — каждую ресницу, каждую родинку, — он целовал её медленно, бережно, словно она была самой хрупкой вещью в мире. А она была самой хрупкой. И самой сильной. Они двигались вместе не быстро, не бурно, а медленно, глубоко, словно у них было всё время мира. Словно не было ни Мортимера, ни Камня, ни полнолуния. Словно не было ничего, кроме них двоих. Он чувствовал каждый дюйм её тела, как она сжимается вокруг него, как она подаётся навстречу каждому его движению, как её пальцы скользят по его спине, оставляя ледяные дорожки. Тяжесть в его паху нарастала с каждым толчком медленно и неумолимо, и он чувствовал, как она тоже приближается к краю. Её дыхание становилось всё более частым, её тело напрягалось под ним, её стоны становились громче. Холод, который всегда был её проклятием, теперь стал частью их близости. Он чувствовал его кожей — контраст между её холодом и его теплом, — и этот контраст создавал что-то, что было только их. Он чувствовал, как её холод проникает в него, смешивается с его теплом, и от этого смешения рождается что-то новое. Что-то живое. Что-то, что не могло бы существовать без них обоих. Её пальцы впились в его плечи с новой силой, её спина выгнулась, и он услышал, как она произносит его имя — "Тео", — тихо, хрипло, с той самой интонацией, которая снилась ему все эти годы. И этого было достаточно, чтобы он потерял контроль. Оргазм наступил одновременно: не как взрыв, не как обвал, а как тихая, глубокая волна, которая накрыла их обоих с головой. Она коротко вскрикнула, и её тело выгнулось дугой под ним, сжимаясь вокруг него с такой силой, что у него перехватило дыхание. Он застонал, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя, как его тело сотрясает дрожь, как волна за волной накрывает его. Тяжесть, которая мучила его все эти недели, наконец разрешилась с такой силой, что перед глазами вспыхнули искры. Он чувствовал, как он заполняет её, и это ощущение было самым совершенным из всего, что он когда-либо испытывал. В этот момент не было ничего. Только она. Только он. Только они вдвоём. Они лежали, переплетённые, и их дыхание выравнивалось постепенно. Иней на стёклах гостевой комнаты вспыхнул и растаял. Свеча на каминной полке погасла. Остался только лунный свет, льющийся в окно. И тишина. И её пальцы, всё ещё лежащие на его спине, холодные, но живые. И биение двух сердец, которое постепенно замедлялось, приходя в унисон. Он не знал, что будет дальше. Но сейчас, в это мгновение, она была его. И он был её. И этого было достаточно. Она посмотрела ему в глаза. — Я люблю тебя, — повторила она в третий раз. — И я хочу, чтобы ты знал всё. И впервые в жизни она вошла в его сознание. Не так, как делала это с подозреваемыми на допросах: холодно, точно, безжалостно. Не так, как делала это с врагами, оставляя за собой выжженную пустошь. Она вошла в его разум, как входят в дом, который долго искали. Как входят в комнату, где ждали. Мягко. Осторожно. С бесконечной нежностью. Она не брала. Она спрашивала. И он ответил. Раскрылся перед ней, как книга, которую никогда никому не показывал. Она увидела всё. Всю его боль. Ту, что он носил с пяти лет, когда умерла мать. Ту, что появилась, когда отец избивал. Когда дом был полон тёмных артефактов. Когда давал анонимные показания против отца, севшего в Азкабан. Когда получил короткое письмо от отца со словами "помолвка расторгнута, ищи достойную чистокровную". Ту боль, что он прятал за сарказмом и флиртом все эти годы. Всю его любовь. Картины. Те, что он рисовал ночами, не зажигая света, в своей флорентийской мастерской. Поле подсолнухов. Скалы Дорсета. Море в грозу. И её портреты — десятки портретов, развешанные по стенам. Она, смеющаяся над шуткой Пэнси. Она, спящая, с разметавшимися по подушке волосами. Она, стоящая у окна с чашкой чая и глядящая на лондонский дождь. Она увидела каждую. Увидела медальон — тот, что он восстанавливал годами, выводя каждую руну с тщательностью, на которую способен только человек, вкладывающий в работу душу. Algiz, Gebo, Wunjo. Защита. Дар. Радость. Она увидела Ватикан — древние манускрипты, раскрытые на нужных страницах. Ритуал. Wunjo и Dagaz. Способ снять проклятие. Она увидела, как он смотрел на неё сегодня, когда она вошла в зал. Увидела, когда она говорила, что любит его — и задержалась там, на этом моменте, словно хотела запомнить его навсегда. А он впервые увидел её. По-настоящему. Без масок. Без стен. Без льда. Она открылась ему в ответ, не потому что он просил, а потому что хотела. Она показала ему свою боль, что копилась годами. Каждый раз, когда он делал ей больно. Когда он уехал. Когда не писал. Когда она спросила его в спину, когда он передал дневник. Когда сказал "это ошибка". Она показала ему каждую слезу, которую она пролила в пустой спальне. Каждую ночь, которую она провела, глядя на стеклянную змею. Каждую картину, которую она заказывала у Огюста, зная, что их рисует именно он и молчит. Каждый день, когда она надеялась и разочаровывалась. И свою любовь. Огромную. Всепоглощающую. Безусловную. Ту, которую она никогда не произносила вслух, но которая жила в ней все эти годы. Ту, которая держала её на плаву, даже когда всё остальное превратилось в лёд. Их боль столкнулась впервые. Два мира, две души, которые слишком долго были заперты по отдельности. Они не знали друг друга так раньше. Никогда. Ни он её, ни она его. Они знали маски, стены, ложь. А теперь — теперь они знали правду. И эта правда была невыносимой. И освобождающей. И она разбила их обоих. Но не на осколки. На что-то новое. Что-то, крепкое и бессмертное. Она аккуратно вышла из его сознания. Её глаза сияли не льдом, а слезами. Настоящими. Горячими. Он чувствовал их на своих щеках. Или это были его собственные. Он не знал. Они смешались — Я люблю тебя, — сказала она в последний раз. — И запомни: не надо жалеть мёртвых. Жалейте живых. Потому что живые ещё могут чувствовать боль. Живые ещё могут любить. Живые ещё могут потерять друг друга. А мёртвые уже потеряли всё. Она встала. Беспалочковой магией привела себя в порядок. Платье, волосы, медальон, — всё встало на свои места. Она была безупречна. Как всегда. И она ушла. Тео остался лежать. Он не мог пошевелиться. Не мог дышать. В голове всё ещё звучал её голос. "Не надо жалеть мёртвых". Что она имела в виду? Почему она говорила это сейчас? Почему процитировала Луну? Что она задумала? Он вскочил. Оделся быстро, лихорадочно, не замечая, что белая роза осталась на полу. Выскочил в коридор. В зал. Гарри, Драко, Пэнси, Гермиона стояли у стойки с огневиски и смотрели на него. Их лица выражали целую гамму эмоций от тревоги до любопытства. Драко окинул его взглядом с приподнятой бровью: расстёгнутый воротник, отсутствующая роза в петлице, взъерошенные волосы, лихорадочный блеск в глазах, — и его губы дрогнули в светской усмешке, которая всегда означала, что он всё понял. — Нотт, — произнёс он, и его тон был мягким, почти деликатным, но в нём сквозила та неистребимая слизеринская ирония, которую не могла заглушить даже тревога. — Мне показалось, или вы только что позволили себе некоторую вольность под крышей моего дома? Тео открыл рот, но не смог выдавить ни слова. Драко продолжил, и его голос стал ещё тише, ещё интимнее, словно он обращался не к другу, а к пациенту, которому нужно сообщить деликатный диагноз: — Я, разумеется, не спрашиваю о подробностях. Но, судя по твоему лицу, это был либо величайший триумф в твоей жизни, либо полная катастрофа. И, зная тебя, я склоняюсь ко второму варианту. Гарри поперхнулся огневиски. Пэнси закатила глаза, но на её губах мелькнула тень улыбки. Гермиона покраснела и уткнулась в чат-пергамент, делая вид, что её здесь нет. Тео не ответил. Он не мог ответить. Он смотрел мимо Драко, мимо Гарри, мимо всех. Он смотрел туда, где только что стояла она. Где её белое платье всё ещё мелькало среди гостей. Где она, медленно и грациозно, двигалась к камину. Она шла через зал, и гости расступались перед ней, не понимая, что происходит. Она не смотрела на них. Она смотрела на Бруствера. Он стоял у окна, всё там же, где стоял весь вечер, и его лицо было спокойным. Но Тео видел, как его пальцы сжались в кулаки. Как побелели костяшки. Как он держал себя, словно боялся рассыпаться. Эли остановилась у камина. Зелёное пламя уже горело, словно она зажгла его беспалочковой магией, даже не поднимая руки. Она смотрела на Бруствера. Он смотрел на неё. По его щеке — той самой, которую Тео никогда не видел дрогнувшей, — текла слеза. Одна-единственная. Медленная. Он не вытирал её. Он просто стоял и смотрел. А потом она повернулась к ним. К Гарри, Драко, Пэнси, Гермионе, Тео. Ко всем сразу. Она стояла у камина, белая, сияющая, с медальоном на груди и Бузинной палочкой в руке. И её губы — те самые губы, которые только что шептали "я люблю тебя", — беззвучно прошептали: "Прощайте". Она не произнесла это голосом. Но они услышали. Все. Каждый из них. А потом она шагнула в зелёное пламя. И исчезла. Часы пробили полночь.