Ледяная ведьма

17 июня 2008 г. Семнадцатое июня началось без солнца. Небо над Лондоном затянуло серой пеленой, и в воздухе висела предгрозовая духота, от которой даже зачарованные окна Министерства запотевали изнутри. В конференц-зале восточного крыла собрались все: Гарри, Драко, Пэнси, Гермиона, Тео. Доусон и Харпер стояли у дверей, готовые записывать. Луна, появившаяся словно ниоткуда после нескольких дней, проведенных где-то в отделе Тайн, неизменная в своей лёгкой мантии, расшитой серебряными нитями, сидела у окна и смотрела на серый двор, и в её ушах тихо покачивались серьги-единороги, подаренные Эли. Убийства всё еще не было. Пятая жертва, которую они ждали со страхом и надеждой так и не была найдена. Кенсингтон молчал. Патрули не заметили ничего подозрительного. Это означало одно из двух: либо убийца затаился, либо он действительно ждал. И сегодняшний приём — тот самый, на который соберутся все чистокровные семьи Британии, — был идеальной возможностью для удара. Гарри стоял у карты, скрестив руки на груди, в одной из которых держал кофе. Под глазами залегли тени, щетина на подбородке была уже не лёгкой небритостью, а почти бородой, и форменная мантия сидела на нём как-то криво, что уже было традицией последние дни. — Полнолуние будет завтра, восемнадцатого, — начал Гарри без предисловий, и его голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Это значит, что у нас двое суток. Семнадцатое — сегодня — должно произойти пятое убийство. Восемнадцатого, в полнолуние, — финальный этап. Если Мортимер не завершит пятый круг до полуночи, он не успеет подготовить финал. Ему придётся ждать ещё один лунный цикл. Год. Это его последний шанс. — Или её, — поправила Пэнси, но без обычной уверенности. — Хотя теперь, когда есть имя, "она" звучит не так убедительно. — Теперь знаем точно, — сказал Гарри и развернул пергамент. — Мортимер Гринграсс. Племянник Корнелиуса. Сын его покойного брата. Психически нездоров — это подтвердили сами Гринграссы. Вчера вечером Реуэл и Корделия посетили Бруствера и неожиданно заговорили. Что Мортимер боготворит дядю, что он годами изучал ритуал, и что они боятся за свою жизнь. В комнате повисла пауза. Драко нарушил её первым. — Гринграссы, которые два месяца поливали презрением и обвиняли Эли в предательстве крови, вдруг стали сговорчивыми? — Он откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. — Либо на них наложили Империус, либо это ещё одна подсказка от Эли. Она точно была у них. Она что-то сделала. — Или это ловушка, — возразил Тео. — Мы не знаем, помогает она нам или ведёт по ложному следу. Она могла оставить им желание рассказать, а могла оставить совсем другое желание. Мы не знаем, что у неё в голове. Никто не знает. — Мы не знаем точно, Эли это, или же они действительно опасаются, зная преданность и… рвение племянника. Но есть и ещё кое-что, — добавил Гарри, и все снова повернулись к нему. — Корнелиус. Мы проверили. Его действительно нет в основном поместье Гринграссов. Он покинул его около года назад. Переехал в их второе поместье, в Нортумберленде. Оно защищено так, что туда невозможно пробраться. Никому. Даже Эли, я полагаю, потребовалось бы время, чтобы пробить эти чары. — Значит, Корнелиус засел в бункере, а Мортимер действует снаружи, — подытожил Драко. — Логично. Старый кукловод дергает за ниточки из безопасного места. И у нас нет прямых доказательств ни против одного, ни против другого. Только слова Гринграссов, которые непонятно почему вдруг стали откровенными. — Именно, — подтвердил Гарри. — У нас нет ничего, что можно было бы предъявить Визенгамоту. Только предположения. Только подсказки, которые, возможно, оставляет Эли. Только догадки. Но сегодня — последний шанс для пятого этапа. Если мы не остановим Мортимера сейчас, он либо завершит круг, либо затаится на год. И мы не знаем, что будет хуже. — Хуже будет и то и другое, — тихо сказала Пэнси. — Если он завершит круг, завтра в полнолуние он попытается провести финал. Если затаится — мы будем жить в ожидании ещё год. И Эли… она не протянет год. Мы все это знаем. В комнате снова стало тихо. Тео смотрел на карту с красными точками и думал о том, что Пэнси права. Времени не было. Ни у них. Ни у неё. — Значит, сегодня вечером, — сказал Драко, нарушая молчание. — Приём в Малфой-мэноре. Все чистокровные семьи будут там. Если Мортимеру нужна чистокровная жертва для пятого круга, лучшей приманки не придумать. Мы будем ждать его там. — Ты называешь свой дом и своих гостей приманкой? — спросила Пэнси. — Я называю это стратегическим преимуществом. Кроме того, у нас там будет Эли. Она сама сказала, что придёт. С Огюстом. — Вот именно, — сказал Тео. — Эли. Которая то ли помогает нам, то ли ведёт собственную игру. Которая опережает нас на каждом шагу. Которая, возможно, знает больше, чем все мы вместе взятые. — И которую нам нужно будет незаметно отслеживать, — добавил Гарри. — Весь вечер. Одновременно с Мортимером. — То есть мы должны следить за ледяной ведьмой, которая читает мысли и стирает память, и за безумным некромантом, который убивает людей древними рунами, — подытожил Драко. — Одновременно. На светском приёме. Где будут все чистокровные семьи Британии. И сделать это незаметно. Что может пойти не так? — Всё может пойти не так, — подтвердил Гарри. Драко помолчал, а потом откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди с видом человека, который только что осознал всю глубину безумия. — Знаете, — произнёс он, — когда я согласился возглавить отдел безопасности, я думал, что самым сложным будет охранять Бруствера от покушений. Или ловить контрабандистов. Или следить за Поттером, чтобы он не влез в очередную передрягу. Но нет. Самым сложным оказалось организовать приём, на котором нужно одновременно пасти Элианор Монтегю в режиме еще-не-много-и-обскур и Мортимера Гринграсса в режиме безумного маньяка. И всё это под звуки арфы и звон бокалов. — Ты сам вызвался, — напомнила Пэнси. — Я не вызвался. Меня вынудили обстоятельства. — Обстоятельства всегда тебя вынуждают, — заметил Тео. — Но ты каждый раз справляешься. — Потому что я Малфой, — согласился Драко. — Мы всегда справляемся. Даже когда всё идёт к Мордреду под хвост. — К Мордреду под хвост, — повторила Гермиона. — Ты выражаешься как твой отец. — Мой отец выражается хуже. Я цензурирую. Все рассмеялись. Это был тот особый, надтреснутый смех, который появляется у людей, прошедших через ад и решивших, что они всё равно выживут. Обречённый юмор. Последняя линия обороны перед бездной. — Ладно, — сказал Гарри, отсмеявшись. — Итак, план на вечер. Мы работаем в парах. Драко и Пэнси — принимаете гостей, обеспечиваете общую безопасность. Доусон и Харпер — наружное наблюдение. Я — координация. И слежка за Мортимером. — А Эли? — спросила Пэнси. — За Эли… — Гарри замялся. — За Эли будем следить все. По очереди. Незаметно. Насколько это вообще возможно. — То есть никак, — сказал Тео. — Она заметит любого, кто попытается за ней следить. Она легилимент. Она читает мысли. Она чувствует внимание. Мы не можем следить за ней. — Тогда что ты предлагаешь? Тео помолчал. — Довериться ей. Она оставляет нам подсказки. Она дала нам имя Мортимера. Она не стала стирать память тому торговцу. Она привела нас к Гринграссам. Может быть, она ждёт, что мы поймём что-то ещё. Может быть, она проверяет нас. Я не знаю. Но я знаю, что она не враг. Даже сейчас. Даже такая. — Или она заманивает нас в ловушку, — тихо сказал Драко. — Мы не знаем точно. — Мы вообще ничего не знаем точно, — ответил Тео. — Но это всё, что у нас есть. В комнате снова стало тихо. В этот момент Луна, которая всё собрание сидела молча у окна, вдруг поднялась. Её лицо было бледным, а глаза — глубже и темнее, чем обычно. Все замолчали. — Истинный смысл предсказания трудно уловим, — произнесла она, и её голос был тихим, но в нём звенело напряжение. — Я видела его ночью. Почти. Оно как птица — подлетает близко, садится на плечо, но не даётся в руки. Слова… слова есть, но они… Она замолчала. Открыла рот, чтобы продолжить, и снова закрыла. Её губы шевелились беззвучно, как будто она пыталась произнести что-то, что не могло быть произнесено. Все смотрели на неё, затаив дыхание. — Птица-убийца, — прошептала она. — Лавина. Лёд, который… И снова тишина. Она попыталась в третий раз. Набрала воздух. И опять ничего. А потом она посмотрела на Тео. Прямо на него. Её прозрачные глаза наполнились слезами, и слёзы медленно покатились по щекам, беззвучно, как дождь по стеклу. Она не вытирала их. Она просто стояла и плакала, глядя на Тео, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у всех в комнате похолодело внутри. Не страх. Скорбь. Глубокая, древняя, необъяснимая скорбь о чём-то, что ещё не случилось, но случится. — Луна? — тихо позвал Гарри. Она не ответила, её слёзы всё текли и текли. Драко кашлянул. — Ну, это обнадёживает, — произнёс он с нарочитой небрежностью. — Лавгуд плачет. Значит, всё идёт по плану. — Малфой! — одёрнула его Гермиона. — А что я такого сказал? Я просто пытаюсь сохранить позитивный настрой. Если уж наша главная пророчица плачет, значит, самое страшное позади. Или впереди. Я никогда не понимал, как работают пророчества. — Никто не понимает, — сказала Луна, вытирая слёзы. — Даже я. Она села на место и замолчала. Но её взгляд ещё долго был устремлён на Тео, и в нём было что-то, что он не мог разгадать. — Ладно, — сказал Гарри, прерывая тишину. — У нас есть план. У нас есть приём, на котором будут все. У нас есть Тео и Гермиона? — Да, мы с Тео, — подала голос Гермиона, — должны быть в другом месте. Все повернулись к ней. Гермиона поднялась и к Тео, который уже раскладывал несколько старых пергаментов, исписанных его убористым почерком. — Бруствер договорился, — сказал Гарри, доставая из внутреннего кармана небольшой бархатный мешочек и протягивая его Тео. — Вот, держи. Ключи от архивов и портключ. Он сказал, что вас ждут. Ватикан в курсе. Тео взял мешочек, взвесил на ладони. Внутри что-то тихо звякнуло: металл о металл. — Бруствер договорился с Ватиканом? — уточнил Драко, поднимая бровь. — Когда он успел? — Бруствер всегда успевает, — ответил Гарри. — Это его суперсила. — Нет, его суперсила — это способность смотреть на тебя так, что ты чувствуешь себя провинившимся школьником, — возразил Драко. — А договариваться с Ватиканом — это уже что-то новое. Тео тем временем развернул пергаменты. — Вчера вечером, — начал он, и его голос прозвучал глухо, но твёрдо, — я пересмотрел все записи, которые у меня остались со времён работы в Италии. И те, которые дал мне вчера Бруствер. Я работал с закрытыми архивами Ватикана, у меня был допуск, и я знаю, где искать. Там, в коллекции магических рукописей, есть текст. Ритуал очищения крови. Снятие кровных проклятий. Он использует руны Wunjo и Dagaz. Если мы найдём его, у нас будет способ помочь Эли. — Помочь, — повторила Пэнси. — Не остановить. Просто помочь? — Да. Она не просила нас об этом. Но это единственное, что мы можем сделать. Если мы найдём ритуал и передадим ей, возможно, она согласится принять помощь. Возможно, у неё будет альтернатива тому, что она задумала. — Мы не знаем, что она задумала, — тихо сказал Драко. — Не знаем. Но мы знаем, что она делает это одна. И что это может её убить. В комнате стало тихо. Гермиона шагнула вперёд. — И я еду с ним. Вдвоём быстрее. Я знаю архивы, я знаю языки, и у меня есть опыт работы с запретными секциями. Портключ доставит нас в Рим, оттуда — в Ватикан. Если всё пойдёт по плану, мы вернёмся к вечеру. — К вечеру — это к приёму? — уточнил Драко. — Да. Мы должны успеть. Драко перевёл взгляд на Тео. — А если не успеете? Тео посмотрел на него. — Тогда у нас не будет ничего. И мы сможем только надеяться, что Эли знает, что делает. — Справимся, — сказала Пэнси. — Обязательно. — Должны, — хлопнул ладонью по подлокотнику Драко. — Потому что иначе я лишусь фамильного поместья, а павлины не переживут, если Мортимер устроит там ритуальное убийство. — Ты опять о павлинах, — вздохнула Гермиона. — Это ценные птицы, — ответил Драко. — С родословной. И они белые. Вера Вонг мне за их перья предложила неприличную сумму, и я до сих пор думаю над её предложением. — Белые павлины на фоне ледяной ведьмы, — задумчиво произнесла Луна. — Это красиво. Как снег на снегу. Гарри поднялся и, хлопнув в ладоши и прижав их к подбородку, сказал: — Итак. Портключ активируется через десять минут. Тео, Гермиона — вам пора. Остальные — готовимся к вечеру. Встречаемся в Малфой-мэноре в семь. И помните: у нас нет права на ошибку. Тео и Гермиона направились к выходу. Он взял свёрток с портключом и на мгновение задержался у двери, обводя взглядом собравшихся. Гарри, Драко, Пэнси, Луна. Его друзья. Его команда. Люди, которые не бросили его, даже когда он сам себя бросил. Люди, которые не бросили Эли, даже когда она стала льдом. — Спасибо, — сказал он. — Всем. — Не за что, — ответил Гарри. — Просто вернитесь с ответом. — Вернёмся, — сказала Гермиона. — У нас нет другого выхода. Они вышли в коридор. Тео посмотрел на дверь напротив — ту, за которой когда-то сидела она. Дверь была закрыта. Инея на стёклах почти не осталось. Она ушла. Но он вернётся. Он найдёт ответ. Он спасёт её. Или умрёт, пытаясь. — Идём, — сказала Гермиона. — Время не ждёт. *** Ватикан остался в памяти светлым пятном: холодным, как мрамор, и безмолвным, как молитва. Они с Гермионой провели там несколько часов, и всё это время Тео чувствовал себя странно отстранённым, словно наблюдал за собой со стороны. Архивариус, сухой старик в чёрной сутане, говоривший на латыни с тосканским акцентом, провёл их в маленький зал, где всё уже было готово. Манускрипты лежали на дубовом столе, раскрытые на нужных страницах. Пергаменты были помечены закладками. Свечи горели ровно, без копоти, без запаха. Всё было подготовлено так, словно их ждали. Словно сам Ватикан знал, что они придут. Они работали молча. Гермиона — над одним манускриптом, он — над другим. Они почти не разговаривали, только обменивались короткими, точными фразами: "Здесь Wunjo в связке с Dagaz", "Это описание ритуала очищения", "Смотри, тут про кровь и про символ крови". Слова падали в тишину, как камни в колодец, и каждый раз эхо отдавалось где-то глубоко внутри. Они оба знали, ради чего это. Знали, что где-то там, в Лондоне, Эли угасает с каждой минутой. Знали, что руна Иса, возможно, уже стёрлась. Знали, что времени почти не осталось. Тео смотрел на часы. Прошло полчаса. Гермиона смотрела на часы. Прошёл час. Снова он. Снова она. Тишина, манускрипты, бесконечные строчки на латыни. В пять часов пополудни ответ был у них в руках. — Значит, — сказала Гермиона, и её голос дрогнул. — Ритуал снятия кровного проклятия. Гоэтия с этими рунами, а Wunjo и Dagaz наносятся с двух сторон на Камень, Камень уничтожается заклятием адского пламени, проклятие рассеивается. Всё. — Всё, — повторил Тео. — Просто и невозможно. — Как всё, что мы делаем. Портключ вернул их в Лондон в начале седьмого. Гермиона сразу аппарировала в Малфой-мэнор помогать Драко с последними приготовлениями, проверять охранные чары, делать всё то, что полагается делать гриффиндорке, влюблённой в слизеринского хозяина поместья. Тео отправился в отель. У него было меньше часа. Меньше часа, чтобы подготовиться к вечеру, который, возможно, станет последним. Он стоял перед зеркалом и застёгивал запонки. Руки не дрожали, но внутри всё было натянуто как струна, и каждый звук — шорох ткани, щелчок застёжки, собственное дыхание — отдавался в сознании гулким эхом. Он думал о том, что она придёт. Она обещала. "Я буду в Малфой-мэноре. Со мной будет плюс один". Он помнил эту фразу. Помнил её улыбку, когда она её произносила. Помнил, как она смотрела на Огюста. Помнил, как назвала его "любимый". Он замер, не донеся руку до воротника. Огюст. Он будет с ней. Весь вечер. Они будут стоять рядом, возможно, держаться за руки, возможно, танцевать. И он, Тео, должен будет смотреть на это и делать вид, что всё в порядке. Бруствер сказал: "Это не она". Но знание не облегчало боль. Знание вообще редко облегчает боль. Оно просто даёт ей имя. Он стянул белую рубашку через голову. Подержал в руках, глядя на ткань. Белая. Слишком светлая. Слишком невинная. Слишком похожая на надежду, которой он не имел права чувствовать. Он отложил её и достал чёрную. Надел. Чёрный пиджак. Чёрный галстук. Он не думал о том, почему выбрал чёрный. Просто рука сама потянулась. Чёрный — это цвет ночи. Цвет битвы. Цвет траура.

***

Год назад. Поместье Гринграссов, Нортумберленд Весна 2007 года в Нортумберленде была сырой, ветреной и бесконечно долгой. Дождь стучал в окна старого поместья Гринграссов, и в комнате, которую Корнелиус называл кабинетом, а слуги — склепом, было душно от жара камина и запаха старых пергаментов. Тяжёлые портьеры не раздвигались уже много месяцев. Свет сюда проникал только от огня и от нескольких зачарованных свечей, плавающих под потолком. На массивном дубовом столе была разложена схема ритуала "Открытия пути": пять кругов, соединённых линиями, руны, лунные фазы, расчёты. Корнелиус сидел над ней уже много недель, внося правки, переставляя руны и возвращая их обратно, вычёркивая старые заметки и добавляя новые. Но одна графа оставалась пустой. Шестая. Центральная жертва. Он знал, кто должен быть там. Знал с самого начала. Но Непреложный обет, данный много лет назад, всё ещё сковывал его язык. Он не мог произнести имя. Не мог написать его. Он мог только ждать. Дверь распахнулась. Мортимер вошёл без стука, и в комнату вместе с ним ворвался запах сырой земли, пота и чего-то железного, что Корнелиус поначалу не узнал. Кровь. На руках племянника, на его мантии, под ногтями. Мортимер был грязен, его волосы слиплись от пота и дождя, а глаза горели лихорадочным огнём, который появлялся у него только в моменты крайнего возбуждения. Он держал в руках небольшой свёрток, завёрнутый в бархат, и прижимал его к груди, как младенца. — Я нашёл его, дядя. Корнелиус медленно поднял голову. — Камень? — Да. — Мортимер положил свёрток на стол, прямо поверх схемы ритуала, и отступил на шаг. Его руки дрожали, указывая на него. — Я искал его везде. Год. Больше года. Он был в Запретном лесу. Я перерыл его. Я опросил всех. Я применял Круциатус к каждому торговцу артефактами, к каждому скупщику, к каждому кентавру, к каждому, кто мог знать хоть что-то. Они не хотели говорить, дядя. Они все лгали. Но под Круциатусом лгать невозможно. Мне нравится какие они под Круциатусом. И они говорили. Один за другим. Пока я не вышел на след. Он замолчал, переводя дыхание. Корнелиус смотрел на него, не произнося ни слова. — Кентавры, — продолжил Мортимер, и в его голосе зазвенела ненависть. — Они затоптали то место. Глубоко. Очень глубоко. Как будто знали, что я приду. Как будто они хотели спрятать его от меня. Но я нашёл его, дядя. Я рыл землю. Руками. Палочкой. Всем, чем мог. Я рыл три дня. Три дня, дядя. или три месяца. Я не знаю. Я рыл, дядя. И я нашёл его. Вот он. Он опустил руки и бросился к коленям дяди. Корнелиус ногой оттолкнул его и медленно протянул руку к свёртку, разворачивая его. Под ним оказался камень. Чёрный, матовый, не отражающий света. Казалось, он поглощает всё вокруг. Тепло камина. Свет свечей. Сам воздух. Корнелиус взял его в ладонь, и камень был холодным. Ледяным. Как сама смерть. — Ты вернулся ко мне., — прошептал он. — Спустя столько лет. — Дядя. — Мортимер подался вперёд на коленях, и его голос стал выше, настойчивее. — Схема почти готова. Пять этапов расписаны. Руны, жертвы, лунные фазы. Я всё изучил, дядя. Я готов. Я готов убивать ради вас. Я готов умереть ради вас. Но шестой этап… центральная жертва… вы не вписали её. Почему? Кто она? Чья кровь замкнёт круг? Корнелиус не ответил. Он повернул камень в пальцах. Один раз. Второй. Третий. И мир изменился. Комната исчезла. Камин погас. Остались только тени. Жена. Молодая, в белом платье, с той самой улыбкой, которую он помнил сорок лет. Дочь. Совсем девочка, погибшая от проклятия крови. И Астория. Внучка. Его любимая Астория. Она стояла чуть поодаль, бледная, прозрачная, и смотрела на него с бесконечной печалью. — Вы видите их, дядя? — спросил Мортимер. Его голос дрожал. — Вы видите? Скажите, что вы видите. — Я вижу их, — ответил Корнелиус. Его голос был тихим, почти безжизненным. — Они здесь. Они ждут. — Дядя, мне важно знать, кто будет шестой жертвой? — Мортимер склонился над схемой, водя пальцем по пустой графе. Его ноготь был чёрным от грязи. — Я должен знать. Я не могу начать, пока не узнаю. Я готов. Я готов на всё, дядя. Вы же знаете. Я убивал ради вас. Я буду убивать снова. Но я должен знать. Корнелиус наконец поднял глаза. Тени всё ещё стояли перед ним. Они смотрели на него. Ждали. Он знал ответ. Знал с самого начала. Но обет… Проклятый, нерушимый обет, данный Маргарет Мракс много десятилетий назад, — всё ещё сковывал его язык. Он не мог произнести имя. Не мог сказать, чья кровь нужна, чтобы замкнуть круг. Но он мог намекнуть. Или думал, что может. — Шестой этап, — произнёс он, и его голос был шёпотом, едва различимым в тишине комнаты, — придёт сам. Не ищи его. Не зови. Он придёт. Кровь… — он не мог произнести “Перевеллов”, — кровь… сама явится. Она не сможет иначе. Она будет вынуждена. — Но кто? — Мортимер ударил кулаком по столу, и пергаменты разлетелись. — Я должен знать! Я изучил всё! Я рыл землю! Я пытал! Я убивал! Я заслужил знать! Тот не ответил, лишь поднял руку, и Мортимер, мгновенно повинуясь, замолчал. Корнелиус снова посмотрел на камень. Тени стали ярче. Жена улыбнулась, дочь протянула к нему руки, Астория чуть наклонила голову, и в её глазах он увидел немой укор. "Зачем, дедушка? Зачем ты это делаешь?". Но он уже не мог остановиться. Он гладил камень, и камень пел ему. Обещал. Клялся. — Мы вернём их, — прошептал Корнелиус. — Всех, кого потеряли. Мортимер смотрел на него, и его гнев постепенно угасал, сменяясь знакомым, почти религиозным благоговением. Он не видел теней. Он не слышал голоса мёртвых. Но он видел лицо дяди: впервые за много лет озарённое чем-то, похожим на счастье. И он верил. Он готов был убивать. Готов был умереть. Готов был разорвать мир на куски. Лишь бы это лицо оставалось таким. — Кровь придёт сама, — повторил Корнелиус, уже не глядя на племянника. Его глаза были прикованы к теням. — Она не сможет иначе. А потом мы вернём их. Всех. Всех до единого. Он прижал камень к груди и закрыл глаза. Тени не исчезли. Они остались с ним в темноте. И с этого дня Корнелиус Гринграсс-старший перестал выходить из комнаты. Перестал разговаривать с живыми. Он говорил только с мёртвыми. А они — слушали. И ждали. Мортимер ещё долго стоял над схемой, водя пальцем по пустой графе. "Придёт сама". Он не понимал. Но он верил.