Ледяная ведьма

18 июня 2008 г. Рассвет Рассвет восемнадцатого июня застал их на границе Литтл-Хэнглтона — в том самом месте, где карта магических линий обрывалась, словно кто-то выжег её край, не оставив ни единой пометки, ни единой подсказки. Они аппарировали в тишине, и тишина эта была не просто отсутствием звуков. Она была густой, вязкой, почти осязаемой — такой, какая бывает только перед бурей или после смерти. Ни птичьего пения, ни шороха листвы, ни дыхания ветра. Только холод. Глубинный, первобытный холод, который не имел ничего общего с июньским утром. Он пробирался под мантии, забирался в кости, оседал инеем на ресницах, и каждый вдох обжигал лёгкие, словно сам воздух превратился в ледяную крошку. Тео шёл первым, потому что не мог иначе. Его тело помнило каждую секунду прошлой ночи. Он шёл, и каждый шаг отдавался в груди глухой, ноющей болью, но он не позволял себе остановиться. Остановиться значило умереть. Остановиться значило признать, что она, возможно, уже потеряна. За ним, держа палочку наготове, двигался Гарри Поттер. Его лицо, обычно такое открытое, такое гриффиндорски-бесстрашное, сейчас было замкнутым, как у человека, который уже однажды терял всех, кого любил, и знает, что это может случиться снова. Рядом шагал Драко Малфой, безупречный даже сейчас, с идеально застёгнутыми манжетами и тенью, залёгшей под глазами, которую не могли скрыть даже утренние чары. Гермиона Грейнджер, чьи губы беззвучно шевелились, перебирая заклинания, которые они ещё не пробовали. Пэнси Паркинсон, чьё лицо было бледнее обычного, но спина — прямой, как клинок, потому что она скорее умерла бы, чем позволила себе сломаться сейчас. И Кингсли Бруствер, чьё присутствие ощущалось как гранитная глыба: молчаливое, несокрушимое, но полное скрытой, невысказанной боли. Он не спал. Никто из них не спал. И каждый знал, что сегодня всё закончится. Так или иначе. Они вышли на опушку и остановились. Стена возвышалась над ними, уходя в небо, и в сером предрассветном свете она казалась не творением магии, а порождением самой природы: айсбергом, который спал миллион лет и вдруг проснулся здесь, в самом сердце Англии. Она была гладкой, почти зеркальной, и в её глубине отражались их искажённые лица: бледные, призрачные, словно уже принадлежащие иному миру. Тео протянул руку и коснулся льда. Тот был твёрдым, как алмаз, и холодным настолько, что кончики пальцев онемели мгновенно, но он не отдёрнул руку. Он держал её на льду, чувствуя, как холод проникает в кости, поднимается по запястью, добирается до локтя, и думал о том, что этот лёд — часть неё. Та часть, которую она возвела между ними десять лет назад. Та часть, которую он так и не смог растопить. И теперь она построила из этого льда целую крепость. Последнюю. Финальную. — Она построила себе крепость, — произнёс Драко, запрокидывая голову. Его голос был полон той особой, мрачной иронии, которая всегда появлялась у него в моменты наивысшего напряжения. — Изо льда. В июне. В Англии. Знаете, это даже не впечатляет. Это за гранью. Это как если бы Мерлин вернулся и решил поиграть в снежки. Только Мерлин, наверное, построил бы что-то менее масштабное. У него был вкус. А у неё — размах. — Она сильнее Мерлина, — тихо ответил Тео. Он не отрывал ладони от стены. — Она всегда была сильнее. Просто никто не замечал. Мы все смотрели на неё и видели только то, что она позволяла видеть. Ледяную ведьму. Холодную женщину. А она была… она была всем. Драко облетел купол по периметру чёрным дымом, как когда-то Пожиратели Смерти летали над Лондоном, и в этом было что-то жуткое, что-то, от чего у Пэнси пробежал холодок по спине. Вернувшись, он констатировал: — Замкнута со всех сторон. Полностью. Ни единой трещины, ни единого входа. Как будто она сказала: "Дальше — ни шагу". И поставила точку. Жирную. Ледяную. Я бы даже сказал — финальную. Она всегда была мастером последнего слова. Просто раньше это слово не было стеной изо льда. Они попробовали пробиться. Бомбарда — мощный взрывной удар, от которого лёд трещал, разлетаясь осколками, но уже через секунду трещины затягивались новым, ещё более толстым слоем. Конфринго оставила лишь неглубокую выбоину, которая затянулась на глазах. Редукто рассыпалось бессильными искрами. Инсендио гас, едва коснувшись льда. Экспульсо, Дефодио, Флиппендо — всё, что они знали, всё, чему их учили, всё, что они применяли в боях против тёмных магов, — здесь было бесполезно. — Потрясающе, — резюмировал Драко, опуская палочку. — Мы — лучшие волшебники Британии. Мы победили Волдеморта. Мы спасли мир. Мы не можем растопить кусок льда. Если кто-то напишет об этом в "Пророке", я лично сожгу редакцию. Вместе с автором. И с редактором. И с теми, кто будет разносить газеты. — Это не кусок льда, — вздыхая, сказал Тео. Его голос был тихим, но с яростной нотой. — Это её решение. Её воля. Её последняя стена. Мы можем биться об неё вечность. Она не пустит нас силой. Она никогда не пускала силой. Её нужно понять. Нужно вспомнить, что говорила Луна. Всё. Каждое слово. Каждое чёртово слово, которое мы пропустили мимо ушей. Тео наклонился и посмотрел на растущий можжевельник, усмехнулся и произнес нараспев. Его голос был странно спокойным, почти медитативным: — "Лёд, если его греть слишком быстро, трескается. А если не греть совсем — превращается в камень. И тогда уже ничего не растопить". — "Снег растает", — подхватила Пэнси, и её голос дрогнул. — Она сказала это в самый первый день, когда ты вернулся. "Снег растает. Не сразу. Но растает. И тогда вы увидите, что под ним было". Она знала. Она всегда, всегда знала. А мы слушали и не слышали. Мы, блядь, слушали и не слышали. — Греть, — произнёс Тео. Он оторвал ладонь от стены и развернулся к остальным. — Не взрывать. Не ломать. Не крушить. Греть. Постепенно. Медленно. Не переставая. Как она сама оттаивала все эти недели. Как мы должны были её отогревать, но не смогли. Как я должен был её отогревать, но не смог. Они выстроились цепью вдоль стены и направили на неё согревающие чары. Лёд начал медленно поддаваться, почти незаметно для глаза, но по его поверхности побежали тонкие струйки воды, и в этой влаге расцвели крошечные радуги, ловившие первые лучи восходящего солнца. Это было невыносимо красиво, как всё, что она делала. — Дело идёт, — сказал Драко. — Со скоростью похоронной процессии. Если мы будем так продолжать, то растопим стену как раз к её пенсии. Она, кстати, будет рада. У неё никогда не было пенсии. Она всегда говорила, что умрёт на работе. Боюсь, это было не фигуральное выражение. — Нас слишком мало, — сказала Гермиона. — Нужно больше людей. Нужны все, кто может колдовать. Бруствер поднёс палочку к горлу. Его властный, не терпящий возражений, голос, усиленный заклинанием, разнёсся над лесом: — Всем аврорам — немедленно в Литтл-Хэнглтон. Повторяю: всем аврорам. Срочно. Без исключений. Без опозданий. Они прибыли в течение получаса. Десятки волшебников в алых мантиях выстроились вокруг купола, и согревающие чары, слившись в единый поток, заставили лёд таять быстрее. Вода текла ручьями, и вскоре вокруг стены образовалось целое озеро, в котором отражалось светлеющее небо. Это было похоже на чудо. На коллективную молитву. На последнюю надежду. Через час один из молодых авроров опустил палочку, чтобы перевести дух. Всего на несколько секунд. Этого хватило. Вода, стекавшая по стене, мгновенно замёрзла, превратившись в камень — в тот самый камень, о котором говорила Луна, — и этот участок больше не поддавался никаким заклинаниям. — Не прекращать! — рявкнул Бруствер. Его голос был таким, каким они не слышали его со времён войны. — Ни на секунду! Греть постоянно, не прекращаясь! Работаем в две смены! Устали — сменяемся! Но не перестаём греть! Если кто-то опустит палочку — я лично прослежу, чтобы он чистил котлы в Министерстве до конца своей карьеры! И его дети! И внуки! — Министр магии командует топкой льда, — пробормотал Драко. — В учебниках истории это будет глава "Великое таяние". Или "Битва за кубик льда". Гермиона, что звучит более эпично? — Заткнись, Малфой, — беззлобно ответила она. — Не могу. Это мой способ справляться со страхом. У каждого он свой. Ты, например, героически молчишь и сжимаешь палочку так, что она вот-вот треснет. Я — героически язвлю. Оба варианта по-своему прекрасны. В полдень пришла Луна. Она появилась из леса. Лёгкая, безмолвная, в своей неизменной мантии, расшитой серебряными нитями. Серьги в виде птичьих черепов тихо покачивались, и в этом мерном движении было что-то гипнотическое. Она не колдовала. Она просто ходила между аврорами, которые передавали друг другу смены, и напевала что-то тихое, мелодичное, почти колыбельную. И там, где она проходила, лёд, казалось, таял быстрее — не от магии, а от чего-то иного. От самого её присутствия. — Как красиво падает снег, — произнесла она, останавливаясь рядом с Тео. — Снег не падает, Луна, — ответил он, не оборачиваясь. — Да, — согласилась она. — Но это не делает его менее красивым. Снег всегда рядом. Просто не все его видят. Ты видишь. Ты всегда видел. Поэтому она тебя и выбрала. Тео закрыл глаза. "Поэтому она тебя и выбрала". Он не чувствовал себя избранным. Он чувствовал себя проклятым. Он чувствовал себя человеком, который держит в руках самое хрупкое, самое драгоценное, что у него когда-либо было, и знает, что может разбить это в любую секунду. К пяти часам вечера стена пала окончательно. Последний слой льда растаял, и вода схлынула, открывая поляну, которая озарилась закатным алым солнцем. Тео шагнул вперёд и остановился. Поляна была пуста. Руины хижины Мраксов лежали перед ними: камни, обгорелые балки, пепел. Но там, внутри, на месте, где должен был гореть ритуальный огонь, не было ничего. — Где она? — прошептала Пэнси. Её голос был тихим, почти безжизненным. — Где всё? — Мы не могли ошибиться, — произнёс Гарри. Его лицо было серым. — Карта указывала сюда. Луна сказала — хижина. Дневник — хижина. Всё вело сюда. И здесь ничего нет. — Это новый отвлекающий манёвр, — сказал Драко, и его голос дрогнул, теряя обычную броню. — Она снова нас переиграла. Мы потратили сутки на этот чёртов лёд, а она всё это время была где-то в другом месте. Просто гениально. Я чувствую себя идиотом. Профессиональным идиотом с многолетним стажем. С пожизненной лицензией на идиотизм. Они развернулись в сторону леса и расселись под кронами деревьев, не зная, что делать дальше. Тео смотрел на пустую поляну и чувствовал, как внутри него что-то рушится. Но он не мог позволить себе упасть. Не сейчас. — Здесь, — сказал он. — Она должна быть здесь. Это центр круга. Это место, где всё началось. Это место, где всё закончится. Она не могла уйти. Она не могла оставить нас. Не так. Не сейчас. Она здесь. Я чувствую её. Я всегда чувствую её. И тогда Кингсли Бруствер поднял палочку и произнёс самое простое заклинание, которое знал каждый первокурсник Хогвартса. Дезиллюминационное. Поляна вмиг изменилась. Исчезла пустота. В центре, на месте руин, возник круг, начертанный на земле, с рунами по периметру, которые пульсировали алым светом. С треножником. С Камнем. И с двумя фигурами внутри. Драко издал короткий, саркастический смешок: — Дезиллюминационное. Самое простое заклинание в мире. Его изучают на первом курсе. Мы - Элита магической Британии… Она снова нас провела. Гениально. Я аплодирую стоя. Если мы выживем, я лично подарю ей букет. И напишу благодарственное письмо. — Смерть уже рядом, — тихо сказал Тео, глядя в небо. Над поляной пролетали десятки птиц. Они кружили над головами, и их крылья хлопали в унисон с биением сердец. Луна подняла голову и улыбнулась: — Луна растёт. И когда она станет полной, всё закончится. Так или иначе. — Ну луна могла бы быть и поярче, она всё еще маленькая. — Драко изобразил всё разочарование на лице, которое тренировал годами. — Какая-то не слишком эпичная, я разочарован. — Микролуние в ритуальной магии играет ключевую роль как в астрономическом, так и в символическом плане. В отличие от суперлуния, микролуние — это полнолуние, происходящее в апогее, когда Луна находится дальше всего от Земли. Она кажется меньше и тусклее, её свет не заливает всё вокруг, а лишь мягко очерчивает тени. Для магического ритуала это имеет принципиальное значение. — С известной всем интонацией заговорила Гермиона. — В классической магии считается, что в микролуние завеса между мирами истончается иначе, чем в обычное полнолуние. Она не рвётся, не пылает ярким светом, а становится похожей на тонкий, матовый шёлк — через него можно пройти, но только если знаешь дорогу. — Продолжила Луна нараспев. — Энергия микролуния направлена не на привлечение, а на отпускание; не на воскрешение, а на завершение; не на громкое заклинание, а на тихое, почти незаметное прощание. Микролуние не ослепляет, не пугает, не привлекает внимание. — Кивнув Луне сказала Гермиона, и резко, почти незаметно, смахнула слезу. —Оно просто есть — как молчаливый наблюдатель, как дверь, которая открывается не с грохотом, а с тихим, почти неслышным щелчком. Драко подошёл к Гермионе и крепко её обнял, поцеловав нежно в лоб, и, приобняв за талию пошёл вместе с неё вперёд. Все проследовали за ними. В нескольких метрах, в самом сердце круга, стояла Элианор Монтегю. В том же белом платье, что и на приёме. Медальон на груди. Бузинная палочка в руке. И рядом, в старом кресле, сидел Корнелиус Гринграсс-старший. Рядом с ним стояла маленькая палатка. — Он был здесь, — прошептал Гарри. — Всё это время. А мы искали его по всей стране. — Она знала, — ответил Тео. — Она знала с самого начала. И привела нас сюда именно сейчас. Не чтобы остановить. Чтобы мы увидели. Они ускорили шаг. До круга оставалось десять метров. Пять. И они упёрлись в стену. Не ледяную. Другую. Прозрачную, мерцающую, сотканную из алого света. Из её крови. Этот барьер был иным: не физическим и не магическим. Он был абсолютным. Как последняя черта. Как точка невозврата. Эли посмотрела на небо, улыбнулась микролунию и начала наносить на себя руны. На грудь, в свободной зоне декольте. Кровь стекала по белому платью, и каждая капля падала в круг, заставляя руны на земле светиться ярче и вибрировать, принимая жертву. Тео прижал ладони к барьеру и закричал. Это был не крик ярости. Не крик отчаяния. Это был крик человека, который любит и не может ничего сделать. Человека, который видит, как самое дорогое в его жизни уходит, и не может последовать за ним. Она подняла голову. Их взгляды встретились. "Я люблю тебя, Теодор Нотт. Я всегда тебя любила. С восьми лет. С того самого дня, когда ты назвал меня странной Монтегю". И она показала ему. Флешбэк. Тот самый. Мальчик с потрёпанным томиком "Сказок барда Бидля". Девочка с "Теорией магии". "Я не люблю счастливые концы". "Почему?" "Потому что в жизни их не бывает". Он начал стучать по барьеру кулаками. Кровь из разбитых костяшек стекала по стене, но та не дрогнула. Он кричал её имя снова и снова, пока голос не сорвался. Она смотрела на него. Потом на луну. — Всё так, как должно быть, — сказала она. Её голос был спокойным, почти безмятежным. — Это правильно. Драко подался вперёд, и его голос был резким, требовательным: — Что за руны на ней? Нотт, блядь, что за руны?! Тео перевёл взгляд на её грудь. На алые линии. Его сердце остановилось. — Gebo. Дар. Она отдаёт себя. Hagalaz. Разрушение старых стен. Eihwaz. Мост между мирами. Raido. Путь. — Его голос сорвался. — Она идёт к Смерти, завершая круг. Все замолчали. Они проиграли. Эли улыбнулась, взмахнула палочкой, и над ней открылись врата. Хлынули тени. Каждый увидел своих умерш. Родители Гарри: Лили и Джеймс, молодые, улыбающиеся, какими он помнил их только по фотографиям. Астория, бледная, прекрасная, с той же мягкой улыбкой, которую Драко помнил с их первой встречи. Мать Тео. Он не видел её с пяти лет, и теперь она стояла перед ним, живая, настоящая, и смотрела на него с такой любовью, что у него подкосились ноги. Корнелиус протянул руки и заплакал от счастья. Тени заговорили хором голосами, которые звучали как музыка и как похоронный звон одновременно: "Не жалейте мёртвых. Жалейте живых. Особенно тех, кто живёт без любви". И исчезли. Корнелиус протянул руки к теням, его губы шевельнулись: “Маргарет, прости…”. Тени приняли его, и он застыл в кресле. Барьер стоял. Эли стояла и улыбалась. — Она ещё жива! — выдохнул Гарри. — Ещё не всё кончено! Мы ещё можем… — Эли, разрушь Камень и возвращайся! — крикнула Пэнси. Её голос был полон слёз и ярости одновременно. — Просто разрушь его, и всё! Мы найдём другой способ! Мы всегда находим! Эли покачала головой. Её лицо было спокойным, но в глазах стояло что-то, чего они никогда раньше не видели. Покой. Принятие. Готовность. — Я знаю, как. Это было в дневнике. И вы нашли то же самое. Но мы ошибались. Камень нельзя разрушать. Это Дары. Их нужно принимать с благодарностью, беречь, ценить. Мы относились неподобающе. Нельзя никогда так поступать с дарами. Когда я свой… — её голос сорвался, она замолчала, переводя дыхание, — когда я разбила… дар… Я поняла, что их надо вернуть. Её руки дрожали, но она наклонила голову и стала наносить руны палочкой на свои руки. Она нанесла на левую ладонь Wunjo, на правую — Dagaz. Тео понял. Понял всем своим существом, каждой клеткой тела. — Она не разрушает, — прошептал он. — Она возвращает. Добровольно. Она собирается отнести их Смерти. Лично, блядь. Она всегда всё делала лично. И тогда наступил тот самый момент. Момент, который Тео будет переживать снова и снова каждую ночь до конца своей жизни, просыпаясь в холодном поту и хватая ртом воздух. Момент, который отпечатается в его памяти с такой чудовищной ясностью, что он сможет восстановить его по каплям: каждую секунду, каждое движение, каждый звук. Эли наклонилась и подняла Воскрешающий камень, который всё это время лежал у её ног, пульсируя тёмным, матовым светом. Она сжала его в ладони, прижала к груди — туда, где сиял медальон. Algiz. Gebo. Wunjo. Защита. Дар. Радость. Бузинную палочку она направила на себя. И время остановилось. Тео видел, как её губы начинают складываться в слова. Они все знали эти слова. Они видели их слишком много раз: на войне, на допросах, в кошмарах. Авада Кедавра. Два слова, которые означали конец всему. Он хотел закричать, хотел броситься на барьер, хотел вырвать себе сердце и швырнуть его ей под ноги, лишь бы она остановилась. Но он не мог. Он мог только смотреть. Смотреть, как её палочка поднимается. Смотреть, как её пальцы сжимают Камень. Смотреть, как её губы произносят первое "А". Кингсли стоял неподвижно, и его лицо было каменным. Только одинокая слеза, медленно катившаяся по щеке, выдавала его. Он видел перед собой не подчинённую, не коллегу, не протеже. Он видел дочь. Ту, которую он обрёл слишком поздно и которую теперь терял навсегда. А Тео… Тео в этот момент умирал. Не метафорически. Не фигурально. Его сердце останавливалось с каждым словом этого проклятого заклинания. "Авада". Первое слово — и он увидел их первую встречу. Монтегю-мэнор. "Ты странная, Монтегю". "А ты странный Нотт". "Кедавра". Второе слово — и он увидел её улыбку. Ту самую, которую она прятала от всех. Ту, которую она подарила ему вчера, перед тем как уйти. Он увидел всё, что могло бы быть. Их свадьбу. Их детей. Их внуков. Их жизнь: долгую, счастливую, настоящую. Всё, что он отнял у неё своим уходом. Всё, что он мог бы ей дать, если бы не был трусом. Зелёная вспышка. Ослепительная. Беззвучная. Мир на мгновение исчез: не стало ни поляны, ни леса, ни неба, ни луны. Только свет. Только тьма. Только глубинный, пронизывающий до костей холод. Холод самой Смерти. Волна прошла сквозь них — сквозь барьер, сквозь тела, сквозь души, — и каждый почувствовал её прикосновение. Не враждебное. Не пугающее. Просто присутствие. Просто покой. Просто конец. И в этой волне Тео почувствовал её. Не телом — душой. Он почувствовал, как она уходит. Как её тепло, которое он всё ещё помнил с прошлой ночи, медленно угасает. Как её любовь, которую она прятала двадцать лет и показала всю прошлой ночью, отпускает его. Как её голос, который шептал "я люблю тебя", замолкает. Навсегда. Он закричал. Это был не тот крик, что раньше. Не ярость, не отчаяние. Это был крик человека, который потерял всё. Всё, что у него было. Всё, что он мог бы иметь. Всё, что он сам разрушил. Он бил по барьеру кулаками снова и снова, и его кровь стекала по алой стене, смешиваясь с её кровью, но та даже не дрогнула. Он кричал, пока голос не сорвался окончательно, и даже тогда он продолжал кричать беззвучно. И когда его сердце почти остановилось, он просто упал на колени и затих. Его плечи вздрагивали. Его руки, разбитые в кровь, лежали на земле. Его глаза были закрыты. А потом всё стихло. Луна погасла. В прямом смысле: луна на небе перестала светить, словно кто-то выключил её, словно она выполнила свою задачу и больше не была нужна. На поляну опустилась тьма. Тишина. Полная. Абсолютная. Такая, в которой слышно только биение собственного сердца. И даже оно, казалось, замедлилось, затихло, прислушиваясь… А потом сквозь барьер пролетела птица. Чёрный ворон, огромный, с глазами, в которых отражалась тьма. Он опустился на землю рядом с Эли и замер. И в этой неподвижности было что-то такое, от чего у всех захватило дыхание. Не страх. Не надежда. Ожидание. Кингсли поднял голову. Его голос был тихим, но в нём звучала та самая надежда, которая никогда не умирает до конца. — Стена ещё стоит. Она ещё жива. Луна посмотрела на ворона и улыбнулась. — Смерть — это птица. И сейчас они будут говорить. О жизни. О любви. О том, что было и что будет. Не будем им мешать. Она развернулась и пошла прочь. И когда она исчезла среди деревьев, на небе начали загораться звёзды. Одна за другой. Медленно. Торжественно. Они сидели у барьера. Кто-то прислонился спиной к прозрачной стене. Кто-то лёг на траву и смотрел на звёзды. Время тянулось бесконечно. Почти полночь. — Как думаете, о чём они говорят? — спросила Пэнси. Её голос был тихим, почти детским. — О жизни, — ответил Гарри. — О смерти, — поправил Драко. — О любви, — сказал Тео. Он поднял голову и посмотрел на барьер. Драко взглянул на часы. Полночь. Он открыл было рот, но барьер под ним исчез. Просто исчез, словно его никогда и не было. Драко, потерявший опору, рухнул на землю. Тео и Кингсли бросились к ней. Эли лежала на земле, и её лицо было спокойным. Медальон всё ещё сиял на груди. Но ни мантии, ни палочки, ни камня больше не было. Ворон всё ещё сидел рядом. Он посмотрел на Тео долгим, пронзительным взглядом, а потом исчез в темноте, словно его и не было. И тогда Эли открыла глаза. — Смерть поставила ставку на счастливый конец. Тео не мог дышать. Он прижал её к себе и почувствовал, как бьётся её сердце. Живое. Тёплое. Настоящее. — Я не подведу, — ответил он. — Никогда. Ни за что. Клянусь. Клянусь всем, что у меня есть. Я не подведу. Где-то позади Драко, поднимаясь с земли и отряхивая безупречный костюм, пробормотал: — Счастливый конец. Надо же. Впервые вижу такой в реальности. Должен признать, это… довольно неплохо. Хотя должен сказать, что ты, Монтегю, устроила нам такой ангст, что я, кажется, поседел. А это, учитывая цвет моих волос, практически незаметно. Но я знаю. И ты знай. — Заткнись, Малфой, — сказала Пэнси, плача и смеясь одновременно. — Не могу. Это мой способ справляться со счастьем. У каждого он свой. Кто-то плачет. Кто-то смеётся. Кто-то клянётся в вечной любви. А я — я иронизирую. Это моя суперсила. И я не собираюсь от неё отказываться. Даже сейчас. Особенно сейчас. — Смерть всегда выигрывает, о чём бы ни был спор, — сказал Гарри и подмигнул. И впервые за этот бесконечный день над поляной раздался смех. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь всё, что они пережили. Это был смех живых. И он был прекрасен.