Ледяная ведьма

12 июля 2008 г. Монтегю-мэнор проснулся на рассвете, и вместе с ним проснулись все, кто называл его домом. Домовики трудились с самозабвенной преданностью, которая бывает только у существ, чья любовь к хозяевам не знает границ. Типпи, самая старшая из них, руководила приготовлениями с властностью, которой позавидовал бы иной министр. Она носилась по коридорам, раздавая указания, поправляя цветочные гирлянды, проверяя, чтобы каждая скатерть лежала безупречно, чтобы каждое серебряное блюдо сияло, чтобы ни одна пылинка не осквернила этот день. И впервые за десять лет на всех домовиках Монтегю-мэнора были новые наряды: не наволочки, не тряпки, а настоящая одежда. Маленькие, сшитые специально для них платья и костюмы, украшенные гербом Монтегю — серебряная змея, обвивающая чёрную розу. Типпи сама выбрала ткань, сама утвердила фасоны, и теперь, глядя на своих подопечных, она чувствовала гордость, которую не испытывала с тех пор, как старая госпожа была ещё жива. Эли провела ночь перед свадьбой в своей лондонской квартире. Такова была традиция — не видеть жениха до церемонии, — и хотя она посмеивалась над этими условностями, что-то в них было правильное. Что-то, что давало время подумать. Вспомнить. Почувствовать. Она стояла перед зеркалом в прихожей, где когда-то, много недель назад, смотрела на своё отражение и видела ледяную ведьму. Теперь на неё смотрела женщина с тёплыми глазами. Женщина, которая разговаривала с самой Смертью и вернулась. Женщина, которая сегодня выйдет замуж. Она уже надела платье — то самое, белое, с полупрозрачным шлейфом уже из простой смертной ткани, — но ещё не застегнула медальон. Он лежал на тумбочке, рядом со стеклянной змеёй — новой, которую Тео привёз из Флоренции. Эли взяла медальон в ладони. Algiz, Gebo, Wunjo. Защита. Дар. Радость. Три обещания, которые он сдержал. Три руны, которые стали их общей историей. Она уже собиралась застегнуть цепочку, когда её взгляд упал на свёрток, лежащий на краю стола. Один из новых нарядов для домовиков, которые Типпи раздала вчера. Эли взяла его с собой из Монтегю-мэнора, сама не зная зачем. Или зная. Она надеялась. Она ждала. Все эти годы кто-то тайно заботился о ней: стирал бельё, убирал пыль, оставлял на столе свежие продукты. Кто-то, кто никогда не показывался. Кто-то, кто не хотел мешать. И сегодня, в день своей свадьбы, Эли хотела, чтобы этот кто-то был здесь. Не в тени. Рядом. Она надеялась, что этот кто-то вернётся. Она положила свёрток на край стола и сказала в пустоту: — Я знаю, что ты здесь. Я всегда знала. Я не знаю твоего имени, но я чувствовала твою заботу все эти годы. Сегодня я выхожу замуж. И я хочу, чтобы ты была со мной. Пожалуйста. Покажись. Тишина. Долгая. Наполненная ожиданием. А потом, с тихим хлопком, в углу комнаты появилась домовиха. Маленькая, с огромными голубыми глазами и ушами, чуть обвисшими от возраста. Она была одета в старую, но чистую наволочку, перевязанную шёлковой лентой с гербом Монтегю, и дрожала всем телом, словно ожидая, что её прогонят. — Госпожа… — прошептала она, и её голос был тонким, как звон разбитого стекла. — Простите Винки. Винки не хотела мешать. Винки просто… Винки не могла оставить госпожу одну. Эли медленно опустилась на колени, чтобы оказаться на одном уровне с ней. — Винки, — повторила она. — Тебя зовут Винки. — Да, госпожа. Когда-то Винки служила семье Крауч. Потом… случилось страшное. Винки уволили. Винки работала в Хогвартсе, но там было слишком много других. А потом Винки узнала, что у вас нет домовика. Что вы живёте одна. И Винки подумала… Она запнулась, и слёзы покатились по её щекам. — Что ты можешь быть полезной, — закончила за неё Эли. — Ты приходила по ночам. Убирала. Стирала. Заботилась. И никогда не показывалась. — Винки не хотела мешать, — повторила она. — Госпожа не любит, когда ей помогают. Госпожа всё делает сама. Но Винки хотела… Винки хотела, чтобы у госпожи было хоть немного тепла. Эли протянула руку и коснулась её плеча. Домовиха вздрогнула, но не отстранилась. — Ты дала мне больше, чем тепло, — сказала Эли. — Ты дала мне заботу. Без просьб. Без ожиданий. Без условий. Ты была рядом, когда я сама не могла о себе позаботиться. Я не знала твоего имени, но я благодарила тебя. Мысленно. Каждый раз. Она взяла свёрток и протянула его Винки. — Это тебе. Все домовики Монтегю-мэнора получили новые наряды в честь свадьбы. Но этот — твой. Я принесла его сюда, надеясь, что ты появишься. Винки посмотрела на свёрток так, словно он был сделан из чистого золота. — Госпожа… — прошептала она. — Госпожа принесла Винки наряд? Госпожа хотела, чтобы Винки была на её свадьбе? — Я хочу, чтобы ты была не просто на свадьбе, — ответила Эли. — Я хочу, чтобы ты осталась. Не тайно. Открыто. Как мой домовик. Как мой друг. Если ты, конечно, согласна. Винки разрыдалась. Она прижала свёрток к груди и плакала так, как плачут те, кто слишком долго держал боль внутри. Её плечи тряслись, слёзы капали на старую наволочку, но она улыбалась. Сквозь слёзы, сквозь годы одиночества, сквозь всё, что она пережила. — Винки согласна, — прошептала она. — Винки всегда была согласна. Эли помогла ей надеть новый наряд, маленькое тёмно-зелёное платье с серебряной вышивкой, и Винки, глядя на своё отражение, снова заплакала. Но это были другие слёзы. Слёзы счастья. — Госпожа… — прошептала она. — У Винки есть кое-что для госпожи. Типпи и Винки хранили это много лет. Винки думала, что этот день никогда не настанет. Но Винки надеялась. Она исчезла на мгновение и появилась снова, держа в руках фату. Старинную, с кружевом ручной работы, слегка пожелтевшим от времени, но всё ещё прекрасным. — Это фата вашей бабушки, госпожа, — сказала Винки. — Типпи и Винки сохранили её. Когда старую госпожу хоронили, эту фату хотели выбросить, но Типпи взяла. Типпи знала, что когда-нибудь она понадобится. И Типпи отдала Винки. Винки знала, что госпожа Элианор выйдет замуж и будет самой красивой невестой. Эли взяла фату. Кружево было старым, но бережно хранимым. Ни одной дырочки. Ни одной потёртости. Только запах лаванды — тот самый, который она помнила с детства. Запах бабушки. — Ты хранила её, — прошептала она. — Типпи хранила. И Винки хранила, — ответила домовиха. — Винки знала. Эли надела фату. Кружево легло на волосы, как вторая кожа, и она посмотрела на своё отражение. Оттуда на неё смотрела женщина, которая пережила войну, проклятие, разбитую змею и возвращение. Женщина, которая больше не была ледяной. — Спасибо, Винки, — сказала она. — За всё. — Это вам спасибо, госпожа. За то, что позволили мне быть рядом.

***

Парк Монтегю-мэнора, и без того всегда безупречный, теперь сиял. Розовые кусты, которые Типпи подвязывала своими руками все десять лет запустения, расцвели пышным цветом, и их лепестки — белые, алые, нежно-розовые — устилали дорожку, ведущую к алтарю. Алтарь был установлен под старым дубом, тем самым, под которым семилетняя Эли когда-то читала слишком взрослые книги. Теперь под ним стояла арка из белых роз, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, рисовал на земле золотистые кружева. Стулья для гостей были расставлены полукругом. Их было немного. Только самые близкие. Те, кто прошёл с ними через всё. Гарри Поттер сидел в первом ряду, и его рука лежала на спинке стула Гермионы. Он выглядел непривычно без мантии, в простом тёмном костюме, и его шрам, обычно скрытый чёлкой, был виден. Он больше не прятал его. Рядом с ним сидела Гермиона, и её глаза блестели от слёз, которые она пыталась сдержать. Драко Малфой, в безупречном серебристо-сером костюме, сидел чуть поодаль, закинув ногу на ногу с аристократическим изяществом, которое всегда отличало его. Он делал вид, что совершенно спокоен, но Пэнси, сидевшая рядом, заметила, как он то и дело поправляет манжеты. — Ты нервничаешь, — шепнула она. — Я не нервничаю, — ответил он. — Я просто… проверяю, чтобы всё было идеально. Это фамильное поместье, в конце концов. Нельзя, чтобы на свадьбе лучшего друга что-то пошло не так. — Это не твоё поместье, Малфой. Это Монтегю-мэнор. — Какая разница? Я всё равно чувствую себя ответственным. Кроме того, — он бросил взгляд на Гермиону, — я должен убедиться, что Грейнджер не расплачется окончательно. У неё аллергия на слёзы. Или у меня аллергия на её слёзы. Что-то в этом роде. Пэнси улыбнулась и покачала головой. Она была в платье цвета тёмного шардоне, и её каре было уложено с той безупречной точностью, которая всегда была её визитной карточкой. Но в её глазах, когда она смотрела на алтарь, стояло что-то тёплое и чуть грустное. Она думала о том, что когда-то сама мечтала о такой свадьбе. Но теперь, глядя на Эли и Тео, она понимала: её история ещё не написана. И, возможно, она начнётся где-то во Франции. Луна сидела в конце ряда, и на ней было платье из серебристой ткани, которое переливалось всеми цветами радуги в солнечном свете, словно рыбья чешуя. Серьги, сегодня это были крошечные серебряные колокольчики, тихо звенели при каждом её движении. Она смотрела на небо и улыбалась. — Сегодня хороший день для свадьбы, — произнесла она, ни к кому не обращаясь. — Звёзды сошлись правильно. Даже те, которых не видно. Кингсли Бруствер стоял у алтаря. Он согласился провести церемонию, и когда Эли спросила его об этом, он не смог отказать. Он стоял под аркой из белых роз, в своей лучшей мантии, и его лицо было спокойным, но в глазах, устремлённых на подъездную аллею, теплилась та особая, отцовская нежность, которую он редко позволял себе показывать. Огюст Розье стоял чуть в стороне, прислонившись к стволу дуба. Он был в светлом костюме, и его вейловская красота привлекала взгляды, но он, казалось, не замечал этого. Он смотрел на алтарь и улыбался — грустно, но искренне. Он знал, что потерял её. Знал с самого начала. Но сегодня он был здесь не для того, чтобы оплакивать свою потерю. Он был здесь, чтобы увидеть её счастливой. И этого было достаточно. Музыка зазвучала, когда солнце уже начало клониться к закату, заливая парк мягким золотом. Это была старая мелодия, что-то из довоенного репертуара, выбранного исключительно Кингсли и её играли невидимые музыканты, которых Типпи наняла специально для этого дня. Тео стоял у алтаря и ждал. Он был в чёрном костюме, но сегодня он надел белую рубашку. Ту самую, которую снял перед приёмом. Белую, как снег. Как надежда. Как новое начало. Его волосы были чуть небрежны, но в этой небрежности было что-то трогательное, почти мальчишеское. Он смотрел на подъездную аллею и не мог дышать. А потом она появилась. Эли шла по дорожке одна — не потому, что её некому было вести, а потому, что она хотела пройти этот путь сама. Как прошла всё остальное. Медальон Слизерина сиял на её груди. Фата колыхалась за её спиной, и кружево, чуть пожелтевшее от времени, казалось в солнечном свете почти золотым. Она шла медленно, и каждый её шаг был тихим, но твёрдым. Она больше не была ледяной. Её кожа, хоть всё ещё бледная, всё ещё хранившая следы проклятия, была тёплой. Её глаза, меняющиеся от зелёного до золотого, сияли. Она смотрела на Тео и улыбалась. Он смотрел на неё и не мог вспомнить, как дышать. Когда она подошла к алтарю и остановилась напротив него, Кингсли откашлялся. Его голос, всегда такой уверенный, сейчас дрогнул. — Мы собрались здесь сегодня, — начал он, — чтобы соединить два сердца, которые шли друг к другу двадцать лет. Через холод. Через боль. Через разлуку. Через войну. Через всё, что можно представить. И вот они здесь. Он посмотрел на Эли, потом на Тео. — Я знаю эту женщину десять лет. Я видел её на самом дне. Я видел, как она поднималась. Я видел, как она строила стены, и я видел, как она их разрушала. Я никогда не видел её такой, как сейчас. Счастливой. — Он перевёл взгляд на Тео. — И я знаю этого мужчину. Я видел, как он уходил и как он возвращался. Я видел, как он совершал ошибки и как он их исправлял. Я никогда не видел его таким, как сейчас. Счастливым. Кингсли помолчал. — Вы оба заслужили это. Больше, чем кто-либо. И я горжусь тем, что могу провести эту церемонию. — Он повернулся к Тео. — Теодор Нотт, согласен ли ты взять Элианор Монтегю в жёны? Любить её, беречь её, уважать её и быть с ней в горе и в радости, пока смерть не разлучит вас? Тео смотрел на Эли. Его глаза были полны слёз, но он улыбался. — Я был согласен двадцать лет, — ответил он. — Просто не говорил этого вслух. Да. Тысячу раз да. Кингсли повернулся к Эли. — Элианор Монтегю, согласна ли ты взять Теодора Нотта в мужья? Любить его, беречь его, уважать его и быть с ним в горе и в радости, пока смерть не разлучит вас? Эли смотрела на Тео. По её щеке скатилась одна-единственная слеза, но она не вытирала её. — Я была согласна с восьми лет, — ответила она. — С того дня, когда он назвал меня странной Монтегю. Да. Тысячу раз да. Кингсли улыбнулся. — Тогда властью, данной мне Министерством магии, объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту, Нотт. Но, прошу, без фанатизма. — Это вряд ли, — ответил Тео и поцеловал её. Зал взорвался аплодисментами. Пэнси вытирала слёзы, даже не пытаясь скрыть. Драко стоял, обнимая Гермиону сзади, и на его лице было выражение, которое бывает у человека, наконец-то увидевшего хэппи-энд. Гарри улыбался широко и открыто, по-гриффиндорски. Луна шептала что-то про звёзды. Блейз поднял бокал и провозгласил: — За Эли и Тео! За лучшую слизеринскую пару в истории! — За нас, — прошептала Эли, глядя на мужа. — За нас, — ответил он. Домовики выстроились вдоль стен бального зала, куда гости перешли после церемонии. Все они плакали от умиления, от счастья, от того, что Монтегю-мэнор снова ожил. Типпи стояла впереди, и её морщинистое лицо сияло. Она посмотрела на Винки — та стояла рядом с хозяйкой, в новом зелёном платье, и её глаза блестели от слёз. — Ты всё-таки показалась, — сказала Типпи. — Госпожа попросила, — ответила Винки. — Госпожа сама попросила Винки быть рядом. Типпи кивнула, и на её губах мелькнула улыбка. — Давно пора.

***

Вечером, когда гости уже начали расходиться, а музыканты играли последнюю мелодию, Тео и Эли стояли на террасе, глядя на звёзды. Медальон всё ещё сиял на её груди. Она не сняла его даже в день свадьбы. — Знаешь, — сказала она, — я думала, что счастливых концов не бывает. — И что теперь? — Теперь я думаю, что они бывают. Просто их нужно заслужить. Он обнял её за плечи и поцеловал в висок. — Мы заслужили, — сказал он. — Заслужили, — согласилась она. И они стояли на террасе, двое людей, которые двадцать лет шли друг к другу через холод, боль, разлуку и войну. А теперь они шли рядом, не собираясь расставаться. Никогда.

***

Сентябрь 2010 г. Летняя площадка ресторана "Le Jardin Caché" была спрятана во внутреннем дворике старого особняка в самом сердце Прованса. В таком месте, о котором не пишут в путеводителях и которое находят только те, кто знает, что искать. Столики стояли под сенью вековых платанов, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, рисовал на белых скатертях золотистые кружева. Пахло лавандой, свежим хлебом и хорошим вином. Пэнси Паркинсон сидела за угловым столиком, спиной к стене, лицом ко входу — привычка, выработанная годами работы в информационной безопасности. Она выглядела безупречно: тёмное каре без единого седого волоса, алые губы, платье цвета марсала, которое сидело на ней так, будто его шили прямо на ней. Она держала в руках бокал розового вина и смотрела на площадь, где старый маг-художник торговал зачарованными пейзажами, а молодая ведьма с корзиной лаванды спорила о чём-то с пекарем. Она приехала сюда одна. Не потому, что не с кем было — желающих составить ей компанию хватало по обе стороны Ла-Манша, — а потому, что иногда ей нравилось быть одной. В её жизни было слишком много людей, слишком много разговоров, слишком много секретов, которые она хранила для других. Иногда хотелось тишины. Иногда хотелось просто сидеть, пить вино и ни о чём не думать. Именно в этот момент он и появился. Огюст Розье шёл через площадь. Он был в светлом льняном костюме, без галстука, и держал в руках небольшую картину, завёрнутую в бумагу. Он явно направлялся к художнику, с которым, видимо, сотрудничал, но на полпути остановился. Его взгляд упал на женщину за угловым столиком. И он замер. Пэнси заметила его краем глаза — профессионалка, она всегда замечала всё, — но не подала виду. Она сделала глоток вина, поставила бокал на стол и медленно, с той особой, ленивой грацией, которая когда-то сводила с ума половину Слизерина, повернула голову. — Розье, — произнесла она, и в её голосе прозвучало удивление, смешанное с иронией. — Какими судьбами? — Мисс Паркинсон. — Он склонил голову в лёгком поклоне. Французский акцент делал её имя длиннее и мелодичнее. — Я мог бы спросить вас о том же. — Я в отпуске. А вы, судя по картине, работаете. — Работа для меня — тоже отпуск. — Он улыбнулся, и в его улыбке было то самое вейловское обаяние, против которого не могли устоять ни мужчины, ни женщины. — Но если честно, я собирался выпить кофе. Не составите компанию? Пэнси посмотрела на него оценивающим взглядом. Она помнила его. Человек, который когда-то был влюблён в её лучшую подругу и которого та в итоге отпустила. Она помнила его грустные глаза на свадьбе Эли и Тео, помнила, как он держался в стороне, никому не мешая, и как ушёл раньше всех, не дожидаясь танцев. — Садитесь, — сказала она. — Но предупреждаю: я в Провансе для того, чтобы отдыхать от людей. Так что если вы собираетесь говорить о политике, работе или бывших — можете сразу идти к своему художнику. Огюст рассмеялся искренне и открыто. — Обещаю не говорить ни о политике, ни о работе, ни о бывших. — Он сел напротив и положил картину на соседний стул. — О чём же тогда говорить? — О чём угодно. О вине. О лаванде. О том, почему французы считают себя лучшими виноделами в мире, хотя итальянцы с этим категорически не согласны. — Вы только что начали войну, — заметил он, подзывая официанта. — Я слизеринка. Я всегда начинаю войну. Вопрос в том, кто её закончит. Их взгляды встретились. Он смотрел на неё с интересом — не тем, поверхностным, каким смотрят на красивую женщину, а другим, более глубоким. Она смотрела на него с тем же выражением, с каким когда-то смотрела на сложную шахматную партию: оценивая, просчитывая, прикидывая, стоит ли игра свеч. — Знаете, — сказал он, когда официант принёс ему кофе, — я помню вас ещё по Лондону. Вы всегда были рядом с Эли. Всегда знали больше, чем говорили. И всегда смотрели на людей так, будто читаете их мысли. — Я не легилимент. — Я знаю. Но у вас есть другое качество. Более редкое. — Он помолчал. — Вы видите людей такими, какие они есть. Без иллюзий. Пэнси отпила вина. — Это проклятие, а не качество. Но спасибо. — Это дар, — мягко возразил он. — Я много лет искал кого-то, кто видел бы меня без иллюзий. И не находил. Она подняла бровь. — И что же вы теперь намерены делать? — Пока не знаю. — Он чуть улыбнулся. — Но я в Провансе до конца сентября. И, возможно, это слишком смело с моей стороны, но… вы не откажетесь поужинать со мной завтра? Пэнси посмотрела на него. На его светлые волосы, в которых уже проглядывала седина. На его голубые, почти прозрачные, глаза с такой же как у неё глубиной, какая бывает у людей, переживших большую любовь и не сломавшихся. На его руки, которые держали чашку с кофе спокойно, без дрожи. Она думала о том, что всю жизнь любила не тех. О Драко — мальчике, который не замечал её в школе. О других — мужчинах, которые не задерживались в её жизни дольше нескольких месяцев. О том, что она всё ещё одна — не потому, что не может найти кого-то, а потому, что не хочет находить кого попало. — Завтра, — повторила она. — Вы едва меня знаете, Розье. — Я знаю достаточно. Вы — женщина, которая сидит одна в ресторане с видом на площадь и пьёт розовое вино. Которая не боится одиночества, но не прячется от компании. Которая говорит правду в лицо и не ждёт, что мир будет к ней добр. — Он пожал плечами. — Для начала это немало. Пэнси помолчала. Потом взяла бокал, сделала глоток и чуть улыбнулась, что определённо предвещало очередную слизеринскую интригу. — Хорошо, Розье. Завтра. В восемь. И если вы опоздаете, я уйду. — Я не опоздаю. — Он поднялся, взял свою картину и снова склонил голову в лёгком поклоне. — До завтра, мисс Паркинсон. — Пэнси, — поправила она. — Раз уж мы договорились до ужина. — Пэнси, — повторил он, и её имя в его устах прозвучало мягко, почти нежно. — До завтра. Он ушёл. Она осталась сидеть за столиком, глядя ему вслед. Солнце медленно клонилось к закату, заливая площадь золотом. Лаванда пахла сильнее. Вино было допито. Пэнси Паркинсон поставила бокал на стол и улыбнулась: на этот раз не иронично, не саркастично, а по-настоящему. Как улыбаются люди, которые только что увидели начало новой истории. И где-то далеко, в Лондоне, Элианор Нотт-Монтегю, сидя в своём кабинете с чашкой тёплого чая, вдруг подняла голову, словно что-то почувствовала. Она посмотрела на колдографию, стоящую на столе, — на ней они с Тео и Пэнси смеялись над чем-то на свадьбе, — и тихо сказала в пустоту: — Наконец-то. Тео, сидевший напротив с картой рунических линий, поднял бровь. — Что — наконец-то? — Ничего. Просто хорошее предчувствие. Он хмыкнул и вернулся к своей карте. А Эли снова взялась за чай и подумала, что счастливые концы — как руны: их нужно правильно вырезать, правильно зарядить и правильно отпустить. И тогда они обязательно сбудутся.

Конец.