Нормальная жизнь

Найл задыхается. Он знает, что если сейчас же не остановит Рубена, то так и умрёт здесь — в старом амбаре, в день своей свадьбы с тем, кого не заслуживает. И он делает. Вцепляется в руки Рубена, пытаясь оторвать их от своей шеи, царапает предплечья, сучит ногами в бесполезных попытках то ли отползти, то ли ударить коленом в чужой пах. Но Рубен держит его крепко. Как и всегда. Как он там говорил ему, «ты у меня на крючке» или «ты у меня под колпаком»? Найл бы вспомнил, обязательно вспомнил, если бы не кончающийся кислород. Перед глазами уже пляшут разноцветные темные пятна, и с этим срочно нужно что-то делать. И он делает. Найл меняет тактику — перестает защищаться и из последних сил решает атаковать. Схватить Рубена за горло не получается и тогда он нащупывает большими пальцами глаза. Давит. Ещё и ещё. Его руками управляет остервенение такой силы, что случается обычно лишь с теми, кому терять вообще нечего. Рубен чертыхается, мотает головой в разные стороны, а потом… воздух обдирает Найлу горло. Кажется, Найл вспоминает момент собственного рождения — первый вдох, вероятно, каким-то таким и бывает: жутко больно, невыносимо страшно, но назад — уже никак. Остается только плакать, раздирая легкие, бояться и продолжать дышать. Рубену хватает нескольких секунд, чтобы проморгаться и вновь ринуться вниз, к нему. Нельзя, нельзя позволить ему снова перекрыть кислород — Найл не выдержит больше. Он судорожно старается придумать, что же ему делать, за что зацепиться, пока, выставив обе руки вперед и вверх, пытается не дать Рубену его задушить. Зацепку бросает сам Рубен. — Ну надо же, — говорит он, скручивая наконец обе его руки одной правой. — Решил хотя бы напоследок доказать, что у тебя тоже есть яйца, да, брат? Рубен и не подозревает, что именно сказал, а Найл со всей ясностью вдруг понимает, что знает, как сбить того с ног без кулаков вовсе. — Никакой ты мне не брат! — выкрикивает он за миг до того, как чужая ладонь зажмет ему рот и нос. Найл зажмуривается изо всех сил, точно ребёнок, уверенный в том, что стоит закрыть глаза — и всё плохое или пугающее мигом исчезнет. Спустя секунду он всё ещё дышит, спустя две — чувствует, как резко уменьшается давление на грудную клетку, спустя три — открывает глаза. Рубен всё ещё на нем, сжимает своими коленями его бедра, но смотрит так, словно перед ним незнакомец. Найл не медлит почём зря. Он приподнимается на локтях и делает такое движение, как будто собирается отползти назад. Удивительно, но у него получается. Рубен, не удерживающий его всерьез, без опоры обмякает и усаживается задницей себе на пятки. Найл ползет и ползет, не сводя с Рубена глаз, пока не упирается спиной в каменную кладку стены. Он подтягивается выше и садится, переводя дух. Горло всё ещё болит, и болеть будет долго, если, конечно, он не умрет раньше, чем сможет вылечиться, руки и ноги трясутся, а виски пульсируют тупой болью. Но в остальном — терпимо, жить можно. И чтобы выжить, чтобы не сдохнуть тут, на земляном полу, в день собственной свадьбы, от рук человека, которого он в равной степени любит и ненавидит, ему нужно сделать одну простую вещь. Ему нужно закричать. Найл открывает рот, лениво раздумывая, кричать ли «помогите» или звать мужа по имени, но вместо этого набирает полную грудь воздуха и выплевывает: — Ты мне не брат. И никогда им не был. — Удовлетворение от сказанного сильно настолько, что он едва не начинает задыхаться снова. — Это смешно, Рубен, просто нелепица! Наши матери даже не состояли в браке! Нельзя стать братом кому-то, просто переехав к нему в комнату в семнадцать! Поэтому… Никакой. Ты. Не. Брат. Мне. Возможно, у Найла что-то с мозгом — какие-то необратимые изменения вследствие кислородного голодания или типа того. Иначе он не может объяснить, зачем продолжает говорить всё это, тем более, когда Рубен смотрит на него своими злыми глазами, воспаленными, слезящимися, не сулящими ничего доброго. — Ты говорил мне, что я всю жизнь плясал под чью-то дудку, но правда в том, Рубен, что ты ничем не отличаешься от меня. — Осторожно, Бемби, — предупреждает Рубен, и взгляд его становится совсем нехорошим. Найл знает этот взгляд. Так Рубен Паллистер смотрит перед тем, как начать — не душить, нет, — превращать чьё-то лицо в кровавое месиво своим тяжелым ботинком. Штука в том, что Найла уже не остановить. — Нет, ты, конечно, сам написал мелодию для своих плясок, но писал ли ты ее свободно? А, Рубен? Или оглядывался? Оглядывался, как я, трусил, как я, и точно так же, как и я, не мог признаться себе в чём-то, запрятанном настолько глубоко, что иногда, ранним утром, едва проснувшись и ещё не до конца сообразив что к чему, ты верил, что этого нет! «Ах, это мой брат. Кстати, его зовут Найл. Мой младший брат. Братишка. Брат, брат, брат. Мой хренов брат»! Последнюю фразу Найл выкрикивает во весь голос. Он передразнивает Рубена, кривляется, как какой-то клоун, воздуха на весь этот шапито не хватает, и он некрасиво захлебывается слюной. На Рубена Найл теперь почти не обращает внимания. Да, план был выйти из этого ебанного амбара живым, но он чувствует, что сдохнет, если не договорит всё, что крутилось в голове годами. Десятилетиями. — Так что я хотел бы, Рубен, чтобы ты ответил на один простой вопрос. Возможно, для этого придется мысленно вернуться в ту самую ночь, когда ты придерживал своей рукой мой член, пока Мона на него садилась — не знаю. Но ты уж постарайся. Не для меня постарайся — для себя. И скажи, скажи, блядь, что бы ты делал, если бы не звал меня братом? Что бы ты сделал со мной, если бы имел смелость не прикрываться нашим мнимым родством, как щитом? Да-да, мнимым, потому что никакой ты мне не брат. Вот и всё. Теперь его точно вынесут отсюда вперед ногами, а хоронить придётся в закрытом гробу. Удивительное дело, но Найл доволен. Доволен, счастлив и абсолютно свободен. Больше того — ему не страшно. Всю церемонию провел, как на иголках, не смог сдержаться и не посмотреть на Рубена, даже когда на вопрос священника отвечал. А теперь — глядите-ка! — ему совершенно насрать. Поэтому, когда Рубен резко бросается вперед, как какое-то дикое животное, Найл выставляет руки перед собой скорее по инерции, чем для защиты. Что Рубену его руки? Вот и сейчас он отбрасывает их, точно два тонких ивовых прутика. Найла удивляют две вещи. Первая — никто не начинает осатанело превращать его лицо в мясо. Вместо этого обе ладони Рубена ложатся на отвороты пиджака, тут же сминая ткань в кулаках. Второе — его встряхивают, как тряпичную куклу, приподнимая и приближая к себе, и всё ещё не пытаются ударить. А ничему больше Найл удивиться не успевает. Голова взрывается в тот самый миг, когда Рубен Паллистер с присущими ему всегда и всюду грубой силой и исступлением, впечатывается в его губы своими. Найл ждал чего угодно, но только не этого. Открывая рот и подставляясь под поцелуй, он думает, что лучше бы его сейчас убили. Тогда всем было бы проще. Им двоим не пришлось бы ничего решать, Алби нашел бы себе супруга получше, Рубен вернулся бы в тюрьму, успевшую стать ему вторым домом, мама бы перестала наконец беспокоиться, а его бездыханное тело просто вынесли бы на носилках и увезли в морг. Поток мыслей прерывается, когда Рубен отстраняется и убирает от него руки. — Вот что. Вот что я бы сделал, сраный ты говнюк. Рубен тяжело дышит, всё ещё смотрит зверем, но… и только. Если и оставался призрачный шанс на то, что Найл умрет сегодня, он без остатка растворился в поцелуе. Он хотел, чтобы стало проще. Он сделал всё только сложнее. Найл видит это в глазах Рубена. Найл готов поклясться, что знает, о чем тот думает. Он и сам, хоть и не стоит на пороге смерти, в эту минуту в собственной голове смотрит кино о том, как всю жизнь они только и делали, что эпично обсирались и методично причиняли боль себе, друг другу да и в принципе всем вокруг. Их дети, их неудавшиеся браки, все их несбывшиеся надежды, долги и проблемы на работе, родители — покойные и здравствующие, случайные связи, тяжесть вины на плечах, самое отвратительное предательство, тюремные сроки и зависимости, неумение открыть душу, неумение быть честным, зависть и гнев… Только что Найл прибавил ко всему этому ещё одну проблему. Он подается вперед и кладет руку Рубену на колено. Тот накрывает ее своей. С этим простым движением к Найлу возвращается страх. Сквозь страх, накатывающий волнами, он слышит с улицы крики, полицейские сирены, а потом дверь начинает сотрясаться от ударов. Его руку сжимают до боли крепко. Что ж… Если и существовал когда-то призрачный шанс на нормальную жизнь, то он полностью растворился в тот самый миг, когда Рубен заявился на его свадьбу сегодня. Штука в том, что Найл Кеннеди не может жить нормальной жизнью. Он забыл, что это такое, лет в семь, когда впервые увидел Рубена Паллистера. И вспоминать об этом в сорок как-то уже поздновато.