Сорок лет до твоего первого вздоха.

Сентябрь в Шотландии пах сырой землёй, гнилыми листьями и чужим богатством. Одиннадцатилетний Том Реддл ненавидел Хогвартс. В приюте Вула он думал, что магия сделает его королём, но здесь, в огромном, похожем на склеп замке, он остался всё тем же оборванцем в заношенной серой рубашке. Чистокровные мальчишки обходили его стороной, брезгливо кривя губы при виде его старых мантий, пахнущих дешёвым приютским мылом и хлоркой. Его обзывали грязнокровкой, избивали под тихий хохот слизеринской гостиной, а профессора смотрели сквозь него, словно он был просто досадным пятном на старинной каменной кладке. Мир вокруг был серым, удушающим и беспросветным. Но Том не плакал — плачут только слабые, а он был особенным. Он копил злость. Она жгла его изнутри, тяжёлая, как свинец, и острая, как битое стекло. Каждый вечер после уроков Том сбегал в библиотеку. Это было единственное место, где его не трогали. Он забирался в самый дальний, глухой угол Запретной секции, куда не доходил свет от редких факелов. Там, среди сотен пожелтевших, покрытых вековой пылью фолиантов, пахло старым пергаментом, мышиным помётом и кожей. За окном библиотеки бесконечно хлестал холодный осенний дождь, крупные капли стучали по витражным стёклам, заглушая тихие, рваные вздохи обиженного на весь свет ребёнка. Том сидел на полу, поджав под себя худые колени, и листал тяжёлые книги, выискивая то, что сделает его сильнее. Пальцы мёрзли — замок не отапливали как следует, и от стен веяло могильным холодом. В один из таких серых, неотличимых друг от друга дней его взгляд зацепился за странный свёрток на самой нижней полке, задвинутый за толстые тома по демонологии. Книга была обёрнута в несколько слоёв грубой, потемневшей от времени бумаги, перевязанной истончившейся бечёвкой. Том осторожно, стараясь не шуметь, развязал узел. Под бумагой скрывался узкий переплёт из блёклой, почти чёрной кожи без единой надписи. Когда Том открыл её, страницы оказались девственно чистыми. Это была древняя, запретная магия «Временного эха», скрытая от глаз министерских ищеек. Реддл не мог поверить в свою удачу. Хоть он ещё и не умел переводить сложные руны, начертанные на форзаце и внутри, но его собственная, дикая, неприрученная магия, спавшая в крови, мгновенно среагировала на находку. Он интуитивно понял, что это его оружие. Его тайное убежище от этого мерзкого, холодного мира. Как оказалось позже, книга была артефактом-активатором. Сама по себе она — лишь ключ. А замок — это любая отражающая поверхность. Но чтобы ритуал сработал и можно было увидеть будущее, Том должен был сам начертить руны-формулы времени на раме зеркала. Весь учебный год Том потратил на то, чтобы заставить книгу заговорить. Он воровал огарки свечей из Большого зала, прятал под мантией флаконы с чернилами, путал рунические связки, до крови царапал грифелем нежную кожу на пальцах. Даже купил на честно заработанные карманные деньги небольшое зеркало. Но ритуал не давался. Книга молчала, оставаясь пустой и мёртвой, и Том злился всё сильнее, чувствуя себя обманутым ничтожеством. Хвалёная «особенность» трещала по швам. Несколько раз он так сильно терял над собой контроль, что швырял упрямый кусок кожи и пергамента в стену, люто желая расшибить его в щепки. Но переплёт даже не гнулся. Злость, которую он раньше умело прятал под маской ледяного безразличия, теперь выплёскивалась наружу уродливыми вспышками. В гостиной Слизерина его продолжали травить, но Том больше не забивался в угол молчаливой тенью. На дуэлях на палочках, которые устраивали чистокровные третьекурсники, чтобы поиздеваться над «нищим приютским выскочкой», Реддл дрался до последнего. Его магия была безумной, неотёсанной, похожей на оголённый провод, но её не хватало, чтобы противостоять отточенным щитам богатеньких снобов. Когда палочку выбивали из его худых пальцев, а слизеринцы начинали мерзко ржать, Том просто зверел. Он бросался на них прямо с кулаками, наплевав на всякие приличия. Дикий, грязный приютский детдомовец, готовый зубами глотки рвать. Он разбивал чужие носы в кровь, пачкал свои и без того заношенные манжеты, хрипел от ярости, пока его оттаскивали старосты или профессора. Его наказывали, заставляли драить котлы, совятни, кабинеты, но эта подкожная, зудящая злость на весь мир только росла, подпитывая его маниакальное упрямство. Книга должна была уже сдаться. Но шло время. 1938-й сменился тридцать девятым, а затем наступил 1940 год. Том перешёл на третий курс, и вот тогда пазл наконец-то начал складываться. В расписании появились Древние руны. Пока остальные студенты лениво зевали, зазубривая алфавит Футарка, Реддл сидел на первой парте, впиваясь взглядом в доску так, словно там чертили план по захвату мира. Он буквально всасывал, впитывал в себя каждую закорючку, каждую чёрточку. Те рунические связки, которые он раньше видел на форзаце запретной книги и не мог разобрать, теперь медленно обретали голос. К ноябрю 1940 года Том окончательно слетел с катушек на почве учёбы. Обычной программы третьего курса ему стало мало — он сожрал её за первые два месяца. Слизеринец начал оставаться после уроков, караулить профессора рун в кабинете и заваливать его вопросами такой сложности, от которых у взрослого мага глаза лезли на лоб. Профессор, удивлённый и польщённый таким фанатичным рвением одинокого полукровки, охотно давал ему дополнительные фолианты и продвинутые свитки. Том не спал ночами. С залёгшими под глазами тёмными тенями, с искусанными в кровь губами, он штурмовал руническую магию высшего порядка. Он выучил язык древних знаков до такого уровня, какой не снился даже некоторым выпускникам Хогвартса. Он наконец-то понял, как работают энергетические потоки «Временного эха». Он расшифровал контракт с книгой. Оставался последний шаг — подкрепить теорию безумной, чистой эмоцией и каплей собственной крови. И этот момент настал конкретным ноябрьским вечером. Том возвращался от профессора рун, бережно прижимая к груди исписанные свитки с продвинутыми связками. Внутри него горел маленький, торжествующий огонёк — он наконец-то понял, что именно мешало ему совершить ритуал. Реддл был уверен: если поменять местами парочку рун на раме, всё сработает. Он шёл в хорошем настроении, крепче прижимая к себе сумку с артефактом. Но в тёмном коридоре третьего этажа его встретили трое четверокурсников-слизеринцев — тех самых чистокровных снобов, которым Том неделю назад разбил носы в кровь. Том остановился, едва завидев их. — Что вам нужно? — постарался он звучать твёрдо и уверенно. — Хотите реванш? — Ха! Поглядите-ка на него! Где ты был, ублюдок? Весь такой на радостях. Что, профессор похвалил? А может, ты ему отсосал ради хороших оценок? — высокий блондин откровенно издевался над Реддлом, пока его дружки начали обходить мальчишку сзади. Том краем глаза посмотрел назад. Двое тварей стояли прямо за его спиной и скалились. Чёрт, его уже окружили. Он покрепче схватился за палочку. — Хватит. Если хотите, давайте устроим дуэль! — Том напряженно сжал кулаки. Терпение было на исходе. Его не стали вызывать на дуэль. На него напали со спины, навалившись толпой. Палочку выбили из рук сразу — она с тихим стуком укатилась под гобелен. Кто-то больно заломил ему руки, впечатывая лицом в холодную, сырую стену. — Что, грязнокровка, думал, если профессор хвалит тебя за каракули, ты стал одним из нас? — прошипел над ухом холёный голос старосты факультета. Сумку сорвали с плеча. Том рванулся, хрипя от ярости, но его с силой пнули под колено, заставляя упасть на холодный каменный пол. Старшекурсники со смехом начали вытряхивать содержимое. Пергаменты с формулами, которые Реддл переписывал ночами, разлетаясь, падали в грязные лужи у стен — замок подтекал от бесконечных дождей. Чернила потекли, уничтожая недели его адского труда. Чистокровные ублюдки с садистским удовольствием топтали его свитки дорогими кожаными туфлями, ломали карандаши и рвали другие конспекты. Том даже не умолял их остановиться. Лежа на плитке, он задыхался от удушающей, чёрной ненависти, глядя, как уничтожают его труды. Сердце болезненно заныло. Единственное, что они не тронули — ту самую чёрную книгу. — Что это за блокнотик? Твой личный дневник, Реддл? О чём ты там пишешь? Давайте посмотрим, ребята! — двое амбалов встали поближе к своему лидеру, ожидая, как сейчас ещё сильнее унизят выскочку. Блондин самодовольно хмыкнул и пролистал пару страниц. Но его лицо быстро исказилось в гримасе неприязни. Не в силах разобрать ни одну из множества рун, он посчитал артефакт просто старым хламом и брезгливо швырнул Тому в лицо. — Фу, извращенец. Забери свой мусор. Когда они ушли, оставив его одного в тёмном коридоре, Том долго лежал на полу. Его трясло. Губа была разбита, колени изодраны, а вместо его идеальных конспектов в грязи плавали серые ошмётки пергамента. Он медленно поднялся, подобрал свою палочку из-под гобелена, вытер кровь с лица рукавом заношенной мантии и схватил книгу. В его голове что-то окончательно перемкнуло. В порыве бешенства он побежал на заброшенный второй этаж, в женский туалет, и открыл проход в Тайную комнату. — Суки… Вы ещё об этом пожалеете… — Словно безумец, тяжело дыша, он неразборчиво лепетал. Спустившись по сырому каменному жёлобу в подземелья Салазара, Том почти бежал. Вокруг была звенящая, гробовая тишина, пахло сыростью, змеиной чешуёй и вековым одиночеством. Он ворвался в главный зал со статуей предка и душераздирающе закричал. Он швырнул книгу на каменный пол. Слёзы дикого, бешеного бессилия жгли глаза. Он был один на всём свете. Сломанный, униженный сирота, над которым издевались какие-то тупицы. Том резко повернулся к стене, на которой между змеиными колоннами висело небольшое, в половину его роста, круглое зеркало в простой потемневшей раме. Это было то самое зеркало, которое он купил ещё на первом курсе, когда только-только нашёл проклятую книгу-артефакт, а в прошлом году, едва отыскав проход в подземелья Салазара, тайно приволок его сюда, подальше от чужих глаз. Всю прошлую неделю он бережно, миллиметр за миллиметром, вырезал на его раме руны, надеясь, что оно станет проводником. Но сейчас, глядя на своё жалкое отражение — на синяк под глазом, на кровь, размазанную по бледной щеке, — Том не выдержал. Накативная глухая ярость выжгла остатки его самообладания. С ужасающим, утробным криком он со всей силы ударил кулаком прямо в центр зеркала. Стекло оглушительно хрустнуло. Острые осколки вонзились в костяшки пальцев, и зеркало покрылось уродливой, глубокой паутиной трещин. Из порезов хлынула жирная, тёмная кровь. Силы мгновенно покинули его, будто этот удар забрал последнее, что удерживало его на ногах. Том рухнул на колени прямо перед разбитым стеклом, закрыл лицо окровавленными ладонями и, содрогаясь всем телом, тихо, удушливо всхлипнул. Ему было всего тринадцать. И он уже проиграл. Он сидел так в глухой, могильной темноте подземелья, глотая горькие слёзы, как вдруг Тайная комната наполнилась низким, вибрирующим гулом. Запахло озоном и жжёной кожей, словно над ними прямо сейчас собиралась гроза. Том медленно отнял ладони от лица, едва замечая странный, пробивающийся сквозь пальцы свет. Вырезанные неделю назад руны вокруг деревянной рамы вдруг начали яростно, пульсирующе светиться чистым золотом. Кровь, которая густо капала с разбитого кулака Реддла, попала точно в центр, в одну из трещин разлома, и начала творить чудеса. Она змейками поползла вверх по стеклу, загораясь изнутри тёплым янтарным огнём. Том замер, глядя на это широко раскрытыми, блестящими от слёз глазами. Острые куски разбитого стекла на его глазах начали со звоном притягиваться друг к другу. Они медленно, будто подчиняясь невидимому кукловоду, вставали обратно на свои места, как элементы сложнейшего пазла. Трещины затягивались, сплавляясь золотыми нитями, пока зеркальная гладь снова не стала идеально ровной и гладкой. Тёмный налёт бесследно исчез. Стекло вдруг размякло, став похожим на жидкое серебро. Амальгама пошла маслянистыми волнами, смывая его отражение, и из глубины круглого зеркала, пробивая толщу сорока лет, которые этот мир ещё не прожил, на Тома хлынул ослепительно яркий, тёплый солнечный свет. Никакого подземелья. Никакого холода. Там, через зеркало на мягкой кровати, сидела ещё совсем молодая, рыжеволосая женщина, а на её руках покоился свёрток из кучи пелёнок. Там был закутан младенец. Малыш громко, заливисто плакал, крошечные кулачки дрожали, и он изо всех сил прижимался к обнаженной, женской груди, пытаясь привлечь как можно больше маминого внимания. А она лишь устало, но едва заметно улыбалась, тихонько покачивая его на руках. — Тише-тише. Ну же, не плачь, Гарри... Мама рядом, мама всегда будет с тобой, — её голос лился из зазеркалья тихой, хрупкой колыбельной. Женщина прижала его к себе ещё крепче, зарываясь носом в пушок тёмных непослушных волос, жадно втянула родной запах молока и детской присыпки, а затем нежно, с какой-то благоговейной, бесконечной любовью поцеловала в крохотный лобик. И, о чудо! Ребёнок мгновенно успокоился, затихая и утыкаясь носом в её тёплую ключицу. Крошечное, совсем чистое, невинное дитя медленно открыло глаза и посмотрело на маму своими огромными, ясными изумрудно-зелёными глазами, в которых отражался весь мир. Том, не моргая, смотрел на эту картину сквозь призму сорока лет и задыхался от подступившего к горлу кома. Наверное, эта женщина даже не подозревала, что для неё этот плачущий свёрток — лишь один из бесценных моментов её молодой жизни, начало долгого пути. Но для этого мальчика она сама в эту секунду была целой вселенной. Потому что с самых первых мгновений своего существования он чувствовал, видел, осязал и слышал только её одну. Она была его воздухом, его щитом от любого зла, его богом. Мать нежно перебирала крохотные пальчики сына, баюкая его в абсолютной безопасности солнечной детской, а по ту сторону стекла, в сырой и мёртвой Тайной комнате 1940 года, тринадцатилетний Том Реддл стоял на коленях, испачканный в собственной крови. Грязный, избитый, никому не нужный приютский выскочка. Его самого никто и никогда в жизни так не обнимал и не обнимет. Никто не баюкал, когда он плакал в своей жёсткой железной кровати. Ничья мать не целовала его в лоб, шепча, что всё будет хорошо. Святая, невыносимая нежность этой чужой любви из будущего ударила Тома наотмашь, прошибая сильнее любого заклятья. Из его глаз, смешиваясь с засохшей кровью на щеке, поползли горячие, жгучие слёзы. Его покрытое толстой коркой льда сердце впервые в жизни пропустило тяжёлый, оглушительный и до боли мучительный удар.