Сорок лет до твоего первого вздоха.

После той безумной ноябрьской ночи жизнь Тома Реддла раскололась на две половины. Днём он оставался всё тем же холодным, высокомерным полукровкой, который зубами выгрызал себе авторитет на Слизерине. Теперь чистокровные трижды думали, прежде чем лезть к нему. Том научился отвечать так жестоко и хлёстко, что его начали откровенно побаиваться. Но ночью… ночью он сбрасывал маску. Как только замок погружался в сон, Реддл проскальзывал в Тайную комнату. Зеркало стало его наркотиком. Время в зазеркалье шло рывками: иногда за одну хогвартскую неделю там пролетал целый месяц чужой жизни. И Том заворожённо, как за самым захватывающим свитком, наблюдал за тем, как растёт этот странный зеленоглазый мальчик — Гарри. Зима 1941 года в Хогвартсе выдалась бешено холодной, подземелья промерзали насквозь. Но Том, кутаясь в тонкую мантию, часами сидел на ледяном полу Тайной комнаты, потому что из зеркала на него лилось невероятное, ослепительное тепло. В один из таких январских дней он увидел, как Джеймс и Лили купают Гарри. В ванной стоял густой, лавандовый пар. Малыш, укутанный в тонкую марлевую пелёнку, чтобы не испугаться воды, лежал в ванночке и смешно сучил пухлыми ножками, поднимая тучи брызг. В его крошечных пальчиках была зажата резиновая игрушка-погрызушка в виде оленёнка. Гарри с забавным упорством тянул её в рот, отчаянно чеша об неё свои розовые, пока ещё совершенно беззубые дёсны. Родители параллельно слегка ругались, суетясь вокруг него. — Джеймс, ну ты слишком сильно его трёшь! И вода кажется горячая уж сильно, проверь локтем! — Лили нахмурилась, бережно поливая плечики сына. — Смотри, чтобы мыло в глаза не попало, оно же щиплет! — Да нормальная вода, чего ты? Не волнуйся, любимая! — Джеймс, взъерошенный и уже по пояс мокрый, виновато улыбался. — Смотри, он даже не плачет. Вон как лыбиться! Том смотрел на этот бытовой, глупый спор и чувствовал, как внутри странно трепещет сердце. Его самого в приюте мыли под ледяной водой из шланга, как собаку. А тут... столько дрожащей заботы. К весне, когда в Хогвартсе вовсю таял снег, Гарри в будущем уже подрос. Том застал весёлую, шумную дружескую посиделку на светлой кухне. Малыш сидел в детском стульчике, весь измазанный в кабачковом пюре — он швырялся едой и забавно плевался, отказываясь есть. Рядом сидели Сириус и Люпин. Лили умиротворённо ела свой пирог, пока была возможность, и тихо обсуждала что-то с Римусом. А вся мужская половина дома превратилась в шутов ради одного ребёнка. Джеймс надел на руки смешные плюшевые перчатки с головами животных и веселил Гарри, шутливо рыча, а Сириус играл с ним в «ку-ку», то закрывая, то открывая ладонями лицо. Гарри заливался таким чистым, звонким смехом, что Том невольно подавался вперёд, боясь пропустить хоть секунду. Май 1941 года принёс экзамены. Третьекурсники Слизерина сходили с ума от рун и нумерологии, а Том Реддл сдавал всё на высший балл, почти не готовясь. Все его мысли были там, за стеклом. Но вместе со сдачей последних тестов в душу Тома закрался липкий, удушающий страх. Приближалось лето. Время, когда замок закрывал свои двери, вышвыривая студентов обратно по домам. Если на Рождество и Пасху Тому везло — каникулы длились всего по две недели, и руководство школы без проблем позволяло сироте переждать их в спальне Слизерина, то три долгих летних месяца пугали его до чертиков. Том ненавидел приют Вула. Гордый, до безумия амбициозный мальчик, считавший себя чуть ли не полубогом среди смертных, в Лондоне снова превращался в беззащитную мишень для немецких бомбардировщиков Люфтваффе. В Британии вовсю грохотала война. Лондон полыхал, задыхаясь в дыму и копоти. Реддл пытался сделать всё, чтобы остаться. Он буквально караулил профессоров в коридорах. Сначала пошёл к Диппету — бледный, с отчаянно сжатыми кулаками, спрятанными в рукава мантии, Том просил, умолял директора разрешить ему остаться в Хогвартсе хотя бы в качестве помощника завхоза или библиотекаря. Но старик Диппет лишь благодушно улыбался, похлопывал его по плечу и советовал «просто потерпеть три месяца». Мол, правила есть правила, мальчик мой, школа не может содержать студентов летом. Тогда Том, переступив через собственную гордость и ненависть, пошёл к Дамблдору. Он надеялся, что профессор трансфигурации, который сам когда-то забирал его из приюта и видел, в каких условиях живут сироты, поймёт, что возвращаться туда сейчас — это самоубийство. Но Альбус лишь смотрел на него своим проницательным, пугающим взглядом сквозь очки-половинки, мастерски переводил тему на успеваемость Тома и мягко, но непоколебимо игнорировал все намёки на приют и взрывы. Для подростка это был чудовищный, сокрушительный стресс. Мир магов, который он считал своим домом, просто выставил его за порог прямо под падающие с неба снаряды. Реальность встретила его оглушительным воем сирен. В приюте Вула Тому были совсем не рады. Из-за постоянных бомбёжек и нехватки припасов в Лондоне царил голод. Еды катастрофически не хватало, порции урезали до прозрачных кусочков хлеба и пустой жижи, которую миссис Коул гордо именовала супом. Приют был переполнен эвакуированными детьми, и у Тома даже отобрали его единственную личную роскошь — угол в комнате. Спать теперь приходилось чуть ли не на полу, на колченогой раскладушке, укрываясь тонким, пахнущим плесенью одеялом, хотя и это еще считалось нормой. Не везло тем, кому действительно приходилось спать на полу, который продувало. Но самым страшным были ночи. Именно ночами Лондон превращался в преисподнюю. Земля содрогалась от взрывов, стены приюта ходили ходуном, а стёкла в окнах, заклеенные крест-накрест тёмной бумагой, жалобно дребезжали от гула летящих немецких ракет. Вокруг постоянно кто-то кричал: плакали маленькие дети, молились испуганные воспитательницы, а за окном полыхали кровавые зарева очередных пожаров. Этот вечный страх умереть под завалами давил на неокрепшую психику Тома, выжигая его изнутри. Он выживал как мог. Днём, прячась под натянутым на глаза капюшоном, он бродил по полуразрушенным улицам. Чтобы не протянуть ноги от голода, Реддл воровал деньги из карманов зазевавшихся прохожих, таскал булки с лотков торговцев, а иногда, сгорая от стыда, судорожно лазил по мусорным бакам за ресторанами в поисках хотя бы недоеденных корок. Магия помогала ему оставаться незамеченным, но она не могла согреть или напитать его худое тело. Единственным, что удерживало Тома от того, чтобы окончательно не сойти с ума в этом кошмаре, стало новенькое, карманное зеркальце. Он берёг его пуще жизни, кутая в тряпки и пряча под половицей. Прошлое зеркало он не смог протащить, да и в приюте его спрятать негде было бы, поэтому Том купил это. Да, ему пришлось совершать ритуал заново, но это того стоило. Ведь каждый раз, возвращаясь после тяжёлого дня в свою убогую комнату, Том дожидался, пока все уснут, доставал зеркальце и заворожённо всматривался в него, а точнее будущее, которое оно показывало. Он стал абсолютно, маниакально одержим зазеркальным миром. Реддл до конца не понимал, почему древняя книга «Временного эха» связала его именно с этим зеленоглазым мальчиком. В рунических свитках упоминалось, что артефакт может показывать и прошлое, но Том был не дурак — одного взгляда на обстановку дома, на странные, слишком современные фасоны одежды Лили и Джеймса, на чудные бытовые приборы было достаточно, чтобы сообразить: зеркало показывает ему будущее. Будущее, до которого оставалось ещё сорок лет. И именно в одну из таких страшных лондонских ночей, когда где-то на соседней улице с грохотом рушилось от взрыва здание, зеркальце в руках Тома снова налилось тёплым золотым светом, унося его прочь от войны. Мягкая, теплая вспышка — и перед глазами уже была уютная гостиная в Годриковой Лощине. Гарри, которому исполнилось уже девять месяцев, учился ходить. Одетый в смешные ползунки, он, шатаясь, как крошечный пьяный матрос, делал свой первый неуверенный шаг от дивана, цепляясь ручонками за воздух. Джеймс сидел на ковре в паре метров от него, протянув вперёд огромные, надёжные ладони. — Давай, приятель, иди к папе. Ещё один шаг, — подбадривал он, и в его голосе было столько гордости, будто сын прямо сейчас брал штурмом Министерство магии. Ножки Гарри заплелись, и он с мягким стуком шлёпнулся на попу. На секунду его личико сморщилось, губка обиженно задрожала, готовая взорваться плачем. На заднем плане Лили судорожно прижала ладони к губам, едва сдерживаясь, чтобы не подбежать, не схватить его на руки и не зацеловать. Ей стоило огромных усилий остаться на месте. — Ничего страшного, не плачь! Вставай, сынок! — весело крикнул Джеймс, подбадривающе кивая. — Ты сможешь! Малыш посмотрел на отца, шмыгнул носом, упёрся ладошками в ковёр и, забавно кряхтя, снова поднялся на свои неокрепшие ножки. Том заворожённо наблюдал за этим, чувствуя, как где-то глубоко в груди разливается уже немного привычное тепло. Вокруг была одна лишь резня, а здесь — на крошечном пятачке амальгамы звенело абсолютное, чистое счастье. Реддл медленно, затаив дыхание, протянул худую руку и осторожно коснулся пальцами гладкой поверхности. Стекло под подушечками было тёплым, почти живым. Он медленно повёл пальцем, очерчивая контур пухлой детской щеки, словно пытаясь через толщу времени и пространства ощутить мягкость чужой кожи. Сердце забилось в самом горле — глухо, мучительно. Том подался вперёд и, зажмурившись, едва ощутимо прижался сухими, искусанными губами к зеркальной глади, прямо туда, где улыбался зеленоглазый младенец. — Гарри… — сорвался с его губ тихий, едва слышный выдох, больше похожий на бред лихорадочного больного. — Вот бы по-настоящему увидеться с тобой… Всё это было безумием. Ему хотелось подчинить себе магию артефакта, разгадать его загадку и почувствовать себя чуточку сильнее, но за долгие месяцы наблюдений этот интерес уродливо, причудливо перерос в глубокую, болезненную братскую любовь. В своих тайных, извращённых одиночеством мыслях Реддл страстно, до скрежета зубов мечтал о такой семье, как у Гарри. Он не хотел быть третьим лишним. В его фантазиях он видел себя старшим братом этого зеленоглазого чуда. Сильным, несокрушимым защитником, который закроет маленького Гарри от любого зла, станет для него абсолютной опорой, но при этом… при этом сам наконец-то получит право быть слабым. Право принимать тепло Лили, право сидеть на том тёплом ковре рядом с Джеймсом и Сириусом. Быть частью чего-то живого. Контраст с его собственной реальностью был удушающим. Не так давно, на втором курсе, Том наконец-то докопался до правды о своём происхождении. И эта правда выжгла его дотла. Он узнал, что его мать, Меропа Мракс, была жалкой, забитой жертвой многовекового семейного инцеста. Да, в его жилах текла великая кровь — он был прямым наследником самого Салазара Слизерина. Но то, как распорядилась этой кровью его мать, вызывало у Тома лишь лютое, ядовитое отвращение. Эта никчёмная, слабая женщина умудрилась влюбиться в смазливого магла, раздвинула перед ним ноги, когда тот был под зельем любви, а после того как он её бросил — просто опустила руки. Она умудрилась сдохнуть в грязном приютском подвале, бросив своего особенного сына гнить среди серости и нищеты. Из-за её слабости Том теперь был вынужден прятаться от бомб в Лондоне. Но лето не могло длиться вечно. В сентябре 1941 года Том Реддл вернулся в Хогвартс на четвёртый курс. И вернулся он другим. Ад военных месяцев окончательно закалил его. Больше никакого дикого волчонка, кидающегося на чистокровных с кулаками. Том понял: чтобы защитить свою тайну и стать неприкосновенным, ему нужна абсолютная власть над умами. И он начал свою великую шахматную партию. Реддл шаг за шагом завоёвывал уважение и преданность среди всех факультетов, действуя тонко, как истинный змей. Он стал идеальным. Нужна помощь с тяжелейшим конспектом по трансфигурации? Том сидел часами в гостиной, мягко и терпеливо объясняя бестолковому первокурснику сложные схемы, хотя внутри него всё клокотало от презрения. Кого-то из старшекурсников застукали за нарушением правил? Том вовремя оказывался рядом, брал вину на себя или мастерски заговаривал зубы старостам, прикрывая чужую задницу. На Когтевране его ценили за острый ум, на Пуффендуе — за напускное дружелюбие и готовность прийти на помощь. Он раздавал фальшивую поддержку направо и налево, аккуратно опутывая весь замок невидимой паутиной долгов и обязательств. Очень скоро он стал безоговорочным любимчиком всех учителей. Профессор Слизнорт души в нём не чаял, постоянно ставя в пример и приглашая на свои закрытые ужины «для избранных». Профессор травологии восхищалась его аккуратностью, а на защите от тёмных искусств его эссе зачитывали вслух. На Тома смотрели как на золотого мальчика, гордость школы, будущего Министра магии. И только один человек в Хогвартсе оставался слеп к его идеальной маске. Альбус Дамблдор. Его проницательный, холодный взгляд сквозь очки-половинки по-прежнему вскрывал Тома насквозь, заставляя подкожную злость Реддла вспыхивать с новой силой. Но Тому было плевать. У него была маска для школы, была власть над студентами, а в Тайной комнате его ждал маленький секретик.