Восставшие из бездны

      Азкабан не просто забирал воспоминания — он выжигал их, оставляя на месте цветных картин прошлого лишь обугленные, крошащиеся серые контуры. Самым страшным было то, что Сириус помнил: когда-то он умел смеяться. Теперь этот смех казался чужим, хриплым лаем, который отражался от мокрых каменных стен его одиночной камеры.       Ему было тридцать два. В этих стенах он оставил ровно десять лет — лучшую, самую яркую часть своей молодости. Десять лет вечной зимы, пропитавшей кости, и запаха гнили, который разносили дементоры.       Сириус пытался бежать. Трижды. В первый раз, ещё в самом начале, когда безумие не успело пустить корни в его разум, он попытался проскользнуть мимо стражей в облике пса. Его поймали у самой воды, избили до полусмерти министерские мракоборцы и швырнули обратно в карцер. Вторая и третья попытки, предпринятые в моменты, когда море штормило, заканчивались одинаково — ледяные когти тварей в чёрных балахонах утягивали его назад, на холодный пол, а поцелуй дементора замирал в считаных дюймах от его лица, оставляя после себя лишь удушающую пустоту. Его неизменно возвращали. Из Азкабана не было выхода.       Единственным, что удерживало Сириуса от того, чтобы окончательно сойти с ума и разбиться головой о камни, были письма.       Они появлялись из ниоткуда. Ни один совиный почтальон не смог бы пробиться сквозь чары острова, но раз в несколько месяцев, когда ночной туман становился особенно густым, под дверь камеры проскальзывал узкий клочок пергамента. Без подписи. Без обратного адреса. Написанный ровным, безупречным, до боли знакомым почерком, который Сириус узнал бы из тысячи. Но этого просто не могло быть. Тот, кто писал так, погиб в девятнадцать лет. В заброшенной пещере. На дне холодного озера.       Сириус прижал исхудавшую спину к стене, бережно, едва дыша, разворачивая последнее, помятое письмо. Текст был кратким, но каждое слово жгло сильнее, чем клеймо.       «Мальчик растёт у Дурслей. Твои бывшие соратники из Ордена оставили его там, за загородкой из магловского ничтожества. Его запирают в чулане под лестницей. Его бьют за любую случайную магию. На него кричат. Из него пытаются вытравить всё, что осталось от Джеймса и Лили. Твой крестник замерзает в своей маленькой тюрьме, Сириус. Точно так же, как замерзаешь ты».       Слёзы, злые и горячие, обожгли грязные щёки. Сириус зажмурился, до боли сжав кулаки. Гарри. Маленький, беззащитный Гарри, ради которого он должен был быть там, на свободе. Но он заперт здесь, беспомощный, сломленный. И тот, кто присылал эти письма, явно упивался этой беспомощностью.       Одиночество в темноте всегда пробуждало других призраков. Те самые два года в Хогвартсе, задолго до войны, предательства и смертей.       Тогда они с Регулусом нашли друг друга заново — не как братья, скованные удушающими ожиданиями матери, а как два безумца, разделившие одну тайну на двоих. Это была болезненная, неправильная связь, пропитанная шёпотом в пустых классах, запахом дорогого табака и мятых шёлковых простыней в Выручай-комнате. Сириус помнил, как грубо, с какой собственнической яростью Регулус сжимал его запястья, вжимая в стену. Помнил, как сам подчинялся этой силе, отдавая себя без остатка младшему брату, растворяясь в его холодном, но таком притягательном огне. Это была смесь чистой любви и глубокой, укоренившейся ненависти к их общей крови, к их фамилии, друг к другу.       А потом Регулус принял Метку. И всё закончилось. Сириус ушёл, оставив брата погибать в тёмных водах его собственного выбора. После известия о смерти Регулуса старший Блэк медленно, по крупицам сходил с ума от одиночества, заглушая боль преданностью Джеймсу и Ордену. Но эта боль так и не утихла.       Сириус спрятал пергамент под лохмотья на груди, ближе к сердцу. — Где же ты теперь, мой маленький Лорд? — прошептал он в пустоту, закрывая глаза. — Если ты мёртв... то кто же терзает мою душу этими письмами? Внезапно тишину Азкабана взорвал грохот.       Земля под ногами дрогнула, заставив Сириуса распахнуть глаза. Это не было похожим на обычный шторм. Снизу, со стороны главных ворот, донёсся оглушительный взрыв, а вслед за ним — дикие, полные ужаса крики заключённых и... непривычный, леденящий душу свист. Свист, от которого у дементоров, обычно сеющих страх, вырвался глухой, панический вой.       Нападение. На Азкабан совершали нападение.