Юность на вкус как...

«Любовь не терпит власти над собой»

Джеффри Чосер

***

      Выставки и Хван Хёнджин — это как две составляющие одного целого. Конечно, выставки без Хёнджина существовать могут, а вот он без них — нет. Ходить между экспонатами, замечать детали, пытаться понять замысел автора и тонкость его мировоззрения — вот, что завлекало больше всего. Хёнджин и сам бы хотел, чтобы однажды хоть одна его картина попала в галерею, чтобы о его произведении тоже делали предположения, хотели разгадать, а он бы наблюдал за этим со стороны и затем снова создавал новые картины, вдохновлённый вниманием.       Но пока он просто бродил из зала в зал, от картины к вазе, от статуи к элементам декора, которые тоже будто подчеркивали общую тематику. «Красные нити судьбы». Так называлась выставка, которая на самом деле оказалась судьбоносной.       Центральная композиция под названием «Fate», привлекла внимание Хёнджина, но не тем, что она была чем-то особенным. Вовсе нет. Переплетение линий, тянущихся друг к другу, местами обрывающихся, словно не хватило всего чуть-чуть, чтобы соединиться, где-то они переплетались в клубок, показывая тесную связь. Но было странно, что около неё стоял только один человек. И этот широкоплечий парень совершенно не вписывался в окружающую обстановку: платиновые волосы с почти таким же как у Хёнджина хвостиком на затылке, чёрная футболка, подчёркивающая рельефы мышц, и широкие джинсы с потёртостями и дырами, открывающими соблазнительные участки кожи на левом бедре и правом колене.       И Хёнджин поймал себя на том, что разглядывал вовсе не картину, а этого альфу, который почему-то пах по-омежьи спелыми персиками, хотя нотка альфьей древесности всё же присутствовала, но была едва заметной и ненавязчивой. Он невольно принюхивался, наслаждаясь приятным ароматом, совершенно забыв о приличиях.       — Нравится? — вдруг спросил незнакомец, не поворачиваясь, а Хёнджин понял, что даже не дышал какое-то время, потому что персик заполнил все его лёгкие, и выпускать его не хотелось.       — Ч-что? — почти выдохнул он, не узнав собственный дрогнувший голос.       — Картина, говорю, нравится? — терпеливо повторил тот, а в тоне не было ни насмешки, ни злости, только крылья носа слегка трепыхнулись.       — А, да, очень, — засмущался Хёнджин, с трудом заставив себя оторваться от чужого профиля и вернуть взгляд на картину.       Да, это точно был альфа, сомнений не было: крупный нос, пухлые губы, мощная шея. А когда Хёнджин снова перевёл взгляд на профиль незнакомца, то увидел мягкую улыбку и милую ямочку на щеке, в которую захотелось ткнуть пальцем, от чего он едва заставил себя сдержаться. А ещё ему захотелось, чтобы этот персиковый альфа так улыбнулся именно ему. Словно прочитав его мысли, незнакомец развернулся к нему всем корпусом, и Хёнджин забыл как дышать.       — Бан Чан, — слегка кивнув представился тот, продолжая улыбаться, а в глазах плясали весёлые искорки. — Любишь искусство?       — Хван Хёнджин, — не сразу ответил Хёнджин и, кажется, несколько долгих секунд стоял с позорно приоткрытым ртом. — И да, люблю искусство. А ты?       Бан Чан выглядел примерно одного возраста с Хёнджином, поэтому он не удивился, что к нему обращались неформально, да и сам предпочитал либо сразу сближаться, либо вообще держать дистанцию.       — А я его не очень понимаю. Вот там портреты, например, или пейзажи ещё куда ни шло, похожи на фотографии, сделанные на память. Но вот такие абстракции, — Чан наклонил голову, вернувшись взглядом к картине, покрутил руками, словно примерялся, — мне кажутся бессмысленными, — в итоге пожал плечами он, а затем сделал шаг назад, будто пытался получше разглядеть.       — Портреты и пейзажи — всего лишь какой-то момент из жизни художника. Ты прав, что они похожи на снимок на память, — ответил Хёнджин, тоже стараясь получше разглядеть картину. — А в таких часто заложен глубокий смысл, видение художника. Но каждый всё равно увидит что-то своё, что может в корне отличаться от представления автора. Вот, смотри, — он провёл рукой в воздухе, повторяя движение белой линии снизу вверх, — для меня белый цвет означает невинность, детство, но также и смерть. Видишь? Она ползёт вверх, слегка расширяясь, а затем обрывается, посередине к ней приплетается красная линия. Думаю, что это любовь. Понимаешь?       — Интересные рассуждения. Никогда бы так не подумал, — озадаченно сказал Чан, а между его бровей сложилась морщинка.       — Не хмурься. Всё нормально, — хихикнул Хёнджин, а в груди расплывалось тепло от заинтересованного взгляда: Чан смотрел на него, а не на картину. — Сразу видно, что ты далёк от этого…       Он хотел ещё что-то сказать, но мобильник в кармане Чана завибрировал, сбивая с мысли.       — Прости, мне нужно ответить, — сказал Чан, заглянув в экран, и сразу сделался серьёзным, а Хёнджин лишь одобрительно махнул правой рукой снизу вверх и кивнул. — Алло? Да, хорошо. Скоро буду, — он завершил звонок и повернулся к Хёнджину: — Мне нужно идти. Давай закончим этот разговор как-нибудь после.       — Обменяемся контактами? — Хёнджин задал логичный вопрос после такого предложения, правда в голосе и наверняка во взгляде проскользнула надежда, хотя он и хотел это скрыть, но ответ его разочаровал:       — Если это судьба, то мы встретимся вновь, — Чан бросил мимолётный взгляд на картину, чуть задержал его на Хёнджине, улыбнувшись будто бы с сожалением, и ушёл, ни разу не оглянувшись.       Смотря вслед удаляющемуся альфе, Хёнджину захотелось плакать от обиды. Если предлагаешь закончить разговор, то дай свой номер, а если не даешь, то зачем вообще предлагать? Решил поиздеваться над чувствительным омегой, любящим и разбирающимся в искусстве? Хотел просто поддержать светский разговор? Персиковый шлейф ещё какое-то время держался в пространстве, но потом исчез, а Хёнджин окончательно потерял интерес к выставке. Впервые в жизни ему не захотелось идти дальше, а он ведь никогда и не думал, что с ним такое возможно.

***

      Чан пришёл на выставку просто так. Он в очередной раз разругался с родителями, которые опять твердили, что его увлечение музыкой никому не нужно, что выступать на Хондэ и надеяться на то, что какое-нибудь развлекательное агентство его заметит, бесполезно, что его диплом учителя прокормит его всегда, а если он ещё и репетиром будет, то тем более.       Но Чан упирался до последнего и, так и не добившись от родителей одобрения, ушёл, хлопнув дверью. Он шёл долго и бесцельно, просто шагал вперёд, пока не наткнулся на баннер о выставке: «Ваша судьба предначертана, и её красная нить уже ведёт вас к ней».       — Больше похоже на лозунг какой-то секты, — хмыкнул Чан, но всё же зашёл: всё равно идти было некуда, а ребятам из группы он не стал звонить, как всегда предпочтя оставить все семейные распри в себе.       Подобное длилось уже не первый год, и каждый член семьи всё равно оставался при своём мнении. Чан просто хотел заниматься любимым делом, и это было точно не преподавание точных наук в старшей школе. Он понимал, что всё равно придётся, потому что родители не отстанут, и как одного из лучших выпускников Сеульского Национального его уже рекомендовали в частную старшую школу, а теперь оттуда прислали письмо, что вакансия освободилась и его очень ждут. А вот Чан ну очень не хотел работать с детьми, а уж начинать с середины учебного года, сразу после летних каникул, тем более.       Сегодня была последняя провальная попытка взбунтовать, но на то она и была провальной, что с треском провалилась: отец был непреклонен, а папа его в этом снова поддержал, словно Чан всё ещё был ребёнком и не мог принимать самостоятельных решений. Он бы даже в армию пошёл, но австралийское гражданство, которое так и не сменил на корейское, освобождало его от военной службы. Да и в этом случае он знал, что просто оттянет неизбежное, но работать в школе ему придётся. Потому что мог возмущаться, пытаться убедить, но никогда не смог бы пойти против воли родителей, пока они сами не отступятся.       И вот он стоял перед странной картиной из хаотично нарисованных линий с не менее странным названием «Fate». Где он в этих каракулях должен был разглядеть судьбу, было совершенно не понятно. Да и что такое судьба? Стечение обстоятельств? Дружба? Любовь? Обстоятельства сходились на том, что музыку придётся отодвинуть куда подальше. Друзья его тоже были связаны музыкой, поэтому они неизбежно начнут отдаляться. Любви у него никогда не было. Были влюблённости, недолгие свидания, но даже сколь-нибудь длительных отношений не складывалось: романтика музыканта ломалась о финансовую реальность, и омеги предпочитали стабильность концертам под ночным небом.       Тонкий аромат корицы коснулся носа Чана, погладил горло и нырнул вглубь, хватая за сердце, запуская в нём хаотичный бег. Он хотел было повернуться и посмотреть, кто нарушил его одиночество и единение с искусством, но сделал над собой усилие, едва скосив глаза: рядом с ним стоял омега, но смотрел он не на картину, а на него, на Чана. Такое происходило с ним впервые, чтобы от омежьего запаха его начало вести, но он всё же совладал с собой и продолжил делать вид, что не заметил чужого присутствия. Но омега продолжал откровенно пялиться, а ведь выдержка у Чана была не железная, да и терпение — тоже.       — Нравится? — Он хотел, чтобы вопрос прозвучал вызывающе, чтобы омега смутился, но получилось почти равнодушно, а тот засуетился, и всё же отведённый на картину взгляд вызвал новый трепет сердца и смущенную улыбку, которую Чан не смог скрыть. — Картина, говорю, нравится?       — А, да, очень, — ответил тот, и только теперь Чан позволил себе мельком взглянуть на любителя искусства, но затем снова поймал на себе заинтересованный взгляд, пряча свой, но в конце концов не выдержал, поэтому повернулся к омеге, сталкиваясь с ожившей статуей, а не с человеком, настолько тот был красив.       — Бан Чан, — почему-то захотелось представиться и завести разговор, а ещё провести по щеке, заправить за ухо выбившуюся прядь волос, но сила воли пока не дала окончательную трещину, поэтому тут же спросил: — Любишь искусство?       — Хван Хёнджин.       И разговор действительно завязался, Чан ловил каждое слово и подумал, что Хёнджин наверняка студент или выпускник Университета Искусств, так интересно он рассуждал, пропуская каждую деталь через призму собственного понимания и ощущений. А потом вдруг позвонил Джисон, гитарист их группы, попросил приехать, не объясняя причин, но по голосу Чан понял, что что-то важное, потому что просто так тот бы беспокоить не стал, ведь они и так собирались вечером на репетицию. Наверняка последнюю этим летом перед последним выступлением. Возможно, они и без Чана продолжат давать концерты, а может быть, тоже найдут другое занятие…       — Мне нужно идти. Давай закончим этот разговор как-нибудь после, — это была обычная вежливость, и Чан ждал в ответ нечто вроде «замётано» или «обязательно», но Хёнджин спросил:       — Обменяемся контактами?       Секундное раздумье и короткий взгляд на картину, и Чан выдал:       — Если это судьба, то мы встретимся вновь.       Он тут же пожалел об этом, уловив в едва изменившейся корице разочарование, но уже не хотел отступать от своих слов. Хоть где-то же он должен держаться как альфа и настоять на своём? Чан шёл быстро, каждую секунду желая обернуться, вернуться и обменяться номерами, но пересилил себя, потому что должен был быть рациональным, а не кидаться на первого понравившегося омегу в переломный момент своей жизни. А ещё его ждал Джисон, и это было важнее и правильнее.       Корица всё ещё будоражила, а когда этим запахом оказалась пропитана вся кофейня, в которую его пригласили для встречи, Чан понял, что этот стройный омега с длинными волосами, собранными в хвост на затылке, лисьими глазами, превращающимися в щёлочки при искренней улыбке, и губами, которые хотелось изведать на вкус, теперь надолго засядет в его голове. Зря он не взял номер…       Но всё же постепенно мысли о Хёнджине сошли на нет, потому что Чан был занят подготовкой к началу нового семестра. Он укоротил волосы, вернул им натуральный цвет, снял серьги из ушей и купил костюм и несколько рубашек, ведь теперь он был учителем и приходилось соответствовать. Коллеги по цеху в основном тоже были все молоды, хоть Чан и был самым младшим из них, и отнеслись к нему с пониманием, всегда были готовы помочь и поддержать.       Несмотря на изначальное нежелание работать в школе, после общения с учителями, всё казалось не таким уж и печальным, а его музыкальные таланты хотели применить на школьном выпускном, собираясь подготовить специальную программу. Чана это заинтересовало и натолкнуло на мысль попросить организовать музыкальный клуб…       В первый день работы Чан волновался и едва не опоздал, пока пытался уложить короткие волосы, чтобы они не топорщились, ведь от природы были кудрявыми и именно хвост помогал удерживать их в «узде», а теперь его не было. Да ещё и папа провожал его со слезами умиления на глазах, будто Чан достиг чего-то важного или получил государственную награду.       

***

      Хёнджин сидел в классе, практически не обращая внимания на суетящихся одноклассников. То и дело до него доходили разрозненные слова, но в общую картину они не складывались. Что-то про учителя математики, но что конкретно, он даже не пытался понять, потому что мысли были заняты совсем другим.       У Хёнджина совсем недавно прошла течка, одна из самых мучительных за весь период с момента взросления. Так плохо ему было только в первый раз, и то только потому что совсем не был готов. Но в этот раз его выкручивало так, что впервые возненавидел свою омежью сущность, которой не просто альфу подавай, а именно конкретного, персикового. Ему безумно хотелось нырнуть в аромат спелого персика, чтобы его залюбили и занежили, но его не было. Папа распылял персиковый ароматизатор воздуха, приносил сами фрукты, самые спелые, что мог найти, но всё было не то. Не хватало древесной нотки, не хватало Бан Чана, который засел в его голове и, кажется, даже в сердце. Папа укутывал Хёнджина в одеяло, когда его совсем крыло, водил в душ, чтобы смыть липкий слой смазки, которая на этот раз лилась словно лава из жерла вулкана, старался облегчить, как мог, но тоже не понимал, почему так случилось. Поход к ненавистному омегологу был неизбежен…       Первое время с той встречи с Чаном Хёнджин ходил к зданию, где проводилась выставка, каждый день. Торчал там с утра до вечера, пока баннер не сменился на другой так же, как и экспонаты. Он понимал, что Чан не придёт и своим отказом обменяться контактами дал это понять, но Хёнджин как дурак лелеял в душе глупую надежду и стоял недалеко от входа, что даже персонал вскоре стал его узнавать. Хоть не гнали, и то хорошо. Правда, некоторые посетители принимали его за сотрудника и задавали вопросы, словно от его ответов зависело пройдут они внутрь или уйдут. Кто-то даже откровенно флиртовал и хотел познакомиться, но Хёнджин ждал только свой спелый персик, который так и не появлялся. Глупо. По-детски. Но это было впервые, чтобы он что-то подобное чувствовал к незнакомому альфе. Да даже знакомые никогда не вызывали такого даже близко.       В натюрмортах Хёнджина стали везде появляться персики, а портреты Чана, каким его Хёнджин запомнил, заполонили комнату. Он не мог иначе. Это была какая-то одержимость, он это понимал, но даже папе об этом не сказал, боясь, что тот отправит к омегологу или психологу, а ни того, ни другого Хёнджин на дух не переносил. В соцсетях он Чана тоже не нашёл… А после течки к ненавистному специалисту всё же папа отвёл.       Омеголог хмуро выслушал обрывистый рассказ Хёнджина, делал пометки в его медкарте, а затем вынес вердикт:       — В наше время это маловероятно и случается крайне редко, но, по всей видимости, Хёнджин встретил свою истинную пару.       Плакать или смеяться Хёнджин не знал, но звучало всё полнейшим бредом, похожим на сказки, которые когда-то рассказывал дедушка, папин папа. Тем временем омеголог продолжил:       — Не хочу вас пугать, но если это всё же случилось, то каждая следующая течка будет переноситься ещё труднее. Препаратов для лечения истинности ещё не создали, потому что, повторюсь, это крайне редкое явление. Но могу выписать лекарства, которые должны снять симптомы. Но хочу предупредить, что принимать их нужно регулярно и в одно и тоже время. Разница в один-два часа значения не имеет, но пропуск даже в один день может вызвать тяжёлые последствия и несвоевременную течку. Я бы посоветовал найти этого альфу, но Хёнджин ещё совсем юн, а беременность при половой жизни с истинным альфой может наступить даже вне периода гона и течки.       Это звучало приговором, но всё равно казалось выдумкой. И именно эти слова раз за разом Хёнджин прокручивал в голове. Знал ли Чан об истинности? Узнал ли в нём, в Хёнджине, свою пару?       Когда раздался звонок, класс наконец притих, а до ноздрей Хёнджина, вырывая из печальных размышлений, добрался тот самый запах. Он не смешивался с ароматами других омег и альф, которыми был полон кабинет математики, а словно пробирался к нему, преодолевая все препятствия, проникая всё глубже, заполняя каждую клеточку тела.       — Чан, — выдохнул Хёнджин и, сам не помня себя, сорвался с места, надеясь успеть поймать его в коридоре.       Он перескакивал через стоящие в проходе рюкзаки, чьи-то нагло вытянутые ноги с одной лишь мыслью: «Успеть!». Чан, наверное, перевёлся в их школу и попал в параллельный класс, вряд ли в младший…       — Эй-ей, полегче, — раздалось над ухом, когда Хёнджин впечатался в чью-то грудь… пахнущую персиком с древесными нотками.       — Чан, — мелькнуло то ли вслух, то ли про себя, когда он встретился с его карими бездонными впадинами.       Чан выглядел иначе, чем Хёнджин запомнил, но был всё тем же персиковым альфой. Длинные светлые волосы сменились на короткие чёрные, вместо футболки и драных джинсов на нём был костюм и голубая рубашка с синим галстуком. Он был великолепен, в глазах было узнавание и… колючий холод.       В классе стояла звенящая тишина, а Хёнджина осторожно от себя отстранили и прошли к учительскому столу. Чан был не один, а с директором.       — Хван Хёнджин, звонок был. Ты куда мчишься сломя голову? А ну возвращайся на место! — директор, уже пожилой омега, прожёг его взглядом, но не кричал, а наоборот, был просто строг, впрочем, как и всегда.       — Простите, директор. Этого больше не повторится, — едва промямлил Хёнджин, низко поклонился и прошёл на своё место под насмешливые взгляды одноклассников.              — Хочу представить вам нового учителя математики и физики. Прошу вас, учитель Бан, — директор на мгновение коснулся спины Чана, словно подталкивая вперёд. — А я пойду. Хорошего вам дня.       — Благодарю, директор Кан, — улыбнулся Чан директору, а затем вернул своё внимание в класс, медленно обведя его взглядом, но проскользнув мимо Хёнджина, пока дверь за директором не закрылась, и только потом он заговорил: — Здравствуйте. Меня зовут Бан Кристофер Чан. Как сказал директор Кан, буду вести у вас математику и физику. Вам осталось учиться всего несколько месяцев, поэтому надеюсь, что у нас получится если не подружиться, то хотя бы спокойно доучиться. Старания поощряю, лоботрясов не терплю. Думаю, это всё, что вам обо мне нужно знать. А теперь отметим присутствующих.       Слова Чана доходили до Хёнджина медленно, перемешиваясь с отголоском брошенной на прощание фразы тогда, на выставке: «Если это судьба, то мы встретимся вновь». Встретились, но лучше бы этого не произошло… Видеть теперь Чана каждый день и не иметь возможности заговорить так же легко, как в галерее, уже в тот момент казалось пыткой. А их истинность теперь точно выглядела проклятием, а не благословением, как пытался убедить психолог, к которому всё же пришлось обратиться… Хёнджин сидел и смотрел на Чана, почти не моргая, пытаясь не упустить, когда он подарит хотя бы мимолётный взгляд. Но встретились они глазами, только когда Чан назвал его имя, причём несколько раз, прежде чем Хёнджин ответил:       — Здесь, — и сам отвёл глаза, не выдерживая безразличие.       Глупый… глупый омега Хван Хёнджин. Пол-лета проторчал под дверями выставки, думал, что Чан такой же школьник как и он сам, а оказалось, что он не просто старше. Чан ещё и его учитель. И тут даже истинность не поможет. Было единственное желание — исчезнуть…