Юность на вкус как...

      Чан смирился с тем, как складывалась его жизнь, и думал, что ничем большим, чем право заниматься любимым делом, жертвовать не придётся. Но первый же день учебного семестра ударил его под дых так, что хотелось согнуться и не разгибаться, желательно вместе с этим коричным омегой, который впечатался в него на такой скорости, будто за ним гнались демоны.       Окунувшись в суету под конец каникул, потому что это школьники отдыхают до последнего дня, а учителя продолжают работать даже в пустой школе, о Хёнджине Чан почти не вспоминал, только иногда аромат корицы, исходящий от выпечки, будоражил рецепторы, и тогда образ красавца-омеги представал на мгновение перед глазами, сердце с тоской сжималось, но зацикливаться на единственной случайной встрече с этим парнем, которая вряд ли когда-либо повторится, было некогда. Да и был ли смысл? Сеул такой огромный, что вероятность того, что они когда-нибудь снова пересекутся, стремится к нулю, а теорию вероятностей Чан знал и понимал ввиду своей профессии совсем не поверхностно.       И вот эта одна тысячная процента теперь врезалась в его грудь, заполняя лёгкие коричным запахом так, что ладони непроизвольно сжались на плечах, одетых в школьную форму. Чану стоило больших моральных сил, чтобы не обнять прошептавшего сладкое «Чан» в его ухо Хёнджина, что запустило табун мурашек по позвоночнику. Альфа внутри радовался этой встрече, будто она была самой долгожданной и самой важной, от которой зависела его жизнь.       Понял ли кто-то из присутствующих, что они знакомы, было непонятно, но Чан усилием воли, борясь с самим собой, наверное, впервые в жизни так жестоко, всё же отстранил Хёнджина от себя и прошел к учительскому столу. Когда директор, который сопровождал Чана, стал отчитывать Хёнджина, то захотелось заслонить его собой, защитить, спрятать, но он не сдвинулся с места, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, немного отрезвляя. Хёнджин казался растерянным и даже напуганным. Он поклонился в извинениях и сел на своё место.       Директор, наконец, ушёл, оставив Чана наедине с классом, а было ощущение, что здесь они с Хёнджином только вдвоём, потому что в нос забивалась только его корица, требуя внимания. Чан чувствовал на себе чужой взгляд и едва сдерживал себя, чтобы не смотреть в ответ.       Перед первым занятием он готовил пламенную речь о том, как представляет себе свою учительскую деятельность, чтобы заинтересовать ребят в предмете, но все в голове смешалось, и в итоге он сказал какую-то несуразицу, ещё и добавил что-то про лоботрясов. Хёнджин буравил его взглядом, проникал в самые потаённые уголки, поселяясь там, словно в родном доме, а Чан посмотреть на него боялся, потому что вряд ли смог бы отвести взгляд.       Во время переклички Чан несколько раз назвал Хёнджина, но тот молчал, отчего пришлось на него посмотреть. И только тогда он услышал горькое:       — Здесь.       А затем Хёнджин отвернулся и больше не смотрел на него, а в корице появилась кислая нотка тоски.       — Что ж… Надеюсь, за каникулы вы хорошо отдохнули и готовы к последнему рывку перед сунын, — сказал Чан, закончив перекличку. — Есть ли среди вас те, кому нужен дополнительный упор на математику и физику? Кто-то в этих предметах слаб или, наоборот, они нужны для будущей профессии? Не стесняйтесь спрашивать. Я помогу.       — Вряд ли, учитель Бан. Мы тут в основном гуманитарии, — сказал альфа в круглых очках и с брекетами на зубах, Ким Сынмин, кажется. — Но часть сунын по математике мы сможем сдать.       — За себя только говори, — огрызнулся на него… Хёнджин и поднял руку. — Мне нужна помощь, учитель Бан.       — Ты же хотел в художественную академию, — возразил сидящий через проход от Хёнджина омега, имя которого Чан не запомнил.       — Каникулы дали мне пищу для размышлений, Усон, — Хёнджин отвечал однокласснику, а смотрел прямиком в глаза Чана с такой обидой, что внутри всё переворачивалось, — поэтому, скорее всего, я не буду связывать свою будущую профессию с искусством.       Никто, кроме Хёнджина, больше не откликнулся, а Чан не мог теперь отказаться. Оставалось только надеяться, что его голос и выражение лица остались максимально нейтральными, потому что альфа внутри ликовал в предвкушении встречи.       — Хорошо. Тогда найди меня в учительской после занятий…

***

      Чего хотел Хёнджин, напросившись на помощь Бан Чана по предмету, который его никогда не интересовал, но в принципе знал неплохо, потому что в общем-то хорошо учился. Отличником он не был, но в рейтинге школы никогда не опускался ниже десятого места.       От Чана веяло холодом и профессионализмом весь урок, а у Хёнджина всё внутри трепетало от страха быть отвергнутым, хотя и так было всё понятно. Может быть, омеголог ошибся, и никакой истинности не существует? Потому что иначе выдержке Чана можно было только позавидовать. А Хёнджин еле держался, чтобы не подойти и не уткнуться ему в шею прямо перед всеми, настолько сильно его тянуло на этот персиковый запах. На следующих уроках стало легче, но Хёнджин и не выходил никуда, даже на обед не пошел, лишь бы не пересечься где-то с учителем Баном, потому что контролировать себя было безумно сложно. В тот момент, когда Чан покидал класс, хотелось кинуться за ним, как та мышка из древнего мультфильма, что Хёнджин видел в шортсах Ютуба, которая от запаха сыра сходила с ума.              Было страшно начинать разговор, потому что и Чан наверняка понимал, что не за математикой Хёнджин к нему шёл, ещё и чёртов Ким Усон не мог не влезть. «Ты же хотел в художественную академию», — передразнивал несколько раз его Хёнджин, мысленно, правда. Его кто-то просил рот открывать? Хотелось затолкать ему в глотку учебник, вдруг бы пригодились съеденные знания? Хёнджин ехидно улыбнулся, представив себе эту картину…       Возле учительской Хёнджин помялся минуты две, не решаясь войти. Он то брался за ручку, то выпускал её, порываясь уйти и не оглядываться. Ведь это его омежья природа страдала без истинного, а Чану было даже невдомёк, насколько сильно Хёнджин боялся следующей течки, и проверять правду ли сказал омеголог, что с каждым разом будет всё хуже, совершенно не хотелось. Сладкий персик сочился, казалось, из каждой щели дверной коробки, связывая по рукам и ногам так, что можно было сделать только шаг вперёд, к Чану.       Дверь открылась, едва не ударив Хёнджина в лоб, и в проёме показался его классный руководитель, учитель химии:       — Ой, прости, Хёнджин. Я тебя не ударил? Ты ко мне?       — Нет, учитель Ян. Всё в порядке. Простите, я собирался постучать, — выговорил Хёнджин, хотя не был уверен, что его расслышали.       — Если это Хван Хёнджин, то он ко мне, учитель Ян, — голос Чана звучал бодро, что Хёнджина неожиданно разозлило: он тут места себе не находит, мучается, переживает, а этому персиковому альфе весело?       Хёнджин раздражённо закатил глаза и, мысленно передразнив Чана, покривил губами, но тут же замялся, встретив хмурый взгляд учителя Яна.       — Простите, — он кивнул и прошёл в освобождённый для него дверной проём.       В учительской, кроме Чана, было еще несколько педагогов, но каждый занимался своим делом и никто не обратил внимания на появление Хёнджина. Только Чан смотрел на него будто бы так же, как и в день их встречи тогда, на выставке: с интересом и теплом.       — Проходи, Хёнджин, — сказал Чан и пододвинул к себе пустующий неподалёку стул. — Садись.       Хотелось съязвить, обозвать лицемером, хоть как-то обидеть, но внутри всё вытянулось в струнку, покорно двигая ватными конечностями.       — Я уж думал, ты так и не решишься зайти, так долго ты стоял под дверью, — улыбнулся Чан, а на лице заиграла та же смущённая улыбка с ямочками, которая привлекла внимание Хёнджина ещё в первую встречу.       — Как ты… вы… — Хёнджин не знал, как обращаться, хотя статус учителя и так говорил о правильности уважительной речи.       — Я тебя чувствую, — на этих словах Чан воровато оглянулся, несмотря на то, что говорил тихо, а затем, встав со своего стула, сказал громче, обращаясь к завучу: — Учитель Квон, у нас с учеником Хван Хёнджином дополнительные занятия. Мы можем использовать свободный кабинет? Нужна доска для объяснений.       — Конечно, учитель Бан. Кабинет физики точно свободен.       — Благодарю, учитель Квон.       Хёнджин слушал этот диалог с замиранием сердца, опустив голову и разглядывая свои запястья, зажатые между колен, словно мог увидеть там что-то важное, что нельзя пропустить.       — Идём, Хёнджин, — сказал Чан, будто приглашал на прогулку, а не математикой заниматься.       Благо далеко идти не пришлось, потому что кабинет физики находился напротив учительской, но и эта минута молчания показалась Хёнджину вечностью, а полупустой рюкзак на плече — неподъёмным грузом.       — Тебе ведь не математика нужна, — сказал Чан, закрыв за ними дверь класса.       — Нет, — губами произнёс Хёнджин и безвольно покачал головой, не осмелившись поднять глаза.       Он бы хотел соврать, чтобы иметь возможность находиться рядом с Чаном чаще, но разве был в этом смысл? Хотел ли Чан дать ему что-то большее, чем дополнительные занятия?       — Хёнджин, здесь камера, поэтому сядь, пожалуйста, и давай поговорим.       Хёнджин молча занял ближайшую к учительскому столу парту, тяжело осев на стул и скинув рюкзак на пол.       — Ты сказал: «Если это судьба, то мы встретимся вновь», — с горьким сарказмом сказал Хёнджин, посмотрев на Чана исподлобья, когда тот сел напротив. — Встретились…       Чан вздохнул, проводя ладонью от лба к затылку, словно так мог собраться с мыслями.       — Неожиданно вышло…       — Неожиданно отшил или неожиданно встретились? — Хёнджина вело от запаха персика, почти трясло от желания хотя бы прикоснуться, а внутри всё горело, будто вот-вот начнётся течка, поэтому слова выходили с трудом.       — С тобой всё в порядке? — настороженно спросил Чан, но Хёнджин старался на него не смотреть, чтобы не сорваться, потому что он и так уже разодрал кожу на тыльной стороне ладони почти в кровь, отвлекая себя болью.       — А ты, типа, беспокоишься? Или мне теперь тебя на вы называть, а, учитель Бан? — голос предательски дрогнул, в горле встал противный ком, мешая нормально говорить.       Учительский стул с резким скрипом отодвинулся и грохнулся на пол, а Чан оказался рядом, хватая Хёнджина за руки:       — Эй, ты что творишь? Нужно срочно обработать. Так ведь заражение пойдёт…       Хёнджин слышал Чана как сквозь толщу воды, а ощущение было, будто все нервные окончания оголились и собрались в ладонях, впитывая чужие прикосновения, запуская импульсы по всему телу.       — Как же ты пахнешь… — Крылья носа Чана трепыхались, грудь высоко вздымалась, словно ему было трудно дышать в комнате, где откачали кислород. — Что же мне делать с тобой?       — Сделать своим?       — Я твой учитель, Хёнджин…       — Ты мой истинный.       — Что?       — Мы истинная пара.       — Как?       — Ты у меня спрашиваешь?       — Такого не бывает…       — Значит, мой омеголог всё выдумал. Мне нечего больше сказать. Простите, что отнял ваше время, учитель Бан.       Этот безумный диалог оказался настолько изматывающим, что Хёнджину подумалось: если сейчас не уйдёт, то уже не сможет. Поэтому он вырвал собственные ладони из чужих, тут же почувствовав разочарование и опустошение, ведь его не пытались удержать, схватил рюкзак и стремительно вышел из класса, пока позорно не разрыдался прямо там.       Хёнджин дошёл до туалета, растекаясь по стене возле умывальника и дал волю слезам.

***

      Чан просидел в недоумении минут пять, когда Хёнджин практически выбежал из кабинета. Про истинность он слышал, и даже среди его знакомых были истинные пары, но был уверен, что обязательно понял бы, если бы такое случилось с ним.       — Уён, как ты понял, что вы с Саном истинные? — без приветствий и долгих объяснений спросил Чан бывшего одногруппника, с которым был в хороших отношениях, но никогда особо не общался, если этого не требовала учёба, едва тот взял трубку.       — И тебе не болеть, Чан… Хм, просто понял и всё…       — Тогда получается, что меня попытались надурить?       — А что случилось?       И Чан рассказал всё в общих чертах, слыша в трубке только цоканье и периодические хмыканья.       — Я понял тебя, Чан. Я, конечно, не эксперт, но своего Сана я могу почувствовать даже в толпе течных омег. Вот такая она истинность. Если с тобой происходит что-то подобное, то, скорее всего, тебе сказали правду, — подытожил Уён.       — Я чувствовал его запах ещё до того, как вошёл сегодня в класс, и когда он стоял за дверью учительской тоже. И меня тянет к нему, как ни к кому другому никогда раньше…       — Тогда это оно самое. Поздравляю! Ты не представляешь какое это счастье! — мечтательно вздохнул Уён, а в трубке послышался громкий чмок и тихое: — Сейчас иду, Санни.       — Я его учитель, — почти провыл Чан, раздражаясь от чужих нежностей, которые не мог не услышать.       — Не знаю, что тебе сказать. Нам, альфам, переносить это всё проще, а вот омеги без истинного страдают, особенно в течку. В конце концов, это убьёт твоего омежку, как бы прискорбно ни звучало. Ты, конечно, можешь забить и жить дальше, перевестись в другую школу и больше с ним не пересекаться, но он будет страдать… Наверняка, уже готов что-то с собой сделать, если ты его отверг…       И в этот момент вспомнилась изодранная кожа, отчего Чан ужаснулся и, ничего не ответив, сбросил звонок, сразу срываясь с места в поисках коричного запаха. Коридоры были пугающе пусты, словно никогда в них не ходили сотни учеников, эхо шагов отдавалось от стен, и только едва уловимый аромат коснулся носа, когда Чан приближался к туалету, ближе к двери становясь всё отчетливее. Он дёрнул ручку, но она не поддалась, и тогда стал настойчиво стучать.       — Хёнджин, я знаю, что ты там. Открой, пожалуйста. Давай поговорим. Хёнджин, прошу, не делай ничего с собой.       Чан задыхался то ли от бега, то ли от заполняющей его корицы. Он старался прислушаться, но в ушах раздавался только грохот собственного сердца.       — Я её выломаю, если ты не откроешь, — продолжая стучать и дергать за ручку, в самую щель между дверью и косяком сказал Чан, желая просочиться сквозь неё.       Он оступился и едва не свалился на не успевшего отойти Хёнджина, когда послышался щелчок замка и дверь под его весом открылась.       Чан прижал этого заплаканного, но и в таком виде красивого омегу к себе, тут же отстранил, водя по лицу, волосам и плечам ладонями, пытаясь удостовериться, что зрение его не обманывает и с Хёнджином действительно всё в порядке, а затем снова обнял, утыкаясь в шею там, где корицы было больше всего, будто её и так было недостаточно.       — Всё хорошо… Всё хорошо… — как безумный шептал он, убеждая то ли себя, то ли Хёнджина, а может, и обоих.       Чан ещё не знал, что им нужно будет преодолеть, сколько скрываться и чем жертвовать, чтобы их приняли как пару, но, держа Хёнджина в объятиях, был уверен, что больше не сможет отпустить…