The Cure Within

Стив раздобыл оружие за несколько часов до побега. Карен не спрашивала, как именно — знала, что не скажет. Стив всегда брал на себя грязную работу, а её берёг. Когда он вернулся в убежище на полчаса позже обычного, Карен уже начала считать варианты: поймали, заперли, пытают. Она сидела на корточках у окна, вцепившись в медальон так, что металл впился в ладонь, и слушала, как гудит Лабиринт. Вентиляционная решётка отодвинулась. Карен не вздохнула — выдохнула, поняв, что всё это время не дышала. Стив втиснулся в убежище. Он был бледнее обычного — даже веснушки потускнели, — но глаза горели. Он вытащил из-под куртки что-то тяжёлое, чёрное, завёрнутое в тряпку. Карен не поняла сначала. А потом тряпка упала. Пистолет. Настоящий. Тяжёлый, чёрный, с глухой матовой поверхностью, которая не отражала свет. И два запасных магазина — продолговатые, с тускло поблёскивающими патронами внутри. Семь лет в комплексе Карен видела оружие только на картинках учебников по самообороне. Вживую — никогда. Она не удержалась. — Где? Голос прозвучал глухо, как будто она говорила через вату. Стив сел напротив неё, положил пистолет на пол между ними. Он говорил буднично, как о походе в столовую, но Карен видела, как дрожат его пальцы — мелкая, едва заметная дрожь, которую он не мог контролировать. — В комнате охраны. Третий этаж, северное крыло. Там один надзиратель курил, отключил камеры. — Он сглотнул. — Я подождал, пока он выйдет в туалет. Сейф был открыт. Дурак. Забыл закрыть. Карен смотрела на пистолет. Холодный, тяжёлый, пахнущий машинным маслом и ещё чем-то металлическим, острым, от чего во рту появлялся привкус крови. Она протянула руку и коснулась ствола пальцем. Металл был ледяным. — Ты умеешь этим пользоваться? Стив вытащил из другого кармана глушитель — длинный, цилиндрический, с резьбой на конце. Он прикрутил его к стволу — движения были уверенными, отточенными. Он тренировался. Где? Когда? — Научился. По видео в учебной сети. Взломал пароль, посмотрел инструкцию. — Он усмехнулся — криво, одними уголками губ. — Мы не зря семь лет учились решать задачи на логику, Карен. Она взяла пистолет в руки. Тяжесть была непривычной, чуждой — рука дрогнула под весом. Карен представила, как нажимает на спусковой крючок, как вылетает пуля, как падает человек. Её затошнило. Она сунула пистолет в рюкзак — тот самый, сшитый из футболок. Второй магазин — в карман штанов, туда, где ткань была плотнее. Третий — Стив оставил себе. — Ты уверен, что нам это понадобится? — спросила она тихо. Голос её дрожал — она ненавидела себя за эту дрожь, но ничего не могла с собой поделать. Стив посмотрел на неё. В его глазах больше не было мальчишки, который семь лет назад упал с разбитой коленкой и улыбался сквозь боль. Там была сталь. Холодная, кованая, как лезвие ножа. — Мы не знаем, что снаружи, — сказал он. — ПОРОК говорил про Кранков, помнишь? Если они настоящие — нам понадобится что-то покрепче камней. Карен кивнула. Она не верила ПОРОКУ. Ни одному слову. Но в одном они могли быть правы: мир за стенами комплекса действительно мёртв. Она не знала, насколько. Побег назначили на два часа ночи. Карен не спала. Она сидела на кровати, поджав ноги к груди, обхватив колени руками, и сжимала в кулаке медальон. Металл нагрелся от её тела — стал почти горячим, живым. Соседки давно дышали ровно. Мия спала, свернувшись калачиком, её дыхание было тихим, почти неслышным. Рейчел лежала на спине, уставившись в потолок невидящими глазами — она всегда спала с открытыми глазами, это пугало Карен в первый год, потом она привыкла. Та, безымянная, с дальней койки, дышала размеренно, но Карен знала — она не спит. Она никогда не спала. В коридоре — тишина. Только гул вентиляции, который она уже не замечала — он стал частью неё, как собственное дыхание. И где-то далеко, этажами ниже, глухой ритмичный стук — сердце Лабиринта. Она ждала сигнала. Три удара по трубе отопления. Стив придумал этот код ещё в детстве, когда они только начинали лазить по вентиляции. Три удара — всё чисто, можно выходить. Два — опасность, не двигаться. Один — беги, я их задержу. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках тяжёлыми, глухими толчками. Карен считала секунды. Тук. Тук. Тук. Она бесшумно скользнула с кровати — пружины даже не скрипнули. Карен тренировала это движение сотни раз: перенести вес на руки, опустить ноги на пол, не касаясь металлической сетки. Соседки не шевельнулись. Рюкзак — на плечо. Лямки затянуты так, чтобы не болтался, не стучал при беге. Карен проверила — пистолет на месте, запасные магазины в карманах. Медальон — под футболкой, на сердце. Кеды. Она вытащила их из-под кровати — белые, с красными полосками, которые семь лет назад купила мама. «Для моря», — сказала тогда мама. Карен не видела моря. Но кеды сохранила. Они стали малы давно — на два размера, на три. Карен надела их сейчас впервые за годы. Ногам было тесно, больно, пальцы упирались в жёсткий носок. Но мама была с ней. Она чувствовала это. Она прокралась к двери, приоткрыла её на сантиметр — щель, достаточную, чтобы увидеть коридор. Пусто. Красноватый свет аварийных ламп — тусклый, почти мёртвый. И тени. Длинные, чёрные, которые ползли по стенам, когда где-то далеко включался прожектор. Карен выскользнула в коридор. Стив ждал у вентиляционной решётки в мужском туалете. Карен зашла внутрь, задвинула за собой щеколду — металлический засов вошёл в паз с сухим, коротким лязгом, который показался ей оглушительным. — Ты опоздала на тридцать секунд, — прошептал Стив. Он стоял на корточках у стены, уже сняв решётку. В руке — пистолет с глушителем. Чёрный, матовый, в тусклом свете он казался дырой в пространстве. Карен увидела его — и на секунду испугалась. Не оружия. Того, как изменился Стив. Он двигался плавно, бесшумно, как хищник. Семь лет подготовки в комплексе не прошли даром. Его глаза сканировали пространство — дверь, окно, вентиляция, потолок. Он просчитывал углы, пути отхода, секунды. — Всё чисто, — шепнул он. — За мной. Он полез в люк первым — всегда первым. Карен за ним. Решётку приставили на место, замаскировали тенью — Стив поправил тряпку, чтобы щели не было видно. Они ползли знакомым маршрутом. Карен знала каждый поворот, каждую скобу, каждый ржавый шов на трубах. Мимо кухни — запах остывшей каши и хлорки. Мимо склада — пыльный, сухой воздух. Мимо комнаты, где спали надзиратели — Карен слышала чей-то храп, низкий, грудной, и затаила дыхание, когда проползала мимо решётки. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всём комплексе. Она ползла на локтях и коленях. Коленки саднило — штаны протерлись за годы лазаний, и металл резал кожу. Карен чувствовала каждую царапину, каждую ссадину, но не останавливалась. Стив впереди двигался быстро, уверенно, изредка оглядываясь — проверял, не отстала ли она, не случилось ли чего. В одном из ответвлений он замер. Карен вжалась в стену, услышав шаги — тяжёлые, размеренные, с металлическим призвуком ботинок. Надзиратель. Прямо под ними. Карен зажала рот рукой, чтобы не дышать. Стив не двигался — только положил палец на спусковой крючок пистолета. Шаги прошли. Удаляющийся звук. Тишина. — Дыши, — прошептал Стив. — Он ушёл. Карен выдохнула. Воздух вышел со свистом — она не заметила, как задержала дыхание. Грузовой отсек встретил их холодом. Стив отодвинул решётку — та бесшумно отошла в сторону, смазанная машинным маслом, которое он стащил со склада. Они спрыгнули на бетонный пол. Здесь было темно — только тусклый красный свет аварийных ламп, которые горели в углах. Пахло бетоном, машинным маслом и ещё чем-то чужим — уличным, свежим. Карен вдохнула полной грудью и чуть не закашлялась. Воздух был другим. Не стерильным, как в комплексе — фильтрованным, обезличенным. А живым. Резким. С привкусом пыли и гнили и ещё чего-то сырого, как земля после дождя. — Сюда, — прошептал Стив, дёргая её за рукав. Он подошёл к стене, нащупал едва заметную щель. Карен не видела её — только чувствовала пальцами, когда Стив приложил её ладонь к холодному бетону. Тонкая линия, почти незаметная. Дверь. Стив нашёл её два месяца назад, изучая старые схемы в архиве, куда они пролезли через вентиляцию. Грузовой лифт. Вёл на поверхность. ПОРОК считал его заброшенным — не использовал годами. Но механизмы работали. Стив проверил. — Давай, — сказал он, дёргая за рычаг. — Быстро. Дверь со скрежетом поползла в сторону. Звук был противным, скрежещущим — Карен показалось, что его услышали во всём комплексе. Она вцепилась в край двери, помогая Стиву, пока щель не стала достаточно широкой, чтобы протиснуться. Карен шагнула внутрь. Лифт был тесным — ржавая кабинка, рассчитанная на ящики с припасами, не на людей. Стены в пятнах, пол покрыт слоем пыли, в углах — паутина. Стив втиснулся следом, задвинул дверь — едва слышный скрежет засова — и нажал на единственную кнопку. Лифт дёрнулся. Карен схватилась за стену — ржавый металл отозвался под пальцами скрипом. Где-то наверху загудел мотор. Старый, надрывный, с хрипом и лязгом. Карен замерла, прислушиваясь. Мотор работал. Лифт пополз вверх. Она смотрела на цифры на панели — маленькие, тусклые, высвечивающиеся оранжевым. Минус три. Минус два. Минус один. Секунды тянулись как часы. Карен чувствовала, как по спине течёт пот — холодный, липкий. Как колотится сердце — так сильно, что, кажется, рёбра сейчас треснут. Как дрожат пальцы, вцепившиеся в стену. Ноль. Лифт замер. Но двери не открылись. Стив нажал кнопку снова — ноль. Ещё раз — тишина. Он ударил по панели кулаком — глухой стук, который показался Карен выстрелом. Ничего. — Заело, — прошипел он сквозь зубы. — Дерьмо. Карен увидела, как его лицо исказилось — не от страха, от ярости. Он ударил ногой по дверям — и те с противным, визгливым скрежетом разъехались на несколько сантиметров. — Помогай! — прохрипел он. Карен просунула пальцы в щель — холодный металл обжёг кожу. Потянула. Стив навалился плечом. Мышцы горели, в глазах потемнело от напряжения, но створки медленно, миллиметр за миллиметром, разъезжались. Ещё один рывок — и щель стала достаточно широкой, чтобы протиснуться. Карен вывалилась наружу первой, упала на колени — бетон ободрал кожу, она почувствовала, как горячая кровь потекла по ссадине. Стив выскочил следом, рухнул рядом, тяжело дыша. — Закрыть, — выдохнул он. Вдвоём они задвинули дверь — тяжело, с натугой. Засов вошёл в паз с глухим лязгом. Карен прислонилась спиной к холодной стене и подняла голову. Небо. Настоящее небо. Чёрное, без единой звезды, без луны, без облаков — пустое, бесконечное, такое, какого она не видела семь лет. В комплексе были только белые потолки и лампы дневного света, которые гудели и не давали теней. А здесь — пустота, в которой кружилась голова. Карен смотрела вверх, и ей казалось, что она падает — падает в эту бесконечную чёрную пустоту, и дна не будет никогда. — Мы снаружи, — прошептала Карен. Голос её дрожал — не от страха. От счастья. — Тише, — сказал Стив, но голос его тоже дрожал. Он оглядывался — быстро, напряжённо, просчитывая углы. — Мы ещё не в безопасности. Они стояли посреди грузовой площадки — бетонной плиты, окружённой высокой стеной с колючей проволокой. Три ряда. С ржавыми шипами. За стеной — темнота. Город, если верить картам. Мёртвый город. Стив вытащил пистолет, снял с предохранителя. Лязг затвора показался Карен оглушительным. — Идём. Туннель вон там. Он указал в сторону — туда, где стена обрывалась, оставляя проход, заваленный ржавыми железками. Они побежали. Вдруг завыла сирена. Звук был резким, пронзительным, режущим уши — Карен не слышала ничего подобного за семь лет. В комплексе сирены никогда не включали. Она замерла на месте — ноги стали ватными, сердце ухнуло вниз, в животе похолодело. Стив схватил её за руку — резко, до боли — и дёрнул вперёд. — Бежим! Она нас сдала! Карен не спросила, кто «она». Она знала. Тереза. Вопреки их надежде, она откуда-то пронюхала про побег. Может, услышала, как Карен собирала вещи. Может, следила. Может, у неё действительно были связи с ПОРОКОМ, о которых она говорила. Неважно. Важно было то, что в небе над комплексом зажёгся прожектор — ослепительно-белый, режущий глаза — и чёрные фигуры высыпали на площадку. Надзиратели. Карен насчитала пятерых. Нет, шестерых. С оружием. В руках — автоматы, чёрные, с глушителями. Карен видела такие только на картинках в учебниках. — Стой! Стоять, стрелять будем! Голос был усилен мегафоном — чужим, металлическим, безликим. Карен бежала, не оглядываясь. Она чувствовала, как лёгкие разрываются от холодного воздуха — первого настоящего воздуха за семь лет. Как кеды жмут ноги — каждый шаг отдавался болью в пальцах. Как рюкзак бьёт по спине, оттягивая плечи. Стив выстрелил. Один раз. Глухой хлопок, почти неразличимый на фоне воющей сирены. Карен не смотрела, попал ли он — она видела только проход в стене, ворота, которые становились ближе с каждым шагом. — Стоять! Пуля свистнула мимо — Карен услышала, как она пролетела в сантиметре от её уха. Короткий, резкий звук, похожий на укус насекомого. Она не вскрикнула — только пригнулась ниже, побежала быстрее. Стив выстрелил ещё раз — и кто-то сзади вскрикнул. По-человечески. Не через мегафон. По-настоящему. Карен почувствовала, как у неё что-то оборвалось внутри, но не остановилась. Ворота. Стив рванул засов — старый, ржавый, поддался не сразу. Карен навалилась плечом, помогая. Металл заскрежетал — звук был такой, что перекрыл даже сирену. Засов пополз в сторону. — Давай! — заорал Стив, просовывая плечо в щель. Карен нырнула следом, чувствуя, как колючая проволока царапает спину, как ткань футболки рвётся, как холодный металл впивается в кожу. Боль, резкая, обжигающая — но она не остановилась. Они вывалились наружу, в темноту города. Карен бежала, не чувствуя ног. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Она слышала свои шаги — гулкие, громкие, — и шаги Стива рядом. Слышала сирену за спиной — она не стихала, только становилась тише, дальше. Она обернулась на бегу — и увидела, как надзиратели остановились у границы комплекса. Шесть чёрных фигур у ржавых ворот. Стояли и смотрели им вслед. Ни один не сделал шага за пределы. Не стреляли. Не преследовали. Карен не поняла почему. Но времени не было. Карен упала. Не споткнулась — ноги просто подкосились, и она рухнула на колени на холодный асфальт. Кеды наконец выдержали — подошва отклеилась от носка, Карен услышала, как что-то шлёпнуло. Лёгкие разрывались, в горле пересохло, каждый вдох давался с хрипом и свистом. Стив упал рядом — сел на корточки, схватился за грудь, тяжело дыша. Пистолет он не выпустил — сжимал его так, что побелели костяшки. Глушитель нагрелся — от него шёл тонкий серый дымок. — Ты цела? — прохрипел он. Карен кивнула. Она не могла говорить — язык присох к нёбу. Стив посмотрел назад, в сторону комплекса. Сирена всё ещё выла, но уже далеко — звук был приглушённым, словно из-под воды. — Почему они не пошли за нами? — выдавила Карен. — Не знаю, — ответил Стив. — Может, нельзя. Может, боятся. — Чего? — Кранков. Или того, что снаружи. Он поднялся, подал ей руку. Карен взялась — пальцы у него были ледяными и дрожали. — Идём. Здесь небезопасно. Город встретил их тишиной. Не той тишиной, к которой они привыкли в комплексе — с гулом вентиляции, шагами надзирателей, плачем детей за стенами. Абсолютной. Мёртвой. Давящей. Карен остановилась посреди улицы, согнулась пополам, упёршись руками в колени, пытаясь отдышаться. Рюкзак съехал набок — она поправила лямки. Подняла голову. Здания. Высокие, серые, с выбитыми окнами. Стёкла лежали на асфальте крошевом — они хрустели под ногами, когда она шла. Машины — ржавые, вросшие в асфальт, с выбитыми стёклами и спущенными шинами. На стенах — надписи. Карен не могла их прочитать — краска облупилась, буквы стёрлись дождями. Но некоторые остались. «Не открывать». «Они внутри». «Спасите нас». И тишина. Ни одного звука. Ни птиц, ни ветра, ни голосов, ни шагов. Только гул — далёкий, низкий, как будто где-то работала огромная машина. Или дышал зверь. Стив встал рядом, тяжело дыша. Пистолет всё ещё сжимал в руке. Глаза его бегали — по окнам, по подворотням, по теням. — Где все люди? — прошептала Карен. — ПОРОК говорил про Вспышку, — ответил Стив. — Может, они не врали хотя бы в этом. Они пошли по улице. Медленно, осторожно, держась теней — там, где лунный свет не доставал до мостовой. Карен смотрела по сторонам и не узнавала мир. Она родилась до Вспышки — в том мире, который ПОРОК называл «старым», — но почти ничего не помнила. Только мамин запах. Медальон. И обещание поехать на море. А теперь море было где-то далеко, а здесь, в городе, не было ничего. Только руины, тишина и они двое. Карен заметила первую тень через час. Она двигалась между домами — сгорбленная фигура, слишком худая, слишком длиннорукая, с неестественно вывернутой головой. Не человек. Карен знала, что это не человек, ещё до того, как фигура повернулась к ним. У неё не было глаз. Только белые, мутные глазницы, как у дохлой рыбы, выброшенной на берег. Рот открывался и закрывался — влажный, чавкающий звук, похожий на то, как если бы кто-то жевал мокрую тряпку. Кожа серая, облезлая, местами лоснящаяся, местами потрескавшаяся до мяса — тёмного, сухого, как старая говядина. Пальцы — длинные, скрюченные, с обломанными ногтями. — Кранк, — выдохнул Стив. Голос его сел — до хрипа, до шёпота. Он поднял пистолет. Ствол дрожал. Карен положила руку на его запястье — пальцы коснулись пульса, быстрого, как у загнанного кролика. — Подожди. Он нас не видит. Они замерли. Карен перестала дышать — только смотрела, как Кранк поворачивает голову. Медленно. Раз за разом. Словно принюхивался — но носа у него почти не было, только две чёрные дыры на месте, где когда-то была переносица. Кранк замер. Карен почувствовала, как её сердце колотится о рёбра — тук-тук-тук, слишком громко, слишком быстро. Ей казалось, что Кранк слышит его. Чувствует. Понимает, где они. Но он только повернул голову в другую сторону — и двинулся дальше, волоча ногу. Одна штанина была порвана, и Карен видела кость — белую, сухую, обтянутую серой плёнкой. Кранк скрылся за углом. Карен выдохнула. Воздух вышел со свистом. — Их много, — сказала она, когда дыхание выровнялось. — Если мы будем стрелять — прибегут другие. — А если не будем — они нас сожрут, — ответил Стив мрачно. Она не стала спорить. Они пошли дальше — обходя каждую тень, каждый переулок, каждую подозрительную кучу на асфальте. Карен смотрела под ноги — чтобы не наступить на стекло, не загреметь пустой банкой, не привлечь внимание. Стив смотрел по сторонам — на окна, на крыши, на тёмные провалы дверей. Пистолет он держал перед собой — стволом вниз, как учили в инструкции. Город был мёртв. Но в этой смерти что-то жило. Что-то, что хотело их убить. К утру они нашли убежище. Подвал дома на окраине — не самого высокого, но с целой дверью и узким окном под потолком. Карен спустилась по ступеням первой — каменные, выщербленные, покрытые слоем пыли. Запах плесени и сырости ударил в нос. Стив задвинул засов — тяжёлый, ржавый, который вошёл в паз с глухим лязгом. Потом проверил все углы: пустые стеллажи, перевёрнутые ящики, старый матрас в углу, весь в пятнах, и больше ничего. Только пыль, паутина и тишина. Они сели на пол, прислонившись спинами к холодной стене. Карен вытащила из рюкзака воду, хлеб — то, что успела стащить со столовой. Хлеб был чёрствым, вода пахла пластиком. Но это было лучше, чем ничего. — Мы сделали это, — сказала она тихо. Голос прозвучал чужо, как будто говорил кто-то другой. Стив отпил воды, вытер рот тыльной стороной ладони. Его лицо в тусклом свете, пробивавшемся из окна, было бледным, осунувшимся. Глаза ввалились — за ночь он постарел на десять лет. — Не совсем, — ответил он. — Мы только сбежали. Теперь нужно выжить. Он взял её за руку. Пальцы были холодными — как и у неё. Грязными, в цементной пыли и въевшейся копоти. Карен не убрала руку. — Спасибо, — сказала она. — Что не бросил меня. Стив посмотрел на неё. В его глазах, в полумраке подвала, горело что-то, чему она не решалась дать имя. Что-то тёплое и сильное, что держало их вместе все эти годы. — Никогда не брошу, — ответил он. Где-то наверху, в мёртвом городе, завыл Кранк. Тоскливо. Нечеловечески. Карен закрыла глаза. Они были на свободе. Но свобода оказалась холодной, голодной и полной теней, которые хотели их сожрать. Она сжала медальон. Выбираться из ПОРОКА было страшно. Жить в мире, который они создали, — страшнее. Она открыла глаза и посмотрела на Стива. Он уже не смотрел на неё — он смотрел на дверь. На засов. На узкое окно под потолком, через которое пробивался серый, мутный свет нового дня. — Стив, — позвала она. Он повернулся. — Мы вернёмся за ними? — спросила она. — За Томасом? За Минхо? За Ньютом? За Чаком? За всеми, кто остался? Стив молчал долго. Так долго, что Карен услышала, как где-то в подвале капает вода — кап, кап, кап, — и как далеко-далеко, за стенами мёртвого города, завывает ветер. — Вернёмся, — сказал он наконец. — Но не сейчас. Сейчас мы должны выжить сами. А потом — найдём способ освободить остальных. Он сжал её руку. — Обещаю. Карен кивнула. Она верила ему. Всегда верила. Она закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, без сновидений сон — первый сон на свободе. Томас узнал о побеге за завтраком. Он сидел на своём обычном месте — в углу столовой, спиной к стене, лицом ко всем входам. Каша перед ним остыла. Томас не ел. Он смотрел на пустые места за дальним столом — там, где всегда сидели Карен и Стив. Рядом со Стивом обычно сидел Чак, сейчас он прижимался к пустому стулу, сжимая в кулаке край футболки и глядя в одну точку. Чак выглядел потерянным — как щенок, которого бросили на трассе. Томас отвернулся. Не мог на это смотреть. Дверь столовой открылась с обычным гидравлическим шипением, но вошёл надзиратель не в обычное время. Не тот, который проводил перекличку, — другой. Высокий, с бритой головой и родинкой над левой бровью, тот самый, который никогда не моргал. Он был бледнее обычного. Его лицо, всегда бесстрастное, сегодня казалось вытянутым — как будто он не спал всю ночь. И его голос, всегда ровный как у диктора довоенных новостей, чуть дрожал. Томас заметил это сразу. Он замечал всё. — Сегодня ночью двое кандидатов покинули комплекс, — сказал надзиратель. Его голос разнёсся по столовой — не громко, но так, что услышал каждый. — А-8 и А-17 из группы B-7. Процедура поиска и возвращения инициирована. Тишина. Сначала — абсолютная, ватная, такая, в которой слышно, как капает вода на кухне и как кто-то из младших девочек за соседним столом перестал дышать. А потом — гул. Голоса детей, которые перешёптывались, оглядывались, искали глазами пустые места за столами. Кто-то испуганно смотрел на надзирателей — не последует ли наказание всем. Кто-то — с плохо скрываемой завистью. Один мальчик из младшей группы — Томас не помнил его имени — сжал кулак и прошептал: «Молодцы». Томас не слышал ни слова. Перед глазами всё поплыло. Карен. Стив. Вместе. Они сбежали. Вместе. Она не сказала ему ни слова. Она смотрела на него вчера, смотрела этими своими глазами — серыми, глубокими, в которых он тонул каждый раз, — и солгала. Он вспомнил её лицо. Как она покачала головой. Как её губы дрогнули, когда она сказала: «Прости. Я не могу». Как она ушла, не обернувшись. Он думал, что ей больно. Думал, что она тоже что-то чувствует. А она просто готовилась к побегу. Рядом зашевелилась Тереза. Она сидела слева от него, как всегда — слишком близко, слишком собственнически. Её бедро почти касалось его бедра. Её рука лежала на столе в сантиметре от его локтя. Томас чувствовал её запах — дешёвый шампунь, которым мыли всех, и что-то ещё, своё, резкое, как у кошки, которая метит территорию. — Томас, — сказала она тихо, почти ласково. Её голос был мягким, но в нём слышалось что-то другое — удовлетворение? — Мне жаль. Он не ответил. Смотрел на тарелку с кашей, которая остывала, покрываясь серой плёнкой. Комки затвердели, края засохли. Томас не чувствовал голода. Он вообще ничего не чувствовал, кроме пустоты — холодной, тягучей, которая разливалась откуда-то из груди и заполняла всё тело. — Она тебя использовала, — продолжала Тереза. Её пальцы коснулись его локтя — лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Выведывала информацию. Стив её подговорил, я уверена. Они давно это планировали. Ты видел, как они смотрели друг на друга? Как шептались в углах? Это не случайно. Томас медленно повернул голову. Посмотрел на Терезу — на её тёмные волосы, заплетённые в тугую косу до пояса, на её внимательные, холодные глаза, которые всегда просчитывали всё на два шага вперёд. На её губы, чуть поджатые, — она ждала его реакции. — Откуда ты знаешь? — спросил он. Голос прозвучал чужим — хриплым, как будто он не пил воду несколько дней, как будто горло сжала невидимая рука. Тереза отвела взгляд. На секунду — и снова вернула его. Этот жест был почти незаметным, но Томас увидел. Он видел всё. — Я догадывалась, — сказала она. Голос её был ровным, но в нём появилась едва уловимая фальшь. — Она слишком часто пропадала по ночам. Слишком много знала о вентиляции. О карте. О расписании надзирателей. Я не раз видела, как она выходит из женского туалета с красными глазами. Думаешь, она плакала из-за тебя? Нет. Она боялась, что ты всё испортишь. Тереза помолчала, а потом добавила, почти нежно — так нежно, что Томаса передёрнуло: — Она не стоила тебя, Томас. Никогда не стоила. Он знал, что она лжёт. Не о побеге — о том, что догадывалась. Тереза была умнее. Если бы она знала — остановила бы. Или помогла. Тереза не умела сидеть сложа руки. Она была из тех, кто управляет, кто дергает за ниточки, кто знает всё раньше всех. Но сейчас ей было выгодно выглядеть проницательной. Выгодно показать, что Карен — предательница, а она — единственная, кто остался с ним. — Оставь меня, — сказал Томас. — Томас… — Я сказал — оставь. — Голос его сорвался на рык — глухой, звериный. Томас сам не узнал своего голоса. Тереза убрала руку. Её лицо на мгновение исказилось — обидой, злостью, чем-то ещё, чего Томас не хотел разбирать. Она сжала челюсть — желваки заходили под кожей. Но она послушалась. Встала и ушла, не оглядываясь. Коса била её по спине при каждом шаге. После завтрака Томас отпросился в туалет. Надзиратель посмотрел на него с подозрением — Томас никогда не просился в туалет. Но кивнул. — Две минуты. Томас зашёл в кабинку, закрыл дверь, прислонился спиной к холодной стене и сполз на пол. Он сидел на кафеле — холодном, грязном, пахнущем хлоркой и мочой, — обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на стене. Над головой гудела вентиляция — тот самый гул, который он ненавидел все эти годы. Сейчас он казался насмешкой. Там, в вентиляции, Карен и Стив ползали каждую ночь. Она касалась этих же труб. Дышала этим же пыльным воздухом. А теперь её здесь нет. Он прокручивал в голове вчерашний вечер. Снова и снова. Как ждал её у поворота — знал, что она пойдёт с ужина именно в это время, именно этим коридором. Он изучил её маршруты за семь лет. Как вышел из тени. Как взял её за локоть — почувствовал тепло её кожи, биение пульса под пальцами. Как сказал: «Ты мне нравишься, Карен. Сильно». Зачем? Зачем он вообще открыл рот? Если бы промолчал, если бы отступил в тень и дал ей пройти — может быть, она взяла бы его с собой. Может быть, они бежали бы втроём. Он, она и Стив. Трио. Команда. Он бы не мешал им. Он бы помогал. Он был лучшим бегуном, лучшим бойцом, лучшим стратегом. Он мог бы пригодиться. Но она покачала головой. «Ты мне нравишься, Томас. Очень». Солгала? Или сказала правду, но всё равно ушла? Томас не знал. Не мог понять. И это сводило с ума хуже любого теста ПОРОКА, любой задачи на логику, любого лабиринта. Он вспомнил, как она рисовала карту в убежище — склонив голову набок, закусив нижнюю губу, поправляя волосы, которые вечно лезли в глаза. Её пальцы, тонкие, с обкусанными ногтями, уверенно вели линию. Её лоб, чуть нахмуренный — она сосредотачивалась. Её глаза, серые, с тёмными кругами снизу — она не спала ночами. Как и он. Вспомнил, как она спорила с Эйвери, не боясь наказания. Как её голос звенел — не от страха, от уверенности. Как она стояла перед доской, доказывая свою правоту, и даже Смотритель замолкал, потому что не мог найти контраргументов. Вспомнил, как она улыбалась Стиву — той улыбкой, которую никогда не дарила ему. Открытой, тёплой, с морщинками в уголках глаз. Томас видел эту улыбку сотни раз из своего угла — и каждый раз что-то сжималось у него в груди. Он любил её. Наверное, с того самого дня, как впервые увидел их убежище — пыльную смотровую над Лабиринтом, где они со Стивом сидели плечом к плечу, как будто всегда были вдвоём, как будто между ними не было ни сантиметра пустоты. Он тогда позавидовал. Не Стиву. Не Карен. Их связи. Той лёгкости, с которой они понимали друг друга без слов. Стив протягивал ей хлеб, и она брала. Она смотрела на него, и он кивал. Всё. Без объяснений. Он хотел быть частью этого. Хотел, чтобы на него тоже смотрели так — с доверием, без защиты. Но Карен не пустила. Держала на расстоянии. Позволяла приходить в убежище, сидеть в углу, смотреть. Но никогда — ближе. Никогда — касаться. А теперь она ушла. Навсегда. Томас ударил кулаком по стене. Боль обожгла костяшки — он не почувствовал. Только глухую, давящую тяжесть в груди, от которой некуда было деться, которая не проходила ни через крик, ни через слёзы, ни через удар. Она была внутри, как камень, как осколок, который нельзя вытащить, потому что он врос в плоть. Он сидел на полу, уставившись в стену, и не двигался. Надзиратель заглянул через минуту, увидел его, нахмурился. — Томас. Выходи. Томас встал. Вышел. Пошёл на урок, как робот, как марионетка. Ноги двигались сами. Глаза смотрели вперёд, но не видели. Вечером Тереза пришла к нему в комнату. Он не звал её. Она просто вошла — как имела на это право, потому что надзиратели никогда не задавали вопросов, когда видели её у его двери. И, наверное, она имела на это право. Они были партнёрами. ПОРОК свёл их вместе ещё в детстве, когда они оба были новенькими. Их тестировали в одной группе, сажали за один стол, заставляли решать задачи в паре. Тереза всегда была рядом. Слишком рядом. — Ты не ел, — сказала она, ставя на тумбочку тарелку с хлебом и стакан компота. — Надзиратели заметят. Нельзя привлекать внимание. Томас сидел на кровати, глядя в стену. Лампы дневного света мигали — где-то в системе был сбой. ПОРОК, такой идеальный, давал трещины. Как и его сердце. — Мне всё равно, — ответил он, не оборачиваясь. Тереза села рядом. Осторожно, будто боялась спугнуть зверя. Пружины кровати скрипнули под её весом. Её рука легла на его плечо — тёплая, сухая, с идеальным маникюром. Карен никогда не делала маникюр. Её ногти были обкусаны, под ними всегда была грязь — от лазания по вентиляции. — Я знаю, что ты чувствуешь, — сказала Тереза. Её голос был мягким, почти ласковым. — Ты думаешь, она была особенной. Но она такая же, как все. Слабая. Эгоистичная. Она выбрала Стива, потому что он был удобным. Всегда рядом. Всегда готовый ползать за ней на задних лапах. — Замолчи, — глухо сказал Томас. — А ты думал, она выбрала бы тебя? — Тереза не замолчала. Наоборот, её голос стал жёстче — в нём появились нотки металла. — Ты — лучший, Томас. Ты нужен ПОРОКУ. Ты нужен Лабиринту. А ей нужна была свобода. И Стив дал ей эту свободу. А ты? Что ты мог ей предложить? Тесты? Бесконечные коридоры? Тёмные комнаты, где детей превращают в овощи? Томас резко повернулся. Схватил её за запястье — сильнее, чем собирался. Кости хрустнули под его пальцами. Тереза вздрогнула, но не отшатнулась. Её лицо осталось спокойным — только в глазах мелькнуло что-то, похожее на торжество. — Ты ничего не знаешь о том, что я мог ей предложить, — прорычал он. — А ты — о том, что она на самом деле чувствовала к тебе, — ответила Тереза спокойно, не пытаясь освободиться. Её пульс бился под его пальцами — ровно, спокойно, как будто её сердце не боялось ничего. — Она не любила тебя, Томас. Ты ей нравился — да. Как интересный эксперимент. Как загадка, которую нельзя разгадать. Как трофей, который она не могла получить, потому что мешал Стив. Но любить — это другое. Она любила Стива. Всегда. Томас отпустил её. Отшатнулся, будто обжёгся. Откинулся на спинку кровати, вжался в стену. — Зачем ты это говоришь? — Чтобы ты наконец открыл глаза. — Тереза потёрла покрасневшее запястье — на коже отпечатались следы его пальцев. Но её голос не дрогнул. — Она ушла. Её нет. И не будет. А я здесь. Я всегда была здесь. Она наклонилась ближе — так близко, что Томас почувствовал её дыхание. Тёплое, с горьковатым запахом лекарств, которые она принимала каждый вечер. Какие-то таблетки, о которых она никогда не говорила. — Я не брошу тебя, Томас, — прошептала она. — Никогда. В отличие от неё. Он смотрел на неё. На тёмные глаза, в которых горела решимость. На тугую косу, лежавшую на плече. На губы, чуть приоткрытые, будто она ждала поцелуя — или ответа. Он знал: Тереза любит его. По-своему. Ревниво. Собственнически. Она готова была разорвать любого, кто встанет между ними, — и она почти разорвала. Но он не любил её. Никогда не любил. — Уйди, — сказал он тихо. Голос его был пустым — как коридоры комплекса ночью. Тереза замерла. Её лицо на секунду потеряло маску спокойствия — стала видна боль. Острая, глубокая, которую она прятала годами за холодом и расчётом. Её губы дрогнули — впервые Томас видел, чтобы губы Терезы дрожали. — Томас… — Уйди, Тереза. Пожалуйста. Она встала. Медленно, будто надеялась, что он передумает — схватит за руку, позовёт обратно, скажет, что пошутил. Но Томас отвернулся к стене. Он смотрел на серый бетон, на трещину, идущую от пола до потолка, и думал, что эта трещина похожа на ту, что разверзлась у него внутри. В дверях Тереза обернулась. Её коса качнулась, ударила по косяку. — Она не вернётся, — сказала Тереза. Голос её был твёрдым, но в нём слышалась горечь, которую она не могла скрыть. — Никогда. И ты это знаешь. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Томас остался один. Он сидел в темноте, сжимая в кулаке край простыни, и думал о Карен. О том, как она смотрела на него вчера — с болью, которую он не понял. О том, как покачала головой — медленно, будто вытаскивала иглу из раны. О том, как её губы дрогнули, когда она сказала «прости». Он думал о том, как она держала медальон — всегда, везде, даже во сне. Как она рисовала карту — склонив голову, закусив губу, поправляя волосы. Как она спорила с Эйвери — и её голос звенел, как колокол. Он думал о том, как сбежала со Стивом — с мальчиком, который был её тенью все эти годы. Который держал её за руку, когда ей было страшно. Который лез в вентиляцию первым, подставляя спину. Который любил её молча, терпеливо, не требуя ничего взамен. Он не ненавидел её. Не мог. Любовь не превращается в ненависть за один день. Может, никогда не превращается. Она просто… остаётся. Но становится другой — тяжёлой, как камень на шее. Тёплой, как пепел, в котором уже не разжечь огонь. Он просто потерял её. Потерял, даже не успев обрести. Томас лёг на кровать, уставившись в потолок. Лампы дневного света мигали — тускло, ритмично. Вентиляция гудела — как всегда. Он закрыл глаза и представил, что она всё ещё здесь. Что сидит в убежище, склонившись над картой Лабиринта, поправляет волосы и улыбается Стиву. А он стоит за стеклом, наблюдает и не решается войти. «Ты мне нравишься, Томас. Очень». Зачем она это сказала? Зачем, если всё равно ушла? Томас не спал всю ночь. Он лежал с открытыми глазами, сжимая в кулаке простыню, и слушал, как за стеной кто-то плачет — тихо, скуляще, как зверёк в клетке. Может быть, Чак. Может быть, кто-то другой. А наутро пошёл на уроки, как будто ничего не случилось. Как будто внутри него не было дыры, в которую проваливалось всё — надежда, вера, желание быть лучшим. Он сел на своё место — в углу, спиной к стене — и посмотрел на пустые стулья за дальним столом. Он больше не хотел быть лучшим. Он хотел быть с ней. Но её не было. И Тереза была права: она никогда не вернётся. Томас сжал челюсти, расправил плечи и достал планшет. Впереди был тест на пространственное мышление. Он решит его быстрее всех. Как всегда. Но когда Эйвери объявил результаты, Томас не почувствовал ничего. Только пустоту. Потому что лучшим быть — не значит быть счастливым. А счастлив он был только тогда, когда Карен смотрела на него. Даже если она смотрела с болью. Он убрал планшет в стол и вышел из класса, не оглядываясь. В коридоре его ждали Минхо и Ньют. Они ничего не сказали — просто пошли рядом. Трое. Как всегда. Только теперь их было трое, а не пятеро. — Сегодня ночью идём в убежище? — спросил Ньют тихо. — Да, — ответил Томас. — Нужно закончить карту. Ради них. Минхо кивнул. Ньют положил руку ему на плечо — мягко, по-дружески. — Ради них, — повторил он. Они пошли по коридору. Томас смотрел прямо перед собой. В груди было пусто. Но где-то глубоко, на самом дне, тлела искра. Не надежда. Не любовь. Злость. На ПОРОК. На Эйвери. На Аву Пейдж. На Терезу. На себя. Он не знал, что с ней делать. Но знал, что она не даст ему умереть. И, может быть, когда-нибудь — когда он выберется из Лабиринта, когда разрушит ПОРОК, когда найдёт ответы — он найдёт и её. Или не найдёт. Но пока он жив — он будет идти. Томас шагнул в вентиляцию первым. Как учил его Стив. И полез в темноту.