The Cure Within

Новость пришла утром, во время завтрака. Карен сидела на своём обычном месте — в углу столовой, спиной к стене, так, чтобы видеть все входы. Стив был слева — он всегда сидел слева, закрывая её от прохода. Перед ними стояли пластиковые подносы с серой кашей, куском хлеба и стаканом кисло-сладкого «витаминного напитка». Карен уже поднесла ложку ко рту, когда дверь столовой с шипением открылась. Вошёл надзиратель. Не тот, который обычно проводил перекличку — другой. Высокий, со светлыми короткими волосами и какой-то странной улыбкой. Он не крикнул. Не стукнул по столу. Просто встал у дверей, сложил руки за спиной и заговорил — ровным, будничным голосом, каким сообщают о погоде или расписании уроков. — Группа D-4 завершила подготовку. Сегодня ночью кандидаты будут перемещены в Лабиринт. Перед отправкой — стандартная процедура очистки памяти. В столовой стало тихо. Так тихо, что Карен услышала, как капает вода из крана на кухне — кап, кап, кап — и как кто-то из младших девочек за её спиной всхлипнул, но сразу зажал рот рукой. Карен замерла с ложкой у рта. Каша — серая, комковатая — повисла на металле, не падая. Она смотрела на надзирателя, но не видела его. Перед глазами стояли другие лица. Группа D-4. Это были подростки на два года старше их. Карен видела их иногда в коридорах — серьёзные, молчаливые, с пустыми глазами, которые смотрели сквозь стены. Они не разговаривали с младшими. Они вообще почти ни с кем не разговаривали. Карен думала, что они просто устали. Или их сломали. Теперь она знала правду. Их отправляли. В Лабиринт. Им сотрут память. Она переглянулась со Стивом. Он сидел белый как мел — даже веснушки, которые обычно горели на его лице золотыми искрами, сегодня казались бледными, почти незаметными. Его ложка застыла в воздухе. Глаза расширены. — Очистка памяти, — прошептал он так тихо, что только Карен услышала. Губы его дрожали. — Они забудут всё. Кто они. Откуда пришли. Зачем здесь. Карен не ответила. Она смотрела на тарелку с кашей, но перед глазами стояло другое — лица тех подростков. Через несколько часов они проснутся в движущихся стенах, не помня даже собственных имён. Не помня, откуда пришли. Не помня, любил ли их кто-то. Не помня, любили ли они сами. Она машинально сжала медальон под футболкой — маленький золотистый кругляш, нагретый её телом. Единственное, что осталось от прошлой жизни. От мамы. От всего, что было до. — Стандартная процедура, — повторила она одними губами. Слова были горькими, как таблетки, которые давали в медотсеке. — Они говорят об этом так, будто это чистка зубов. Стив не ответил. Он смотрел в одну точку на стене, и Карен видела, как работает его мозг — быстро, лихорадочно, просчитывая варианты, которые она ещё не успела обдумать. Весь день они просидели на уроках как зомби. На математике Карен не могла сосредоточиться. Эйвери писал на доске уравнения, которые она обычно решала за минуты, но сегодня цифры расплывались, буквы менялись местами, а в голове стучало: «Очистка памяти. Очистка памяти». Она смотрела на спину Терезы впереди — тёмная коса, прямая спина — и думала: знает ли она? Знает ли Томас? Или им сказали то же самое, и они сидят сейчас в другой комнате, такие же белые, как мел? На физподготовке она бежала по кругу, но не чувствовала ног. Брут орал что-то про скорость и выносливость, но его голос доносился будто из-под воды. Карен смотрела на резиновый пол, на свои кеды — уже не белые с красными полосками, а серые, стоптанные, — и вспоминала операционную. Белую комнату. Детей на столах. Доктора с длинной сверкающей спицей, которую он вонзил в затылок девушке. Что, если та спица была инструментом стирания? Что, если они смотрели на то, как у человека крадут всё, что делает его человеком? Память. Имена. Лица близких. Карен споткнулась, но удержалась на ногах. Стив, бежавший справа, поддержал её за локоть — крепко, на секунду. — Держись, — прошептал он. — Ещё немного. Она не знала, что он имел в виду — немного до конца урока или немного до конца их жизни здесь. Но она кивнула. После ужина — каша, хлеб, стакан компота, который дети называли «коричневая вода» — Стив поймал её за руку в коридоре. Сильнее, чем обычно. Пальцы впились в запястье так, что Карен почувствовала, как забился пульс под его ладонью — её пульс, учащённый, как у загнанного зверька. — Нам нужно поговорить, — сказал он. Голос был низким, почти неслышным, но в нём было что-то, чего Карен не слышала раньше. Решимость. Холодная, взрослая решимость. — В убежище. Сейчас. Они пробрались туда в обход двух камер. Карен заметила, что Стив постоянно оглядывается — через плечо, вперёд, вверх, на потолок. Его движения были резкими, нервными. Он не просто оглядывался — он сканировал пространство, как делал это перед тестами, когда знал, что задача будет сложной. Он был напуган. Но не так, как в детстве — когда падал с брусьев и зажимал кровь её платком, или когда они впервые нашли Белую комнату, и Стив дрожал в вентиляции, прижавшись к её плечу. Этот страх был другим. Взрослым. Холодным. Решительным. В убежище Стив закрыл за ней люк — задвинул решётку, проверил, не шатается ли, поправил тряпку, которая маскировала щели. Потом долго молчал, стоя к ней спиной. Она видела его плечи — напряжённые, подтянутые. Как струны. Как будто он держал на себе тяжесть, которую не мог сбросить. — Стив, ты меня пугаешь, — сказала Карен тихо. Она села на корточки, положила руки на колени. — Что случилось? Он резко развернулся. Глаза горели — не гневом, не отчаянием. Чем-то другим. Огнём, который она видела только раз — когда Томас сломал нос Бруту, и Стив рассказал ей об этом с восхищением, которое пытался скрыть. — Я не хочу в Лабиринт, Карен, — сказал он. Голос его был ровным, но Карен слышала, как дрожит каждая буква. — Я не хочу, чтобы они стёрли мне память. Я не хочу забыть… Он запнулся. — Не хочу забыть тебя. Сердце Карен пропустило удар. Потом ещё один. В груди стало тесно — как будто кто-то сжал её рёбра изнутри. — Стив… — Нет, послушай. — Он подошёл ближе. Оказалось, что он уже не тот мальчик, который влезал в вентиляцию следом за ней, поджав плечи, чтобы не застрять. Он вырос. Он был выше её теперь. И когда он взял её за плечи — пальцы дрожали, но хватка была крепкой, почти до боли — Карен почувствовала его силу. Не физическую. Другую. — Я знаю этот комплекс. Мы оба знаем. Каждый коридор, каждый люк, каждую смену караула. Мы можем выбраться. Не через Лабиринт — у них есть другие выходы. Он говорил быстро, торопливо, как будто боялся, что не успеет. — Грузовые. Я нашёл. Три дня назад, пока ты была на тесте. Туннель, который ведёт наружу. Он не охраняется. — Не охраняется? — переспросила Карен. В её голосе прозвучало недоверие. — Стив, комплекс охраняется везде. Каждая дверь, каждый люк, каждая решётка. Если есть туннель без охраны — значит, он ведёт в никуда. Или в ловушку. — Я проверил. — Стив отпустил её плечи, отошёл к окну. Свет упал на его лицо снизу, и Карен увидела тени под глазами — глубокие, синие. Он не спал несколько ночей. — Три ночи подряд я лазил в грузовой отсек. Там есть вентиляционная шахта, которая идёт вверх. Параллельно главной трубе, но с другой стороны. В документах, которые я нашёл, она помечена как «законсервирована». Давление в ней не контролируется. Камер нет. — Камер нет? — Карен не верила. Это звучало слишком хорошо. Слишком просто. В ПОРОКЕ не бывало просто. — Камер нет, — повторил Стив. Он повернулся к ней, и в его глазах она увидела ту же борьбу, что чувствовала сама. Страх и надежду, сплетённые в тугой узел. — Я проверил трижды. Пролез до самого конца. Там люк, закрытый снаружи на засов. Не на электронный замок — на обычный, ржавый. Я сдвинул его на миллиметр и… — Он сглотнул. — И почувствовал запах. — Какой запах? — Ветра, Карен. Настоящего ветра. Не из вентиляции. Сырой, холодный, с запахом земли и… — он запнулся, — и свободы. Повисла тишина. Гул Лабиринта внизу казался оглушительным. — Если нас поймают… — начала Карен. — Нас отправят в Лабиринт раньше срока. И сотрут память. — Стив закончил её мысль, как делал всегда. — Я знаю. Он сделал паузу. Карен видела, как его горло дёрнулось — он снова сглотнул. Потом шагнул к ней и взял за руки. Ладони у него были сухими, горячими, чуть шершавыми от мозолей. — Но если мы останемся — они сделают это в любом случае. Карен, я не хочу проснуться однажды и не помнить твоего лица. Не помнить, как мы ползали в вентиляции. Как ты смеялась, когда я упал с брусьев — хотя ты потом перевязала мне коленку. Как мы вместе рисовали карту, когда кончились чернила, и ты писала щепкой, макая её в сажу. Его голос дрогнул. Впервые за семь лет Карен увидела, как Стив пытается не заплакать — и не может. Слеза скатилась по его щеке, оставляя влажный след на веснушках. — Я лучше умру, чем забуду тебя, — сказал он. Карен смотрела на него. На веснушчатое лицо, которое она знала лучше своего собственного — каждую родинку, каждый шрам, каждую морщинку, которую добавили эти семь лет. На мальчика, который держал её за руку, когда она плакала по маме в первую неделю. Который лез в вентиляцию первым, подставляя спину, чтобы если что — ударить на себя. Который отдавал ей половину своего хлеба, когда она была голоднее. Который любил её. Молча. Терпеливо. Все эти годы. — Когда? — спросила она. Стив выдохнул — так шумно и глубоко, будто не дышал всё это время. Из груди его вырвался звук — не то смех, не то всхлип. — Завтра. После отбоя. — Он вытер лицо рукавом — резко, по-мальчишески. — Я приготовил кое-что. Еду — спрятал на складе, когда никто не видел. Воду — в старых бутылках из-под витаминного напитка. Карту — не ту, что мы рисовали, а настоящую, с грузовыми путями. Мы пойдём через грузовой отсек, там есть люк на первый этаж, а оттуда — в туннель. Я прошёл весь путь, Карен. Я знаю каждый поворот. — Ты прошёл? — она не поверила своим ушам. — Ты ходил туда один? Без меня? — Ты была на тесте. — Стив виновато опустил голову. — Я не хотел тебя рисковать. Если бы меня поймали — мне одному было бы легче. А если бы мы пошли вместе… Он не договорил. Карен поняла. Если бы их поймали вместе — они потеряли бы всё. А так, если бы Стива схватили, Карен могла бы продолжать. Могла бы искать другой путь. Могла бы выжить. — Дурак, — сказала она. В голосе её не было злости. Было что-то другое — боль пополам с любовью. — Ты всегда такой. Левее первым. В люк первым. На удар — первым. А я? Я что, по-твоему, хрупкая? — Ты — самая сильная из всех, кого я знаю, — ответил Стив. — Поэтому я и хочу, чтобы ты была рядом. Не за спиной. Рядом. Он взял её за руку — снова. Переплёл пальцы. — Мы пойдём вместе. Или не пойдём вообще. Карен молчала. Она слушала, как гудит Лабиринт внизу. Как где-то далеко, этажами ниже, движутся механизмы — те самые, которые готовили группу D-4 к отправке. И думала. О Томасе, который смотрел на неё так, что у неё перехватывало дыхание. О Терезе, которая ненавидела её за этот взгляд. О Минхо и Ньюте, которые принесли схему финальной стадии. О Чаке, который останется здесь, если они уйдут. — А остальные? — спросила Карен. — Томас? Минхо? Ньют? Стив помрачнел. Его лицо, освещённое снизу, стало жёстче, старше. — Я им не говорил. И не скажу. Чем меньше людей знают, тем меньше шансов, что нас сдадут. — Ты им не доверяешь? — Томасу? — Стив криво усмехнулся. — Томас хочет остаться и искать лекарство. Он думает, что это спасёт всех. — Он посмотрел на неё, и в его глазах она увидела горечь. — А я хочу жить. Не по их правилам. И помнить. Всё. Особенно тебя. Он замолчал. Потом добавил — тихо, почти неслышно: — Томас не оставит Лабиринт. Даже ради тебя. А я — оставлю. Ради тебя. Карен почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Нежность? Боль? Страх? Она не знала. Она знала только одно: Стив стоит перед ней, бледный, уставший, с глазами, полными слёз и огня одновременно. И он предлагает ей побег. Не из Лабиринта — из всего этого кошмара. — Я согласна, — сказала она. Голос её не дрожал. — Мы бежим. Вместе. Стив обнял её. Резко, порывисто, как будто боялся, что она передумает, если не сделает это сейчас. Он прижал её к себе так крепко, что она почувствовала каждый стук его сердца — быстрый, громкий. Он прижался щекой к её волосам, вдохнул — глубоко, шумно — и прошептал: — Спасибо. Я бы не смог без тебя. Карен закрыла глаза. В темноте под веками она видела два лица: Стива — родное, как собственная рука, и Томаса — загадочное, манящее, как огонь в ночи. Она не знала, правильный ли выбор сделала. Но она знала одно: завтра ночью они попытаются сбежать. И если они поймают её — она забудет всё. Томаса. Стива. Маму. Море, которого не было. Но пока она помнила — она будет бороться. Она уткнулась носом в плечо Стива и прошептала ему в футболку: — Мы выберемся. Я обещаю. Он не ответил. Только сжал её крепче. На следующий день Тереза подошла к ней после урока памяти. Карен сидела за столом, складывая в карман огрызок карандаша — она всегда забирала его с собой, даже когда надзиратели проверяли парты. Урок был тяжёлым: Эйвери заставил их запоминать ряды чисел, потом воспроизводить их в обратном порядке, пока в голове не загудело, а перед глазами не поплыли зелёные полосы. Карен потёрла виски — там, где начинала ныть привычная мигрень. Она не слышала, как Тереза подошла. Та просто возникла рядом — беззвучно, как тень. Карен почувствовала её присутствие за секунду до того, как та заговорила — холодок, пробежавший по позвоночнику, запах дешёвого шампуня, которым мыли всех девочек, и что-то ещё. Металл. Или кровь. — Нам нужно поговорить, — сказала Тереза. Голос был спокойным, ледяным. Как у Авы Пейдж. Карен ненавидела этот голос. В нём не было ничего человеческого — только расчёт, только контроль, только холодное, как лёд, превосходство. Карен подняла голову. Тереза за эти годы вытянулась — выше Карен на полголовы, худая, жилистая, с острыми ключицами, выступающими из-под ворота футболки. Её тёмные волосы были всё так же стянуты в тугую косу — так туго, что кожа на лбу была натянута, а уголки глаз чуть подняты. Она смотрела сверху вниз, и в её серых глазах не было ничего, кроме холода и расчёта. — О Томасе? — устало спросила Карен. Она чувствовала себя выжатой — урок вытянул все силы, а разговор с Терезой обещал быть как минимум неприятным. — О Томасе, — подтвердила Тереза. Она опёрлась рукой о стол Карен — прямо на её тетрадь, так, что пальцы с идеально чистыми, обкусанными ногтями заслонили чернила. — Слушай сюда, и слушай внимательно, потому что во второй раз я повторять не буду. Она наклонилась ближе. Карен почувствовала её дыхание — кисловатое, как от голода или от постоянного напряжения. — Он — мой. Не «он мне нравится». Не «я его люблю». Мой. — Он был моим ещё до того, как ты вообще появилась со своим медальоном и мамиными платочками. Я не знаю, что он нашёл в тебе — может, жалость? Может, ты ему напоминаешь кого-то, кого он потерял? — Тереза криво усмехнулась. — Но это пройдёт. А я останусь. Я всегда остаюсь. Карен смотрела на неё, стараясь не отводить взгляд. Внутри всё клокотало — от усталости, от злости, от желания встать и уйти. Но она заставила себя сидеть спокойно. — Тереза, я не претендую на Томаса. Он сам делает свой выбор. Если он смотрит на меня — это не моя вина. Тереза резко выпрямилась. Её ноздри раздулись — Карен увидела, как побелели крылья носа. — Не твоя вина? — переспросила она. Голос её стал ниже, грубее — таким Карен никогда не слышала. — Ты что, думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? Как ты «случайно» оказываешься рядом? Как ты строишь из себя недотрогу, а сама таешь, когда он на тебя глянет? — Я не… — Заткнись, — оборвала её Тереза. Грубо. Жёстко. По-взрослому. — Я не закончила. Она шагнула ближе — так близко, что Карен почувствовала запах её пота, смешанный с тем же дешёвым шампунем. Тереза была выше, и она пользовалась этим — нависала, давила, заставляя чувствовать себя маленькой и слабой. — Ты даже не представляешь, с кем связываешься, Карен. — Её голос стал тише, но от этого только страшнее. — Я знаю о тебе вещи, которые ты сама о себе не знаешь. Сколько раз ты просыпалась ночью с криком? Сколько раз ты плакала в подушку, когда думала, что никто не слышит? Карен похолодела. — ПОРОК следит за всеми, — продолжала Тереза, и в её глазах мелькнуло что-то опасное. Жестокое. — И я — часть ПОРОКА. Может быть, бóльшая часть, чем ты думаешь. У меня есть доступ к данным, которых нет у тебя. Я знаю, когда ты врёшь. Я знаю, куда ты ходишь по ночам. Я знаю про ваше убежище. Карен почувствовала, как сердце ухнуло вниз. — Если ты хоть слово скажешь… — Что? — перебила Тереза. — Что ты сделаешь? Пожалуешься Эйвери? Аве Пейдж? — Она усмехнулась — холодно, без тени веселья, одними уголками губ. — Думаешь, они тебе поверят? Ты — никто, Карен. Просто ещё одна сирота с медальоном. А я — лучшая. Меня знают. Меня ценят. Меня уважают. — Боязнь тебя — это не уважение, Тереза. Она наклонилась так близко, что её губы почти касались уха Карен. — Держись подальше от Томаса, — прошептала она. Голос был тихим, но каждое слово вгрызалось в кожу. — Или пожалеешь. Я не угрожаю, Карен. Обещаю. Это хуже, чем угроза. Она выпрямилась, поправила косу — движение было механическим, отточенным, как у куклы. — Ты поняла? Карен смотрела на неё. В глазах Терезы не было ничего. Ни гнева, ни ревности, ни боли. Только холодная, расчётливая жестокость человека, который готов уничтожить любого, кто встанет на пути. — Поняла, — сказала Карен. Голос её не дрогнул. Тереза смотрела на неё ещё секунду — оценивающе, как смотрят на насекомое, решая, стоит ли его давить. Потом развернулась и ушла, не оглядываясь. Карен осталась сидеть, вцепившись пальцами в край стола. Костяшки побелели. В груди колотилось сердце, во рту пересохло. «Она знает про убежище». В коридоре её ждал Стив. Он стоял, прислонившись к стене, но, увидев её лицо, выпрямился — мгновенно, как пружина. Глаза его сузились. — Тереза? — догадался он, подходя ближе. Карен кивнула. Она чувствовала, как дрожат руки, и спрятала их в карманы, чтобы Стив не видел. — Она знает про убежище, — сказала она тихо. — Она сказала, что она — часть ПОРОКА. Больше, чем мы думаем. И что у неё есть доступ к данным. Стив нахмурился. Его лицо стало жёстче — она видела, как заходили желваки, как сжались челюсти. — Она блефует, — сказал он. — Не может быть, чтобы подростка допустили к секретным данным. Даже такую, как Тереза. — А если нет? — Карен подняла на него глаза. — Если она действительно связана с ПОРОКОМ? Если она — их глаза и уши среди нас? Стив молчал. Потом взял её за руку — открыто, при всех. Надзиратель на другом конце коридора мельком глянул в их сторону, но ничего не сказал. Даже они не могли запретить детям держаться за руки. Пока что. — Тогда нам тем более нельзя медлить, — сказал Стив. Голос его был твёрдым, как сталь. — Сегодня ночью мы уходим. И пусть она остаётся со своим ПОРОКОМ и своим Томасом. Нас это не касается. Он сжал её пальцы — сильно, почти до боли. Карен почувствовала, как тепло его ладони разливается по руке, прогоняя холод, который оставила Тереза. — Мы будем помнить, — сказал Стив. — Всё. Друг друга. Мам. Море, на которое ты хотела поехать. Жёлтый цветок на маминой кофте. Запах мёда. Всё, что нас сделало людьми. И никто у нас этого не отнимет. Он говорил тихо, но каждое слово было как клятва. Карен посмотрела на него. На веснушки, которые за эти семь лет не исчезли, а только разбежались по лицу гуще. На шрам на подбородке — он упал с брусьев, и она сама зашивала ему рану ниткой из футболки, потому что в медотсек идти было нельзя. На глаза — усталые, красные от бессонницы, но живые. Настоящие. — Мы не забудем, — сказала она. — Ничего. Она сжала его пальцы в ответ. Сильно. Как тогда, семь лет назад, когда впервые взяла его за руку в коридоре. Стив ушёл готовиться к ночи. Карен шла в столовую на ужин, когда он появился из-за угла. Она заметила его за секунду до того — краем глаза уловила движение в мёртвой зоне камеры, там, где свет ламп дневного света не доставал до самого пола. Он стоял в тени, прислонившись плечом к бетонной стене, и ждал. Бесшумно, как всегда. Томас вообще двигался так, будто не касался пола — плавно, уверенно, хищно. Карен видела его на физподготовке сотни раз: он бежал быстрее всех, но при этом его шаги были почти неслышными. Даже когда он приземлялся после прыжка — приглушённый звук, не более. Она думала иногда: этому нельзя научиться. Это врождённое. Или то, что сделали с ним в лабораториях, когда он был маленьким. Когда Карен поравнялась с ним, Томас шагнул из тени. Она не вздрогнула — привыкла. Но сердё всё равно ёкнуло, предательски дёрнулось где-то в груди. Она чувствовала его присутствие за секунду до того, как он касался её — лёгкий холодок по позвоночнику, электричество в воздухе. Он взял её за локоть. Не грубо, но настойчиво. Пальцы сомкнулись вокруг её руки чуть выше запястья, и Карен почувствовала тепло его ладони через тонкую ткань футболки. Надзиратели на другом конце коридора — их было двое, у выхода в столовую — не заметили. Томас выбрал место с умом: камера слева была в мёртвой зоне, камера справа — повёрнута к двери. — Подожди. Голос тихий, но не просящий. Требовательный. Как у человека, который привык, что его слушаются. Карен слышала этот голос сотни раз на уроках, когда Томас отвечал Эйвери, и тот не мог скрыть уважения. Сейчас в нём было что-то другое. Что-то, от чего по рукам побежали мурашки. Карен остановилась. Её тело напряглось — не от страха, от неожиданности. Она смотрела на его пальцы, обхватившие её локоть. Пальцы были длинными, с чистыми ногтями — Томас никогда не грыз ногти, как большинство детей в комплексе. И на среднем пальце был тонкий белый шрам — давний, лет пять как минимум. — Чего ты хочешь, Томас? — спросила она ровно. Голос не дрожал — она заставила его не дрожать. — Ужин скоро закончится, а мне не нужны лишние вопросы надзирателей. Он не отпустил её локоть. Наклонился ближе — так, что она почувствовала его дыхание на своей щеке. Тёплое, прерывистое, чуть учащённое. Карен поняла вдруг, что Томас, оказывается, умеет волноваться. Она никогда не видела его волнующимся. На тестах он был спокоен, как удав. Во время ссор с надзирателями — холоден, как лёд. Но сейчас его дыхание сбивалось, и она слышала это. — Мне плевать на ужин, — сказал он. — И на надзирателей. Карен, я должен тебе кое-что сказать. Сейчас. Потому что завтра может быть поздно. Карен насторожилась. В груди кольнуло — холодное, острое предчувствие. — Что значит «поздно»? — спросила она. Голос её сел на полтона ниже. Томас отпустил её локоть, но не отошёл. Вместо этого он провёл рукой по своим тёмным волосам — жест, которого Карен тоже никогда за ним не замечала. Волосы у него были густыми, непослушными, всегда чуть взлохмаченными, и когда он проводил по ним пальцами, они вставали дыбом и медленно опадали обратно. Он нервничал. По-настоящему. — Я видел, как ты смотришь на меня, — сказал он тихо. Глаза его — тёмные, почти чёрные в тусклом свете коридора — смотрели прямо на неё, не мигая. — И ты видела, как я смотрю на тебя. Хватит играть. — Я не играю, — ответила Карен. Щёки вспыхнули — она чувствовала, как к ним приливает кровь, как они становятся горячими, почти обжигающими. — Томас, сейчас не время и не место… — А когда время? — перебил он. Голос сорвался на шёпот, но в нём появилась сталь. Твёрдость, от которой Карен стало не по себе. — Когда нас отправят в Лабиринт? Когда сотрут нам память, и я проснусь, не помня даже твоего имени? — Он сделал паузу. — Нет. Я скажу сейчас. Он сделал шаг вперёд. Один шаг — и Карен почувствовала, как её спина коснулась стены. Бетон был холодным — таким холодным, что она вздрогнула. Томас нависал над ней — не угрожающе, а скорее… отчаянно. Она видела его лицо так близко, как никогда раньше. Тонкая полоска шрама на подбородке — откуда он? Она не знала. Лёгкая щетина — ему уже нужно было бриться, хотя надзиратели не давали бритв. Ресницы — длинные, тёмные, с лёгким изгибом. — Ты мне нравишься, Карен, — сказал он. Голос его был низким, почти хриплым. — Сильно. С того самого дня, как я впервые увидел твою карту Лабиринта. Не карту, которую нам дали на уроке. Настоящую. Ту, что вы срисовали со Стивом. Он замолчал на секунду, будто собирался с мыслями. Карен не дышала. Она слышала, как гудит вентиляция где-то над ними, как где-то далеко хлопнула дверь, как её собственное сердце колотится о рёбра. — Ты мыслишь не так, как все, — продолжил Томас. — Ты видишь то, чего не видят другие. И я не могу перестать о тебе думать. По ночам, когда все спят. На тестах, когда должен решать задачи. Я смотрю на тебя, и мне становится… спокойно. Карен замерла. Внутри всё перевернулось — тёплая, тягучая волна поднялась откуда-то из живота, растеклась по груди, ударила в горло, защипала в глазах. Ей нравился Томас. Наверное, она нравилась ему так же давно, как он ей, но никто из них не решался признаться. А теперь он стоял перед ней, такой серьёзный и уязвимый одновременно, и говорил то, что она боялась себе признать. Она смотрела на его руки — одна висела вдоль тела, пальцы чуть сжаты, вторая всё ещё лежала на стене рядом с её плечом. Костяшки побелели. Он опирался на стену, будто боялся упасть. — Ты умная, — сказал Томас. — Сильная. Ты не боишься спорить с Эйвери. Ты не боишься Терезы. — Он усмехнулся краешком губ — криво, почти болезненно. — А я боюсь. Её. Но не тебя. — Томас… — начала Карен, но он не дал ей закончить. — Я знаю, что Стив — твой лучший друг, — сказал он быстро, будто боялся, что если остановится — не сможет продолжать. — Я знаю, что он чувствует к тебе. Я видел, как он на тебя смотрит. Как он садится с краю, чтобы закрыть тебя от прохода. Как он отдаёт тебе свой хлеб, когда ты голоднее обычного. Как он лезет в вентиляцию первым, чтобы проверить, безопасно ли. Он замолчал на секунду. Карен увидела, как его челюсть сжалась — желваки заходили под кожей. — И я не хочу вставать между вами. — Голос его дрогнул — впервые за всё время. — Но я хочу, чтобы ты знала. Чтобы ты не сомневалась. Рядом с тобой я чувствую себя… живым. Не как испытуемый. Не как номер. Как человек. Он протянул руку и осторожно коснулся её щеки. Карен не отшатнулась. Пальцы у Томаса были тёплыми, чуть шершавыми — от постоянных тренировок на турниках, от канатов, от бесконечных отжиманий. Она чувствовала каждую мозоль, каждую царапину на его коже. Он провёл большим пальцем по её скуле — едва заметное движение, почти невесомое. Карен закрыла глаза на секунду. Открыла. — Ты не обязана отвечать сейчас, — сказал он. Голос его стал тише — таким она его никогда не слышала. Он звучал почти умоляюще. — Я просто хотел, чтобы ты знала. Чтобы запомнила. На случай, если завтра нас разлучат. Он стоял так близко, что Карен чувствовала его запах. Не дешёвый шампунь, которым мыли всех. Не пот и железо. Что-то другое. Своё. Карен смотрела на его губы — чуть приоткрытые, сухие, с трещинкой на нижней губе. Ей хотелось ответить. Сказать, что он ей тоже нравится. Что она думала о нём по ночам, когда не могла уснуть — не о Лабиринте, не о побеге, не о картах. О нём. О том, как он смотрит на неё на уроках, и у неё внутри всё переворачивается. О том, как она ловит себя на том, что ищет его взглядом в столовой, и когда находит — сердце колотится так, что, кажется, слышно на другом конце зала. Она открыла рот. И закрыла. Потому что ночью она уходила. Стив нашёл туннель — не охраняемый, не запертый, настоящий путь наружу. Они бежали. И если Томас узнает — он либо попытается их остановить, либо захочет пойти с ними. А это означало раскрыть план. Карен не могла рисковать. Не только своей свободой — свободой Стива. Свободой всех, кто надеялся когда-нибудь выбраться. И потом… она не была уверена, что чувствует. Томас был как пламя — яркий, согревающий, но опасный. Если подойти слишком близко — обожжёшься. Стив был как дом — тихий, надёжный, всегда рядом. С ним не нужно было бояться. С ним не нужно было ничего доказывать. И Карен не знала, кого из них она любит. И любит ли вообще. Она покачала головой. Один раз. Медленно. Словно вытаскивала иглу из раны. — Томас, я… — голос дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь. Ненавидела за то, что не может быть такой же сильной, как он. — Прости. Я не могу. Его рука упала с её щеки. Карен почувствовала, как холодный воздух коснулся места, где только что было тепло. Томас не отшатнулся — она видела, как он заставил себя замереть, не отступить, не сжаться. Но что-то в нём погасло. Как свечу задули. Его глаза потускнели, стали пустыми — такими, какими они были, когда он смотрел на других. Когда не было её рядом. — Почему? — спросил он тихо. Голос его был ровным — слишком ровным, как будто он выдавливал из себя каждое слово через силу. — Из-за Стива? Из-за Терезы? Она тебе угрожала? — Его глаза сузились. — Что она сказала? — Нет, — Карен покачала головой. — Не из-за них. — Тогда почему? Она смотрела в его глаза — тёмные, глубокие, в которых отражался тусклый свет коридора. И не могла сказать правду. Не могла сказать: «Я сбегаю. Я не могу тебя взять с собой — не потому что не хочу, а потому что боюсь. Боюсь, что ты выберешь Лабиринт. Боюсь, что я выберу тебя — и мы оба погибнем». — Ты мне нравишься, Томас, — сказала она. Голос её был твёрже, чем она чувствовала себя. — Очень. Но я не могу. — Почему? — повторил он. В его голосе появилась надежда — тонкая, хрупкая, как лёд на луже. И это было хуже всего. Хуже, чем если бы он разозлился. Хуже, чем если бы он ушёл молча. Карен не могла ответить. Сказать правду — значило поставить под угрозу побег. Солгать — значило разбить его сильнее, чем она уже разбила. Она выбрала третье — ничего не объяснять. — Просто нет, — прошептала она. — Извини. Она оттолкнулась от стены. Стена была холодной — она успела забыть, как сильно. Томас посторонился — медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Его рука, которая только что касалась её щеки, упала вдоль тела. Карен пошла прочь. Не побежала — не хотела показывать, как ей больно, как ноги дрожат, как в груди что-то разрывается на части. Но каждый шаг давался с трудом. Бетонный пол казался мягким, вязким, как болото. Спина горела от его взгляда. Карен знала: Томас смотрит ей вслед. Смотрит и ждёт, что она обернётся. Смотрит так, как смотрят на человека, который уходит навсегда. Она не обернулась. На углу коридора, перед дверью в столовую, она остановилась. Прижалась лбом к холодной стене — там, где камера не видела. Глаза защипало. Она не плакала — разучилась плакать семь лет назад. Но дышать стало трудно, как будто кто-то сжал её рёбра. — Прости, — прошептала она в бетон. — Прости меня. Она не знала, кому это говорит — Томасу, Стиву или себе. Но слова сами вырвались наружу. Она выпрямилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони — сухие глаза, только нос покраснел — и толкнула дверь в столовую. Стив уже сидел за их столом. Он поднял голову, когда она вошла — и по его лицу скользнула тень. Он понял. Он всегда понимал. — Что случилось? — спросил он, когда она села рядом. Голос его был тихим, но Карен слышала в нём напряжение. Она не ответила. Взяла ложку, зачерпнула кашу, поднесла ко рту. Каша была безвкусной — как всегда. — Карен. — Не сейчас, — сказала она. — Пожалуйста. Стив замолчал. Но под столом он нашёл её руку и сжал — крепко, тепло, утешающе. И Карен на секунду закрыла глаза и представила, что она — не здесь. Что она — там, где пахнет морем и мёдом. Что мама жива. Что Томас смотрит на неё, и ей не нужно отворачиваться. Но это была неправда. Она открыла глаза и посмотрела на кашу. Каша была серой. Всё было серым. Кроме взгляда, который она чувствовала на своей спине — с другой стороны столовой, от дальнего стола, где сидел Томас. Она не обернулась. Не могла. Сегодня ночью она бежит. И если ей суждено кого-то потерять — она потеряет их всех. Кроме Стива. Потому что Стив — это дом. А Томас — это огонь. А дома не горят. Дома — это то, куда возвращаются. Она сжала ложку так сильно, что металл впился в ладонь. Скоро. Скоро всё закончится. В комнату Карен влетела, как ошпаренная. Дверь за её спиной захлопнулась с глухим хлопком — она успела подставить ладонь, чтобы смягчить звук, но всё равно показалось, что грохот разнёсся по всему коридору. Она замерла на секунду, прислушиваясь. Шагов не было. Только гул вентиляции — привычный, въевшийся в зубы, и где-то далеко голоса детей, которые возвращались из столовой. Соседки ещё не вернулись с ужина — она успела первой. На пять минут, может, на семь. Она знала расписание. Всегда знала. Карен задвинула щеколду — металлический засов, который сама приспособила год назад, стащив со склада. Он входил в паз с сухим, коротким лязгом. Потом прислонилась спиной к двери, закрыла глаза и выдохнула. Воздух вышел из лёгких со свистом — как будто она задерживала дыхание целую вечность. Руки тряслись. Крупно, неконтролируемо. Она посмотрела на них — пальцы дрожали так, что казалось, будто по коже бегут мурашки. Карен сжала их в кулаки, потом разжала. Сжала. Разжала. Дрожь не проходила. Она вытащила из-под матраса всё, что накопила за семь лет. Сначала медальон — золотистый кругляш, нагретый её телом, всегда с ней, даже во сне. Карен коснулась его пальцами — гладкий металл, тёплый, как живой. Она открыла его на секунду: мамина улыбка, хризантемы, лента, сползающая с букета. Закрыла. Не сейчас. Сейчас нельзя. Потом платок. Мамин. Тот самый, с вышитым жёлтым цветком, который она протянула Стиву в первый день. Карен держала его в руках, разглаживала пальцами. Ткань была старой, почти прозрачной от времени. Жёлтый цветок выцвел, стал бледным, как воспоминание. Стив вернул платок через неделю — постиранным, аккуратно сложенным, с ровными сгибами. Она тогда не спросила, где он научился так складывать. Просто взяла и спрятала под подушку. На семь лет. Карен поднесла платок к лицу. Запах исчез — давно, ещё в первый год. Остался только запах пыли и казённого стирального порошка. Но Карен всё равно чувствовала — памятью, сердцем — тот самый, медовый, мамин. Она аккуратно сложила платок — по сгибам Стива, ровно, бережно — и сунула в мешок. Потом кусочек карты Лабиринта. Самый первый, нарисованный на серой туалетной бумаге, которая рвалась от каждого движения карандаша. Линии были неровными, ломаными, углы съезжали. Карта была неполной, с ошибкой в четвёртом секторе — которую потом исправил Томас. Карен смотрела на эту ошибку, на кривую линию, которую она потом зачеркнула и перерисовала. Почти семь лет прошло. А линия всё ещё была видна — тонкая, как шрам. Она помялась секунду, глядя на карту. Потом всё же сунула в карман. Не в мешок — в карман штанов, туда, где ткань была плотнее, где не потеряется. Это был не просто кусок бумаги. Это было начало. Первый шаг к свободе. Огрызок карандаша — тот самый, которым она рисовала схему вентиляции. От него осталась половина, грифель треснут, дерево покрыто чёрными пятнами от пальцев. Карен не могла выбросить эту бесполезную палочку. Она держала его в руке, чувствуя шершавую поверхность, вмятины от зубов — она грызла карандаш, когда думала о карте. Слипшийся ластик. Он давно не стирал — только размазывал графит по бумаге серыми грязными разводами. Но Карен хранила его, потому что он лежал в той же коробке, что и карандаш, когда она нашла их в заброшенном классе на четвёртом этаже. Коробку давно выбросили — она развалилась. А ластик остался. Сломанная заколка. Карен подняла её на свет. Пластик потрескался, пружинка вылезла наружу и заржавела. Она нашла эту заколку в прачечной три года назад — единственная вещь, которая не была казённой. Кто-то потерял её до того, как попал сюда. Или после. Карен не знала. Но она подобрала заколку и спрятала в карман. Иногда она вдевала её в волосы, когда шла в убежище. И чувствовала себя почти нормальной. Почти человеком. И книгу. Маленькую, потрёпанную, с оторванным корешком, с пожелтевшими страницами, которые пахли старым клеем и плесенью. «Приключения Гекльберри Финна». Карен нашла её в заброшенном шкафу на третьем этаже — туда никто никогда не заглядывал, потому что шкаф был придвинут к стене, и, чтобы открыть его, нужно было отодвинуть тяжёлый металлический стеллаж. Карен отодвинула. Одна. Стив тогда был на тесте. В шкафу была пыль — толстым слоем, в палец, и мёртвые мухи, и ещё что-то, что она не стала разглядывать. А на нижней полке лежала книга. Одна. Карен взяла её дрожащими руками — страницы шуршали, как сухие листья, — и открыла на первой странице. «Вы не знаете про меня, ежели не читали книжку под названием "Приключения Тома Сойера", но это ничего. Марк Твен писал эту книгу». Карен перечитывала её двенадцать раз. Сначала — медленно, разбирая слова, которые забылись за годы без нормального чтения. Потом — быстрее, проглатывая страницы, потому что знала текст почти наизусть. Про мальчика, который сбежал от мира, который хотел его переделать. Про плот, про реку, про свободу. Карен закрыла книгу. Прижала к груди. Корешок хрустнул — она замерла, боясь, что рассыплется. Но книга держалась. Держалась семь лет. Держалась ради неё. Она положила книгу в мешок — поверх платка, поверх ластика, поверх заколки. Мешок она сшила сама — из двух футболок, тайком, иглой, которую стащила у медсестры, пока та отвернулась к шкафу с лекарствами. Карен помнила, как дрожали пальцы, когда она вытаскивала иглу из подноса. Как колотилось сердце, когда она прятала её в носок. Как она шила ночами, под одеялом, при свете тусклой аварийной лампы — длинные, кривые стежки, которые раз за разом рвались, потому что Карен не умела завязывать узелки. Получилось криво. Нитки торчали в разные стороны, швы были неровными, один угол топорщился, потому что она ошиблась с выкройкой. Но мешок держался. Карен проверила — дно выдержало вес книги. Не порвалось. Наверное, это было чудо. Или просто семь лет тренировки рук на канатах и турниках. Она сложила всё в мешок — аккуратно, чтобы ничего не помялось. Книгу — в самый низ, на неё — платок, сверху — карандаш и ластик, заколку — в маленький кармашек, который она пришила отдельно. Семь лет. Семь лет в этом бетонном аду. Семь лет тестов, уроков, надзирателей, камер, вентиляции, страха. Семь лет дружбы со Стивом. Семь лет молчаливой любви к Томасу, о которой она никогда никому не говорила. Карен села на кровать. Пружины скрипнули под её весом — старой, знакомый звук. Она обхватила колени руками, прижалась подбородком к коленям и заплакала. Тихо. Беззвучно. Так, как плачут в этом месте все — в подушку, в ладонь, в плечо, когда рядом есть кому подставить плечо. Слёзы текли сами — не от боли, не от страха, не от сожаления. От того, что она оставляет здесь часть себя. Ту, которая могла бы быть с Томасом. Ту, которая хотела узнать, что было бы, если бы она сказала «да». Ту, которая ещё верила, что можно остаться и не сломаться. Слеза скатилась по щеке, затекла в уголок губ. Солёная. Как тогда, семь лет назад, когда она слизнула кровь с губ, прежде чем поняла, что это. Выбора не было. Стив был прав: если они останутся, им сотрут память. И Карен забудет не только маму. Она забудет и Томаса. И Стива. И то, как впервые нарисовала карту Лабиринта. И запах маминых духов. И море, на которое они собирались — но не успели. И жёлтый цветок на кофте. И хруст первой страницы «Гекльберри Финна». И холод бетонной стены, к которой она прижималась лбом, когда было страшно. Всё. Каждую секунду этих семи лет. Каждую улыбку Стива. Каждый взгляд Томаса. Лучше убежать и помнить боль, чем остаться и забыть любовь. Она вытерла слёзы — тыльной стороной ладони, резко, по-мальчишески. Глаза покраснели, нос распух. Карен посмотрела на своё отражение в тусклом металлическом листе, который служил зеркалом — бледная, с красными глазами, с поджатыми губами. Она не узнала себя. Или узнала — ту, которая выживала семь лет. Ту, которая была готова бежать. Она сунула мешок под кровать — глубоко, в самый угол, где пыль лежала толстым серым слоем — и пошла на ужин.