Двадцать белое ноября

Стены в больнице пропитаны спиртом, кипячёным постельным бельём и чем-то неуловимо болезненным — тем особым запашком, который въедается в одежду за первые полчаса и остаётся на ней даже после трёх стирок. Дима стоял среди этих стен, не зная, куда себя деть, и не мог поверить своим ушам. — Ну-ка повтори. Звездочкин растерялся, завис. В ладони у него стаканчик с кофе. Эспрессо из автомата — горький, с привкусом горячего пластика. Уже не помнил, зачем его купил. Привычка. Занять руки, чтобы не думать. Спустя полминуты стакан стоит на соседнем стуле, а Антон трёт лицо — старается убрать невидимую усталость. Или видимую. — Я шел к Олегу, когда… когда его толкнули. Я не успел. — Не успел? — Дима приблизился в два шага. Остановился в нескольких сантиметрах, и костяшки его побелели сами собой. — Какого хрена, Антоха?! Ты был там? Под дверью? — Дмитрий, я не знал, что его… я не думал… — Не думал он! — Дима чуть не сорвался на крик — и в последний момент сдержал себя, оглянувшись на палату — Олежа спит. Нельзя будить. Нельзя пугать. Антон молчал. Пальцы его, лежавшие на коленях, лихорадочно дрожали. Дима смотрел на него — на сгорбленную осанку, на бледные черты, на эту странную, чужую уязвимость. Антон Звёздочкин — магистр, гордость факультета, который всегда знает, что предпринять, — сидел перед ним и трясся, словно осиновый лист. — Я боялся! — сказал он наконец. Просто. Без оправданий. — Потому что мы… мы повздорили накануне, и я… — Да какая, блять, разница? Мне тоже страшно было, до усрачки! Но я пришёл! — Это — другое, — тихо начал Антон, — И ты пришел потом. Дима замер. Это ударило хлестко, хлеще любой пощёчины. Он стоял над Звездочкиным, сжимая и разжимая кулаки. Внутри всё кипело — злоба на этого богатея, на себя, на всю вселенную. Знал, конечно, что Антон не виноват. Но знал, что сам поступил бы иначе. В голове сумасшедшей каруселью вертелось одно: «Ты был рядом. Ты мог. Ты не сделал». Он замахивается… Удар пришелся в челюсть. Не со всей дури. Так — скорее, чтобы сбросить напряжение, чтобы Антон почувствовал хоть часть того, что чувствует он сам. Тот даже не охнул, только отшатнулся на стуле и схватился за его спинку, чтобы не упасть. Глаза у Димы предательски заслезились — пришлось отвернуться, чтобы вновь не выставить себя нюней. — Полегчало? Дима посмотрел на свою кисть — шершавая, вся в заусенцах. Потом искоса глянул на Антона — на красный след у его скулы, на спокойную, почти умертвенно-пустую рожу. Ответил честно: — Нет. Он опустился на корточки — держаться на ногах стало трудней, уронил лоб в руки. Его плечо опасно дернулось: предвестник неминуемого аффекта. — Прости, — засипел он. — Прости, я не должен был… это тупо. Я тупой. — Забудь, — выдыхает Антон, сползает к полу и копирует Димкину позу. Их лица оказались на одном уровне. — Я бы и сам себя ударил, наверное. Дима не понимает, что до него пытаются донести. Диме плохо. До жути — чужой встревоженный лик перед глазами мутнел. Этот груз, что он тащит на себе, эта мука — несравнима с той физической, которую пришлось вытерпеть Олеже прежде, чем оказаться здесь. Но ту боль, что испытывал Побрацкий, не прогнать, не прижечь никаким морфином — все, абсолютно все, что он сделал или нет, привело их всех в тупик. Всегда приводит. — Дмитрий… — Антон легонько тормошит его за шею, силясь достучаться, — Дим. Мы все исправим. Ты слышишь меня? Дима не слышит. Его щеки мокрые и соленые под ладонями, тело — в треморе. И так сильно, так сильно хочется орать, что есть мочи — лишь крохотная частичка здравого рассудка не позволяет открыть рот. Дима мычит раненым зверем. В коридоре глухая тишина — где-то далеко, на краю сознания пикает пульс-монитор — и рисует диаграмму. — Я пытался… Господи, какой же пиздец. Я хотел, знаешь, да, наверное, и правда хотел… — Что? — Поцеловать. Звездочкин не отводит глаз — смотрит прямо и глупо, не спрашивает, но хочет понять. Казалось, можно слышать, как крутятся в его мозгу шестеренки. И тут-то до него доходит. Зрачки сужаются, сердце пропускает огромный удар. Но он не из тех, кто долго таращится на несущуюся по встречке фуру — он верит, что в силах эту фуру остановить. — Нам… думаю, нам стоит найти другое место. *** В пустой ординаторской на втором этаже загорелся свет. Внутри никого не было — только столы со стульями, пару кресел, забытый кем-то окаменевший какао на подоконнике и вонь перекиси водорода. Дима слушал тиканье часов, греясь о горячую кружку. Экстракт ромашки — Антон откопал его в ящиках — был противно-лекарственным и почти без вкуса. Сам Звездочкин сидел напротив, за тем же столом, своей чашки не касался. Он смотрел на Диму — исподлобья, не стремясь нарушить хрупкое равновесие. В конце концов, спросил осторожно: — Тебе лучше? Как и ожидалось, в ответ — ни звука. — Дим. — Антон придвинулся ближе. — Ты сейчас… — Чай пью. Не видишь? — Вижу. — он помолчал. — А ещё я вижу, что ты не в порядке. Кружка в пальцах мелко дрожала. Дима отставил ее, не выпив даже половины. — Трудный день. Вымотался. — Не в этом дело. — И в чем же? А, умник? — Ты знаешь. Отросшая челка сползла набок. Глаза страшно покраснели — не только от недосыпа. Но Дима продолжал глядеть ими ядовито, почти вызывающе. — Хочешь меня проанализировать? Ты ж у нас магистр психологии. — Я у нас товарищ, — поправил Антон. — И мне не нравится то, что с тобой происходит. Дима отвернулся, уставился в окно. По ту сторону темнело — холодный вечер наваливался толстым одеялом, зажигал фонарные столбы, размывал крошечные фигурки снующих прохожих. — Я не буду это обсуждать. — Знаю. — Тогда зачем… — Дима тормозил, от бессонной ночи и недавнего срыва всё плыло. — На кой хер ты меня сюда притащил? — Ты бы наделал глупостей. На это он усмехнулся — криво и без намека на веселье. — Слушай, а может, харе про меня? Тебе самому надо с личной жизнью разобраться. Пульс у Антона троекратно участился, стоило ему услышать словосочетание «личная жизнь». Он постарался не выказывать этого. — О чём ты? — О чём? — Дима подался вперёд. — Серьёзно? Ты думаешь, я слепой? Даже идиот заметит, как ты смотришь на него. — Не понимаю. — О-о, ты понимаешь. — он перешёл на шёпот — злой, напористый. — Ты пялился так, будто Лёлик — единственное, что у тебя есть. Всё время! Антон побледнел. Ещё сильнее, чем до этого — стал, как поганка. Буквы не хотели складываться в контраргументы, и на висках у него выступил пот. — Я… — Не ври себе хоть, — нагло перебивает Дима. — Без понятия, че у вас там произошло, но я уверен, что ты… — он запнулся, подбирая слово, — у тебя, бля буду, что-то есть. — Ничего у меня не… — «Ничего не», — Дима осклабился, и слова полились из него, словно прорвало многовековую дамбу: — Но ты приперся сюда. Таскаешься за Олежей, как озабоченный, ты… ты, блин, даже имя его правильно запомнить не в состоянии! Бесишь, аж кондрашка хватает! Хавчик ему принес, ко мне присосался и не отлипаешь — всё потому, что… — Я любил его! — взорвался Антон, и его голос дрогнул на мгновенье, — Доволен? Брови Димы взметнулись вверх — он не был полностью готов к откровениям, хотя их и требовал. На языке сразу завертелись нелицеприятные «педики» и «гомосеки», но, возможно, сказалась изнуренность и тяга к мягкому пледу с удобной подушкой, поэтому он решил, что как-нибудь уживется с этой информацией. В крайнем случае — поиздевается потом. А вот интерес уже было не унять: — Нет, не доволен. Объясни. — Это закончилось не начавшись. Просто… мы не можем. Он… Побрацкий вопрошающе склонил голову — пытался допереть, к чему собеседник ведет. Они лишь на долю секунды пересеклись взглядами. И была в Антоновом такая бескрайняя тоска — но смиренная. — …Вроде — как я, но при том — из совершенно другого мира. И чаши весов не стабильны. Понимаешь? — Честно сказать, нихера. — Дима почесал за ухом, протяжно зевнул, — Типа ты Эдвард, а Олежа — Белла? Звездочкин вздыхает, потирая переносицу. Он начинал жалеть о том, что этот глупый диалог вообще состоялся. — Типа он Белла, а я — Джейкоб Блэк. — А-а-а, вот теперь догнал. Погоди! Ты че, этот бред про смазливых кровососов смотришь? — Кто б говорил. — Вот же ж срань… кому ляпнешь — снова вдарю! И в этот раз нормально! Антон смотрит на Димку — протяжно, куда мрачнее, чем секунду назад… И заходится смехом. Второй тут же подхватывает — с ноткой вялости, но очень, очень искренне. Они ржут от души, выпуская все: обиды, гнев, печаль и всех этих идиотских скелетов, которым давно нет места в их шкафах. «Не такой уж он и мудила», — думает Побрацкий. «Он просто кошмар, какой мудила», — думает Антон. А еще: «Хороший человек». Когда дикий хохот стих, они стали просто присматриваться друг к другу — два студента, которые неделями не спали, не ели, не жили — по факту, только выживали, пусть каждый и по-своему. И оба теперь знали несколько правд, от которых не скрыться. Пространство освещала тусклая флуоресцентная лампа, вдалеке, где-то наверху, а, быть может, этажом ниже, везли каталку. Но Антон сидел тут, в этой небольшой комнате, где пахло аптекой и пылью с парнем, которого как ребенка крыло истерикой, и к которому, все таки, не мог испытывать ничего дурного по-настоящему — одно уважение. На уме гуляла единственная просьба, которую он не стал таить: — Ты… береги его. Он один не справится. А теперь, полагаю — именно без тебя. «Без меня», — это заставило Диму погрузиться в мысли. Звездочкин не торопил, это было не в его стиле — но ждал, что не скрылось от Димкиных внимательных глаз. — При условии — ты скажешь ему, как есть и выслушаешь, чего хочет он сам. Антон вздыхает и обреченно улыбается: как когда идешь на снос бошки, но знаешь, что выдержав экзекуцию — отправишься в Рай. *** — Такие дела. Чиркнула зажигалка, и кончик сигареты заалел. Оля и Антон стучали зубами от ноябрьского холода, стоя при входе в больницу, и таращились на Диму так, словно он только что признался в убийстве президента. — Ты… ты шутишь сейчас? — в голосе Оли слышалась хрипотца. — Хватит, Дим, это не смешно. У меня брат при смерти, а ты… — Оль, серьёзнее некуда, — Дима сунул руки в карманы и посмотрел куда-то вдаль, на огни ночной Москвы. — Я бы не врал. Не тебе. Пару часов назад Антон признался — совсем не помнит, что было вчера. Позавчера — тоже. Впрочем, как оказалось, все последние дни. Когда догадка Димы о том, что, возможно, его знакомый не один с подобной проблемой, подтвердилась, он в срочном порядке стал умолять Душнову младшую выдвигаться к ним. Все это время, которое они провели на морозе втроем, Дима изъяснялся, подобно будущему студенту перед приемной комиссией. Много чего он решил опустить — от такого потока информации ребята лишились бы рассудка. К примеру: «Духи, блять, существуют и с ними можно смотреть Ютуб всю ночь напролет. Они, кстати, обожают дизлайкать». Но даже так — в ревёрс таймлайна компания не поверила ни на толику. Дима не особо был этим огорчен. Он, кажется, успел привыкнуть к своей личине фрика. Или попросту силы кончились. — Боже… — Антон уселся на ледяную ступеньку, прикрыл веки. — Массовая амнезия? Это же… это бред сумасшедшего! — Ага, — послышался смешок. —Спросите Олежу сами, раз на то пошло. Антон замолчал, потому что спорить было нечем. — Если… если ты и впрямь не сбрендил, — Оля опустилась на скамью. — Значит, я… я забыла, что он… — Ты помнишь, — тихо сказал Дима, прерываясь на затяжку. — Просто, ну… как сон. Типа того. У всех так, кроме меня. И, видать, кроме Антохи. Тот с опозданием кивнул, выныривая из размышлений. — Я помню, что встретился с ним, будучи без сознания. Помню, как держал за запястье, а он улыбался, потом почему-то завопил, и… Оля глядела на них — на своего парня, не спавшего по виду трое суток и выглядевшего, точно его переехал каток; на Антона, который говорил про Лимб с мордой человека, болтающего о погоде, и мечтала об одном — закрыть уши. — Вы… короче, вы оба — ненормальные. — И не поспоришь. — Дима цокает — окурок дотлел до фильтра, а пачка уже пуста. — А ты… ты и правда думаешь, что его… что наш папа способен на такое? Согласна — он тот еще старый маразматик, но… я думала, он тупо строгий. Что желает нам добра… — Я сам всё видел. Твоему папашке важен имидж, — выплюнул Дима. — И безупречная репутация. Изнутри у Душновой стало еще холоднее — не от мороза. Она успела выплакать из себя душу, пока ехала на точку в задрипанном такси. Про случившееся с Олежей ей сообщили не раньше, чем приехал в гости отец — а было уже девять. И наказал к брату не заходить до поры до времени, мол: «Восстанавливается пацан. Не тревожьте». Когда она успокаивала мать (бедную женщину трясло без остановки), то никак не могла догадаться, в чем на деле корень зла. Теперь же пазл складывался в единое целое. — Что… что нам делать? Дима отсалютовал бычок в мусорку, приблизился к ребятам. Втянул воздух, потом затараторил на одном дыхании: — У нас будут доказательства. Я продумал все: достанем записи с видеокамер, плюс — медкарта Лёлика. Раз номер там чужой, кто-то явно мутит воду. Ну, и я щелкнул его тайком. Мы узнаем, на кого он зареган, и бам — плохиши в обезьяннике! Вопросы есть? Каждый промолчал. Ветер гонялся за листвой по асфальту, на углу громко сигналила машина. Оля встала. Подняла глаза на Побрацкого, на рассеянного Антона, на окна лечебницы, за которыми спал родной ей человек. Сердце вновь дало глухую трещину. — Дим, я верю в то, что отец мог слететь с катушек. Остальное — просто жопа. — Пусть так. Ты с нами? Оля потупилась в небо. Кивнула — медленно, будто это отняло у неё последние силы. Потом подошла ближе и заключила Диму в объятия — он приобнял в ответ. — Спрашиваешь. *** Из палаты еще не выветрился запах утренней овсянки и средства для мытья полов. Олежа сидит в коляске, безучастно смотрит на тучи, роняющие осенний ливень, и никак не может вылезти из саспенса. Рёбра невозможно ноют, когда он дышит слишком глубоко, но дышал он сам — сегодня аппарат отключили. И не абы кто, а сам главврач явился, со словами: «Ты первый такой на моей практике. Чудо, не иначе». Олежа так не считал. Сложив дважды два в голове, он пришел к выводу — реинкарнация «назад в себя» послужила тому, что восстановление не занимает много времени. Некто дает ему фору, проще говоря. Облегчения по этому поводу Душнов не ощутил — смутная тревожность перебивала все остальное. Он с Божьей помощью поборол ее утром, чтобы просто поздороваться с медсестрой и впихнуть в себя ужасные антибиотики, от которых хотелось блевать. Но было и хорошее. Или, как минимум, лучше, чем ничего: Дима забегал. Притаранил целый литр газировки и пачку «Юбилейного», что, все таки, смогло вызвать еле читаемую радость на Олежином лице. — Я ненадолго. С твоим этим разбираюсь… короче, суета. Тебе лучше? — Меня будто вывернули наизнанку, а затем вернули все, как было и прилепили бантик. — Ты справишься, братан, — он возился с телефоном, стоя в дверях — кто-то писал. — Если что — на связи. Не скучай тут! И он исчез. Олежа остался с бутылкой Pepsi, печеньем и гробовой тишиной. В час дня он умаялся наблюдать за голубями, воркующими на проводах, и сказал себе: «Надо двигаться. Хотя бы метр». Первая попытка крутануть колесо — больно. Вторая — чуть легче. Третья —уже почти сносно. Он с усилием выкатился в коридор. Мышцы задубели от напряжения, на лбу проступила испарина, но он не останавливался. Стоило Олеже обрадоваться, что у него выходит привыкнуть к своей временной инвалидности — коляска, как на зло, цепляется за порог. Сердце уходит в пятки, но он успевает схватиться за откос и оказывается аккурат перед приоткрытой дверью. Из-за нее донёсся звук — что-то грохнулось на пол. Звякнуло, покатилось. Олежа зыркнул в щель. Пожилой мужчина вертелся на кровати, бормоча что-то и пытаясь дотянуться до стакана, который катился по полу. Руки у него тряслись — сильно и бесконтрольно. — Вам помочь? — спросил Душнов, робея. Дед повернулся, вытянул шею. Лицо его от линии волос до подбородка было изрезано морщинами. Но глаза — яркие, опытные, цепкие — такие Олеже всегда в душу западали. — Если не затруднит. Он въехал в палату. Наклонился — и чуть не застонал от боли. Перетерпел. — Спасибо, сынок, — мужчина принял стакан, плеснул в него воды из хрустального кувшина. — Чего приключилось с тобой? — Упал. — Как — просто упал? — С пятого этажа. Старик присвистнул. — И живой? — Типа того. — Крепкий орешек, — усмехнулся по-доброму дед. — За мной две войны, три контузии и одна пуля. А теперь вот — ноги не ходят. Олежа посмотрел на икры, прикрытые больничной робой — тонкие, с синими прожилками, беспомощные. Его кольнуло в районе диафрагмы. — Говорите, вы воевали? — Афган, потом Чечня. — Ветеран прервался, отпил из стакана. — А ты? Ты не служил? — Нет. Учился. — Учиться — тоже ого-го, какой труд. Расскажи мне, только честно — сам прыгнул? Олежа посверлил взглядом стену. Что-то в этом старике располагало к откровенности. Или, может, он просто больше не в состоянии врать. — Кое-кто помог. И он сейчас на свободе… а я тут. Ветеран не удивился, не ахнул. Даже бровью не повел — только задумчиво почесал седую бороду. — Вот как... ты сильный малый. Я подобных тебе за жизнь мало встречал. Таких, кто уже валяется на земле, но учатся ходить заново — они особенные. — Я не… не "особенный". Мне просто повезло. — Повезло? — ветеран хрипло засмеялся, надрывая связки, — Парень с тучей переломов может колеса крутить, и говорит, что это — везение. — Он покачал головой. — Все мы, кто дышит, спит и ест, пережили самое худшее неспроста. Прими как данность. Они изучали друг друга через собственные призмы. И Олежа вдруг понял: этот человек его видит. — Меня Степан Саннычем звать, — улыбнулся потрескавшимися губами ветеран. — Олегсей. Очень приятно… — Хорошее имя. Русское. — Степан откинулся на подушку. — Оставайся до вечера, а? Мои ко мне не ходят, заняты, видите ли… скучно одному — хоть вешайся. А ты, вроде, толковый. — Можно? — спросил зачем-то Олежа, словно к себе обращаясь. — Можно. Я до конца недели в четырех стенах буду скучать. Душнов улыбается — впервые за эти два долгих, кошмарных дня. И кажется ему, что, наверное, многое он еще в силах изменить. — Спасибо, — с теплом произносит Олежа. — За то... в общем, просто — спасибо вам. — Было бы за что, — улыбнулся дед Стёпа. — В этой жизни главное — чтобы было, с кем наговориться. Отдать должное Родине. *** После учебы трио договорилось встретиться в булочной на Верхней Масловке. Уютное освещение никак не гармонировало с кучей бумаг, разложенных на столике и общим настроем. Где-то за стенкой гудел вентилятор — монотонно, усыпляюще. Антон вертел в руках распечатку. — Ну, — в его глазах полыхал стылый, спокойный огонек. — Я пробил. — И чего? — Сим-карта активирована в день госпитализации. — Антон положил перед Димой лист с детализацией звонков. — Зарегистрирована на подставное лицо. Фирма-однодневка. Никто не звонил, единственное — в приёмный покой. В день, когда Олегсея привезли. Оля, до этого момента будучи слегка отстраненной, вклинилась в разговор: — То есть… он заранее приготовил подмену? Знал, что Олежу положат в реанимацию? — Или хотел быть во все оружии, — тихо додумал Побрацкий. — Ты прав. Толкнул — и подчистил следы. Чтобы никто не задавал вопросов, и он один принимал решения. Димина сжатая челюсть едва не скрипела. Стоит отдать должное — впервые в жизни кому-то удалось до такой степени вывести его из себя. — Мы разыщем, на кого оформлена симка. Он может дать показания… — Уже найден, — Антон опасно сверкнул взглядом, — Сисадмин Гена помог. Это курьер из доставки. Ему отвалили пятерку за паспортные данные. Вроде как понятия не имел, на что их используют. — Но он сможет описать, кто платил? — Да. По фотографии. — Значит, завтра идём в ментовку. С этим, и с записями камер. — Завтра, — согласно кивнул Звездочкин. Наступило молчание. В мыслях у всех крутилось практически одно и то же. Первой заговорила Оля — отчаянно, без стабильной для нее расслабленности: — Дим… а если не выйдет? Если адвокаты вытащат? — Не будет такого, — отрезал он. Потом встал, забрал распечатку и спрятал её во внутренний карман куртки. — Не позволю. Олька, поезжай домой. — Дима коснулся ее лица, но нежности не читалось во взоре, — Зачем тебя в парашу эту впутывать… — Эта параша, к твоему сведению — и моя забота. Причем в первую очередь, — девушка сбрасывает с щеки чужие пальцы, лишь на мгновенье к ним прильнув, — Вы за записями собрались? — Ага, ну, наверное… — Тогда вперед и с песней. А мне… — она вздыхает с каким-то тупым принятием, и поднимается следом, закидывая сумку на плечо, — Мне кое-с кем пора повидаться.