Перевод.

Пылающий красный 

Без имени

Краткие сведения: По мере взросления волосы детей иногда меняют цвет. Когда Гарри становится достаточно взрослым, чтобы это перестало быть чем-то необычным, но еще достаточно юным, чтобы понимать, что его отругают за очередную «чудачества», его волосы из темных, как у отца, превращаются в ярко-рыжие, как у матери, — скорее всего, это магическая особенность. Это меняет все его представления о том, с кем он себя ассоциирует, кем он хочет стать, когда вырастет, и кем он себя считает. Вместо Джеймса Поттера его кумиром становится Лили, и это оказывает на него гораздо большее влияние. Поэтому вместо неряшливого, скорее всего, магглорожденного мальчика, который стоял рядом с ним в магазине мадам Малкин перед их первым учебным годом, Драко видит только алокудрую зеленоглазую девушку, которая только что вошла в его жизнь. Но Гарри вряд ли это заметит, ведь он просто пытается выжить в Хогвартсе. История в Discord: https://discord.gg/8b7zt5PBHp Примечания: К вашему сведению, я не являюсь правообладателем «Гарри Поттера» и не разделяю взглядов его создателя, мне просто нравится эта история.

Глава 1: Книга 1 : Гордость : 1 

Примечания: ПОЖАЛУЙСТА Эта история не для всех. Если она вам не понравится, ничего страшного, но я прошу вас просто перестать ее читать и жить дальше. Не нужно объяснять мне, почему она вам не нравится, почему мое видение этих персонажей токсично или что еще вас в ней раздражает. Я знаю, что мои герои не идеальны, но, на мой взгляд, идеальные герои — это очень скучно. В этой истории нет «правильных» персонажей. Я понимаю, что это может показаться грубоватым тем, кто просто хочет почитать что-то интересное. Спасибо, что нашли время хотя бы попытаться его прочитать, но, пожалуйста, не нужно ничего объяснять. (См. дополнительные примечания в конце главы.)  Текст главы Книга 1: Гордость «Мы заслуживаем любви, — говорила она всем, кто был готов ее слушать — хотя в таком месте, как это, желающих было немного. — Мы не стали хуже и не забыты — я не забуду себя». Эти слова были высечены в виде эпитафии на давно истлевшем камне — грязным, дерзким почерком. «Мудрые люди знают, что к чему», — прошептал он на ухо своим детям , которые были еще слишком малы, чтобы предаваться воспоминаниям.  Какое дело камню до того, что думает о себе цапля? Под сенью этих вьющихся ветвей щедрость казалась напрасной, но, как говорится, гордыня предшествует падению. 

000

Гарри заметил это, когда ему было около шести лет, и тут же запаниковал. Тётя Петуния слишком часто пыталась побрить его налысо, чтобы усмирить его буйные кудри, и одного упоминания о «синем парике» было достаточно, чтобы он снова оказался в чулане. Поэтому любое изменение его волос, которые всегда были просто тёмно-каштановыми, вызывало опасения, что она снова за него возьмётся. В пригородном районе Суррея было не так уж много рыжих, поэтому в то время Гарри и не подозревал, что темно-рыжие пряди у корней его волос на самом деле были вполне естественными, а не очередным «чудом», которое он не мог контролировать, но за которое его все равно наказывали. Он никогда не видел фотографий своей матери и был еще недостаточно взрослым, чтобы понять, что такое генетика, поэтому, как только он понял, что его волосы перестали быть темно-каштановыми, он изо всех сил старался их скрыть. Он нашел в школьной комнате находок черную бандану и надевал ее всякий раз, когда выходил из чулана, повязывая ее на лоб, чтобы прикрыть шрам, и завязывая сзади узлом, чтобы спрятать волосы. Дурсли и так считали его служанкой, так что, пока он был дома, это их не смущало, а когда он выходил из дома, им было проще называть его нарушителем порядка. К тому же Петуния ненавидела его растрёпанные волосы, так что, когда он стал их прятать и давать ей повод для сплетен, это было даже кстати. Ему не делали замечаний за то, что он носил его дома, а учителя и так старались не обращать на него внимания из-за клеветы Дурслей, поэтому ему никогда не запрещали носить его в школе, несмотря на то, что в большинстве случаев там действовало правило «без головных уборов». Петуния больше не пыталась стричь его налысо, потому что он сам старался прятать волосы и часто отрезал от них кусочки кухонными ножницами — на улице, чтобы никто не заметил тонких прядей и не понял, что кто-то из соседей Дурслей ходит с «чудовищными» рыжими волосами. Но когда ему исполнилось девять... он внезапно передумал. Однажды после школы, когда он зашел в туалет и снял бандану, чтобы привести ее в порядок перед возвращением к Дурслям, он просто... посмотрел на себя. Его зеленые глаза казались намного ярче, чем когда-либо прежде, а красные прожилки превратились в поток алого цвета, который, казалось, сиял даже при тусклом свете школьных люминесцентных ламп и подчеркивал морскую пену в его обычно темных глазах. Он особо не задумывался о том, чтобы посмотреть на себя, с тех пор как заметил, что его темные локоны стали рыжими. Он просто быстро прятал их всякий раз, когда в поле зрения появлялся рыжий локон, и даже когда стригся, делал это почти вслепую, на ощупь, когда был уверен, что никто не смотрит. Ему было все равно, как он выглядит на самом деле, главное, чтобы волосы были достаточно короткими и не выбивались из-под капюшона. В итоге она была ужасно порезана: короткие неровные кусочки торчали во все стороны, а более длинные спутались и сбились в комок из-за того, что он так грубо снимал бандану. И все же... несмотря на все это, он вдруг поймал себя на мысли, что ему нравятся его рыжие волосы. Они были не оранжевыми, как морковка, и не розовыми, как клубничная блондинка, и не фальшиво-вишневыми, как те крашеные «чудачки», которых Петуния и Вернон переходили дорогу, чтобы не столкнуться с ними, а темно-красными, такими яркими, что казались кроваво-красными локонами, — точно такого же оттенка, как спелое красное яблоко, с завораживающими золотисто-красными бликами, которые напоминали ему сверкающую чешую русалки из книги, которую он однажды читал в школьной библиотеке, когда никто не видел. Это был величественный цвет, подобный яркому закату, самым темным перьям на грудке кардинала, насыщенному сладкому аромату спелого свежего помидора в жаркий летний день или изысканному красному бархату рождественских лент. Он напоминал ему обо всех хороших воспоминаниях, которых у него было так мало, что его застало врасплох это внезапное чувство. Он слишком боялся ходить с такой прической на людях, содрогаясь при мысли о том, что сделает его «семья», если узнает, но внезапно ему перестало быть так стыдно за свою странную прическу. На самом деле она ему даже начала нравиться. Как и шрам, который он прятал. Несмотря на то, что ему приходилось его скрывать, ему нравилось, что шрам делает его другим, уникальным и, возможно, важным в мире, где, как он знал, он никому не был нужен. Ни у кого не было таких волос, и это было гораздо интереснее, чем какой-то дурацкий старый шрам. Какая-то его часть хотела, чтобы на него смотрели, какая-то его часть хотела завести друзей, и если бы он мог ходить с такими красивыми волосами, то, может быть, кто-нибудь обратил бы на него внимание. Не просто взглянут на него и тут же отведут глаза, когда поймут, кто он такой — тот самый хулиган, тот самый тихоня, с которым никто не хотел связываться, — а могут остановиться и посмотреть на него по-настоящему, потому что он был достаточно ярким, чтобы на него обратили внимание. Потому что это было частью его и, возможно, он этим гордился. И, возможно, ему было... грустно от того, что он сам превратил такие красивые волосы в этот кошмар только потому, что боялся, что другие узнают об этом. Нет, потому что он боялся, что его так называемые родственники узнают об этом. Ему нравились его волосы. Как бы трудно ни было в этом признаться, даже самому себе, он вдруг понял, что это правда. Ему нравились его волосы, и он ими гордился. Но, как бы то ни было на самом деле, он немного пригладил волосы — чуть менее небрежно, чем обычно, — и быстро повязал бандану, пока никто не зашел в ванную, где он возился. Однако он дал себе зарок быть добрее к своим бедным, красивым волосам. То, что Дурсли их ненавидели, не означало, что он должен ненавидеть себя — он мог гордиться своей внешностью, даже если никто другой не обращал на него внимания. В конце концов, в этом мире у него был только один союзник: он сам. То, что у него никого не было, не означало, что он должен отказаться и от себя. В другой жизни он не стал бы придавать значения своей внешности, и это привело бы к тому, что он стал бы меньше заботиться о своей жизни в целом: принимать необдуманные решения, ставящие под угрозу его благополучие, смиряться с плохим отношением к себе, проявлять опасную чрезмерную услужливость по отношению ко всем, кто уделял ему хоть немного внимания... Хватит. Он больше не будет таким, поклялся он, глядя на себя в зеркало и поправляя бандану. Он не был глупцом и понимал, что ему все равно придется ее прятать, иначе он навлечет на себя гнев тети Петунии, но он больше не верил, как она, несомненно, верила, что из-за волос он станет еще большим уродом. Как только тучи рассеялись, он решил, что его ценность независит от того, что говорят другие, — отныне только он может заставить себя чувствовать себя никчемным. Никто другой не имел на это права, особенно теперь, когда он знал то, что знал. В конце концов, никому до него не было дела, никто не удосужился взглянуть на него дважды. Именно в этот момент Гарри решил, что он будет заботиться о себе и что он будет смотреть на себя дважды и думать, что, может быть, он небесполезен. Если бы в этом мире у него был только один союзник, он бы больше не предавал себя. Поэтому он стал следить за собой тщательнее, чем раньше, начав с волос, а затем и в других аспектах своей жизни. Он нашел расческу, которую выбросила Петуния, и спрятал ее в шкафу. Каждый вечер и каждое утро он тщательно расчесывал волосы, чтобы они снова не превратились в крысиное гнездо, и на этот раз не стал их стричь. Он как можно чаще просматривал списки потерянных и найденных вещей в школе и местной библиотеке, пока не нашел именно то, что искал: тонкую, мягкую серую шапочку, которая была не слишком плотной и не делала его похожим на сумасшедшего, даже когда он надевал ее летом (ну ладно, он все равно был похож на сумасшедшего, но мог бы снова надеть бандану, если бы ему пришлось работать во дворе в такую жару, а для всех остальных случаев шапочка подходила идеально). Самое приятное было то, что шапка была свободной сзади, а значит, у него было достаточно места, чтобы волосы немного отросли, и никто не догадался, что у него под шапкой. Это давало ему возможность отрастить волосы до нужной длины, а потом подстричь их как-то более аккуратно, а не так, как он стриг до этого. Именно так он заметил, что его рыжие волосы стали намного мягче, чем его прежние каштановые. Он не знал, как такое возможно, и не замечал этого раньше, но, оставшись в одиночестве в своей комнате, он стал расчесывать волосы и с восхищением обнаружил, какие они шелковистые и мягкие. Однако это не избавило его от непокорных прядей, которые так ненавидела Петуния. По крайней мере, так продолжалось несколько месяцев, пока прядь на его лбу не отросла настолько, что он мог натянуть ее до подбородка, если оттягивал вниз, чтобы на секунду выпрямить эту дикую, слегка вьющуюся, торчащую во все стороны прядь. К тому времени, когда его волосы отросли еще на два дюйма, они уже не лежали послушно, как раньше, когда он стригся коротко, а рассыпались по лицу и голове диким, беспорядочным облаком, едва доходя до середины шеи. Дикость, присущая его волосам, когда он носил их коротко, уходила, когда большая их часть завивалась в причудливые локоны. Только что после душа, еще мокрые, они спадали ему на плечи. Сухие и развевающиеся естественным образом, они просто обрамляли его лицо, и ему это даже нравилось. Кроме того, волосы были достаточно длинными, чтобы их можно было собрать в хвост (девушки оставляли эти штуки повсюду, так что у него была целая коллекция резинок для волос) или просто зачесать наверх, чтобы их было легче спрятать под шапкой. Ему также нравилось распускать волосы после долгого дня, в течение которого он их зачесывал. Выражение «распустить волосы» наконец обрело смысл, и это стало для него простым удовольствием. Это было похоже на горячий душ после холодного дня: он каким-то образом расслаблял, особенно в сочетании с его тогдашней привычкой медленно и аккуратно расчесывать волосы и просто наслаждаться своим мини- временем наедине с собой. У Гарри никогда раньше не было — и он никогда не задумывался— «времени наедине с собой», но ему это нравилось. Такая забота о внешнем виде, которую он никогда никому не демонстрировал, проявлялась и в других аспектах его жизни. Например, Вернон и Петуния ни разу не заставляли Дадли чистить зубы, если он этого не хотел, но Гарри делал это регулярно — два раза в день, утром и вечером (он выдавливал совсем немного зубной пасты Петунии и Вернона, чтобы они не заметили; если бы у Дадли вдруг закончилась паста, они бы заподозрили неладное и наказали его за то, что он воспользовался зубной пастой своего кузена, даже если тот ею не пользовался). Кроме того, он стал чаще умываться и тайком воровать солнцезащитный крем из аптечки, пряча его под кустами или даже в земле, на случай, если Петуния заставит его весь день работать в саду. Кроме того, он стал аккуратно склеивать очки, а не скреплять их скотчем, и даже умудрился покрасить ободки темно-зеленой краской, которую стащил на уроке рисования. Это было так незаметно, что Дурсли ничего не заметили и даже не заикнулись об этом, да и не придали бы этому особого значения, но для Гарри это была маленькая форма протеста, которой он очень гордился. В школьной библиотеке он узнал, что такое здоровая пища и что нужно есть, чтобы быть здоровым, высоким и сильным. Ничего из этого у Дурслей не было, и это стало его первой проблемой. Однако решить ее оказалось на удивление легко: он набрался смелости и попросил тетю сходить за продуктами и приготовить ужин и завтрак для всей семьи. Он знал, что они не стали бы этого делать, если бы думали, что ему нравится эта работа по дому, но он сформулировал это так, что отчаянно не хотел торчать в своем шкафу весь вечер и сделал бы что угодно, чтобы получить больше - даже больше работы по дому, такой как покупки и приготовление ужина. Петуния, несмотря на все свое стремление быть «нормальной» домохозяйкой в духе Нормана Роквелла, не любила готовить и делала это довольно плохо. Просто ее муж и сын были такими обжорами, что могли съесть целую свинью, не заметив, что она еще жива. Из-за ее нежелания готовить и его хитроумного обмана он стал отвечать за еду и покупки. Петуния не умела распоряжаться деньгами, поэтому выдавала ему стандартную сумму на продукты для походов по магазинам, которые она всегда совершала в своих необдуманных шопинг-турах. После нескольких попыток разобраться в том, что есть в продаже и что можно купить со скидкой или по более низкой цене, но не менее качественное, он быстро понял, как раздобыть все, что ей нужно для готовки и что он мог бы приберечь для себя, чтобы готовить более здоровую пищу. Не то чтобы он вообще когда-либо ел вместе с остальными, да и салаты они вообще не считали едой (Вернон как-то поэтично назвал их «предвестниками еды»), так что, даже если они видели, как он откладывает в сторону листовую зелень или другие овощи, их это не смущало, если порция курицы, говядины или другого «основного блюда» была достаточно маленькой по их меркам. Учитывая, что он готовил не только два основных блюда, которые они ели вместе, но и собирал их на работу, у него был полный доступ к холодильнику, и он мог легко спрятать большую часть своих продуктов. Положите их на нижнюю полку, может быть, чуть подальше, и Вернон с Дадли, которые часто заглядывали в холодильник в поисках чего-нибудь вкусненького и никогда не нагибались, чтобы как следует его обыскать, никогда их не найдут. И на этой ноте Гарри стал готовить пудинги и другие ужасные угощения на скорую руку, чтобы выставлять их на всеобщее обозрение, когда кто-нибудь открывает холодильник, чтобы перекусить поздно вечером, чтобы еще больше отвлечься от овощей и других полезных вещей, которые он покупал сам; не то чтобы он думал, что Вернон, в частности, дважды взглянет на кочан салата, но если он задастся вопросом, кто покупает (и, что более важно, ест)все эти овощи, он может понять, что на самом деле это не его жена и что он на самом деле тратит деньги на своего презренного племянника, и закатит истерику. Гарри постарался спрятать еще более подозрительные вещи, например тофу. Если бы у Вернона вдруг возникло желание нагнуться и заглянуть в дальний угол собственного холодильника, Гарри мог бы погибнуть от побоев за то, что принес в дом эту «хипповскую ерунду». Итак, когда он стал есть достаточно, чтобы чувствовать себя сытым и здоровым, и его самочувствие значительно улучшилось, он перешел к последней части своего «нового листа» — физическим упражнениям. Ему часто приходилось убегать от Дадли и других хулиганов, и он просто взял и начал бегать: в школу и обратно, а также нашел несколько более длинных маршрутов, чтобы разнообразить тренировки. И как только банда Дадли начала вести себя подозрительно, он тоже исчез — он использовал это как предлог, чтобы уходить все дальше и дальше, и Петуния не возражала, если его не было по два часа и больше. Вероятно, она была уверена, что он слишком боится приближаться к ее драгоценным Даддикинсам, и не возражала, пока у нее сохранялось впечатление, что «чудак» ничего не получает от их отношений. Он попробовал выполнить пару упражнений, которые можно было делать, не выходя из шкафа, в основном это были приседания, но они показались ему намного менее приятными, чем бег. Тем не менее он проделал немало упражнений от скуки, которая одолевала его во время долгих отсидок в шкафу. Чем дольше продолжалась эта новая манера поведения, тем яснее Гарри осознавал, что его родственники довольно недалекие люди. После шести месяцев, в течение которых он прятал еду в холодильнике Дурслей и добивался своего, ловко формулируя свои просьбы, он понял, что ненависть его «семьи» к нему не позволяла им замечать ничего, кроме его существования. Он научился мастерски надевать маску, вести себя тихо и скромно, одновременно строя планы и придумывая, как лучше всего добиться желаемого. Ключ к успеху заключался в трех вещах: во-первых, в отсутствии страха — чем дольше ему все сходило с рук, тем больше он был уверен, что его не поймают. Не то чтобы он совсем перестал осторожничать, но он уже не боялся, что Дурсли каким-то образом узнают, если он сделает что-тоне так, как раньше. Они были недостаточно умны для этого. Вторым было тщательное планирование и наличие запасного плана на всякий случай — к счастью (или, скорее, к несчастью) у него было много спокойного времени в своем чулане, чтобы просто лежать там и составлять план, и поэтому ему потребовалось всего пара недель, чтобы очень, очень преуспеть в этом. Даже если он придумывал план и запасной вариант, когда он часами ничего не делал, его мысли неизбежно возвращались к этим планам снова и снова, и он почти всегда придумывал что-то ещё, к чему не был готов, и в результате получались оченьэффективные планы в сочетании с его растущими актёрскими способностями. Третьим и последним ключом были низкие ожидания. Звучит плохо, но Гарри не строил планов, как стать таким же избалованным, как Дадли. Он просто хотел быть уверенным, что поужинает сегодня вечером, позавтракает завтра утром и так далее. По мере того как его планы становились все более продуманными, он по-прежнему не строил их ради того, чтобы захватить мир. Он просто хотел закончить начальную школу и в конце концов уехать отсюда и стать самостоятельным. Ему было все равно, что это за работа, но он хотел быть свободным. Крошечные вкусовые ощущения свободы, которые он испытывал, когда план срабатывал и ему удавалось провернуть что-то по своему желанию, вызывали сильное привыкание и делали долгие ночи, проведенные взаперти в шкафу, еще более невыносимыми. На самом деле к десяти годам у него начинало подступать к горлу всякий раз, когда он видел эту вещь, а когда ему приказывали забраться обратно в шкаф, ему казалось, что все его тело восстает против одной только мысли о том, чтобы снова оказаться в крошечном пространстве, которое он когда-то считал своим безопасным убежищем, своим полудомом в этом доме, который никогда не станет ему домом. Он не жалел о том, что научился ценить себя больше, чем, казалось, ценили его другие, но из-за этого ему стало в сто раз хуже, когда его заперли в чулане. Раньше ему было все равно, ведь там было темно, тихо и далеко от родственников, но теперь ему было не все равно. Очень не все равно. Он изо всех сил старался не возненавидеть этот шкаф, потому что знал, что не сможет выбраться из него, пока не вырастет настолько, что не будет в него помещаться, и даже тогда он мог только догадываться, что сделают Дурсли. Скорее всего, просто вышвырнут его в неотапливаемый сарай без кондиционера, и он знал, что ему, взрослому, это тоже не понравится, поэтому просто старался дышать ровно и терпеть, пока есть возможность. Он не мог ненавидеть это, иначе сошел бы с ума, но такой способ контролировать свои эмоции оказался весьма полезным. По своей природе он не был терпеливым человеком, но знал, что должен быть терпеливым. Ему приходилось тщательно выбирать, с кем вступать в борьбу, и он понимал, что в этом противостоянии ему не победить, поэтому просто молчал и старался сосредоточиться на том, что у него еще оставалось. Отсутствие жалоб и дерзости в его поведении после того, как он научился контролировать мимику, а также его готовность быть хорошим поваром и служанкой, похоже, ужасно воодушевили его тетю и дядю, и они с радостью взвалили на него еще больше работы, чем раньше. Несмотря на растущее беспокойство из-за шкафа, Гарри не мог не признать, что это лучше, чем сидеть взаперти в тёмном углу. Вскоре он обнаружил, что в доме Дурслей у него целый список обязанностей, как у прислуги: готовить еду на троих, стирать, пылесосить, вытирать пыль и протирать все до блеска сверкающие поверхности на кухне «Петунии», а ещё постоянно заниматься садом, стричь газон и ухаживать за окнами. Это, конечно, занимало его, и он задавался вопросом, чем, черт возьми, его тетя занималась целыми днями, учитывая, что по профессии она была «домохозяйкой», а он выполнял буквально все домашние обязанности. Тем не менее он не жаловался, потому что со временем понял, что ему нравится хозяйничать на кухне, которая быстро стала его убежищем даже от родственников. Судя по всему, он хорошо готовил, а двое из троих любили поесть, поэтому, несмотря на словесные оскорбления и удары по затылку, он почти не получал травм и мог продолжать работать на кухне. Если это как-то было связано с его стремительно растущими навыками в приготовлении ужасных жареных, жирных, калорийных, кошмарных блюд, которые Вернон и Дадли поглощали с небывалым аппетитом, то Гарри не озвучивал эти мысли. Если он делал это в надежде, что его дядя и двоюродный брат растолстеют так, что однажды лопнут, то это была его заветная мечта, о которой никто не должен был знать. Тем не менее, учитывая сложившуюся ситуацию, он понимал, что его «работа» на данный момент в безопасности, и это давало ему такую власть, какой у него никогда раньше не было и которая ему отчаянно нравилась. Если он хотел выжить в этом месте, ему нужна была хоть какая-то власть, чтобы удержаться на своем месте в этом доме, а не быть выброшенным, как ненужный мусор. Гарри понял, что его план работает, когда его бюджет на продукты немного увеличился. И хотя он не улыбался, а просто взял конверт с деньгами и с мрачным и смиренным выражением лица отправился в магазин, ему очень хотелось это сделать. Он вознаградил дядю за его дальновидность, купив еще больше сладостей, и потратил все до последнего фунта из этого пожертвования на большую индейку со всем необходимым для чудесной картины Нормала Роквелла. В конце концов, у него были овощи на всю неделю, так что ему не пришлось ничего срезать с верхушки. В тот вечер он накрыл стол для ужина, от которого слюнки потекли бы у любого американца. Он безупречно сервировал стол и вымыл кухню до блеска. Он приготовил десерты и наполнил корзинку сладостями, зная, что Дадли первым делом заглянет туда. Когда его тётя и дядя вернулись домой, Вернон похвалил Петунию, и она, как и ожидал Гарри, взяла всю славу на себя. Он остался в кладовой, раскладывал продукты по местам и мысленно составлял меню на будущее. Пока они наслаждались тем, что он приготовил, он уже наелся до отвала, причём в гораздо меньших количествах. Они объелись до полусмерти, а потом отправились в гостиную смотреть телевизор и болтать о пустяках. Гарри вымыл всю посуду и сложил остатки в аккуратные ланчбоксы на завтра, хотя они и так съели почти все, так что ему пришлось добавить новые бутерброды и чипсы. Хотя он больше никогда не прилагал столько усилий, разве что по заказу, когда к ним приходили гости или что-то в этом роде, трюк сработал, и теперь Вернон Дурсли подсознательно увеличивал сумму, которую еженедельно отдавал племяннику на еду. Каждый раз, когда сумма увеличивалась, Гарри заботливо вознаграждал его любимым блюдом, десертом или чем-то вроде пиршества, что было довольно легко организовать. Его любимый метод, о котором он узнал из одной программы, которую они как-то смотрели, пока он был в заточении, заключался в том, что он неделями не давал себе чего-то, например стейка, или какой-то сладости, или чего-то с определённым вкусом. Когда его «наградой» было что-то простое, например черничный пирог или простой, хорошо приготовленный стейк, реакция была такой же. Он как будто удовлетворял тягу, которую сам же и создал, и у него это очень, очень хорошо получалось. Что он делал с дополнительными карманными деньгами, которые Вернон, сам того не подозревая, отдавал ему? Что ж, Гарри аккуратно откладывал их и покупал только то, что мог пронести незаметно для всех и что потом можно было спрятать в шкафу. И снова, следуя своей мантре "низкие ожидания", он придерживался того, что ему было нужно и что он мог купить в продуктовом магазине, где делал покупки, или в аптеке, мимо которой проходил по пути домой: новое нижнее белье, новые носки, крошечные бутылочки с более приятным шампунем и кондиционером, набор для шитья, чтобы попытаться немного починить кое-что из своей поношенной одежды своими неумелыми руками, пластинки, новые шнурки, резинки для волос более красивых цветов, мыло, блокноты, ручки, кроссворды для своего долгого хранения в шкафу, приличный фонарик для упомянутого шкафа, лампу для чтения для книга, и список можно было продолжать. Мелочи, которые Дурсли не заметили бы, но которые делали его жизнь чуть более сносной. Он также рискнул и купил немного косметики — тюбик консилера, который, как ему показалось, подходил по цвету к его коже. Он подошел к тете и сказал, что нашел его на улице и не мог бы он пожалуйста воспользоваться им, чтобы скрыть шрам? Тетушка Петуния с большим удовольствием называла его девчонкой, а потом и вовсе уродом, но, скорее всего, она позволяла себе это, потому что так у нее было еще больше поводов для насмешек над ним и она могла скрыть еще одну его странность. Гарри реагировал на оскорбления лишь «плохо скрываемой маской обиды и смущения», но ему было все равно. Он знал, что она так отреагирует, когда покупал тональный крем и строил этот план, и все прошло так, как он и рассчитывал. Он просто позволил оскорблениям задеть его за живое и продолжил заниматься своими делами, стараясь не показывать, что его на самом деле не задели ее насмешки, и изображая неловкость и смущение, чтобы раззадорить ее и пока что не дать ей опомниться. Он долго думал, стоит ли скрывать шрам, но в конце концов решил, что нет. Раньше ему это нравилось, потому что шрам придавал ему уникальность, но сейчас, когда он старался не попадаться на глаза Дурслям, в этом не было смысла, а если он когда-нибудь захочет выделиться, то у него есть волосы. Волосы — это часть его самого, и он гордился ими больше, чем забавным шрамом, который получил в автокатастрофе, унесшей жизни его родителей. Это было уже не единственное, что делало его особенным, ведь он решил, что сам по себе особенный и должен перестать так ужасно с собой обращаться. На самом деле это должно было напоминать ему только о смерти родителей, а не о том, что ему в себе нравится. Ему было все равно, что у него на лице шрам, но теперь, когда он стал гордиться своей внешностью, шрам не вписывался в его эстетику, поэтому он решил, что лучше всего его замаскировать. Потребовалось немного потренироваться, но со временем он научился маскировать запах, купил в аптеке еще несколько средств, которые помогали полностью скрыть его, и это стало частью его повседневной жизни, о которой он особо не задумывался. С тех пор как он перестал жаловаться и с готовностью вызвался быть их шеф-поваром, Дурсли перестали запирать его на ночь, чтобы он мог вставать и готовить для них роскошные завтраки. Теперь у него было почти столько времени, сколько ему нужно, чтобы собраться утром (с помощью маленького тихого будильника, который он купил себе сам), при условии, что к тому времени, когда его тётя проснётся, оденется и спустится вниз, он уже будет с головой в готовке. Он не спеша причесывался, чистил зубы, умывался, поправлял шляпу, скрывал шрам и приводил в более-менее приличный вид свою поношенную одежду, стараясь не вызывать подозрений у Дурслей. Поскольку он сам стирал, его одежда всегда была чистой и чуть больше подходила ему по размеру благодаря его скромным навыкам шитья и долгим ночам в чулане. Он также научился вставать пораньше, чтобы успевать делать домашние задания, на которые у него, несомненно, никогда не хватало времени накануне вечером, и таким образом из двоечника превратился в двоечника, который едва не дотягивает до уровня Дадли. По крайней мере, он учился и знал, что сам по себе он, скорее всего, средний ученик, если не выше среднего, и тот факт, что он не был глупцом, успокаивал, несмотря на то, что его оценки говорили об обратном. Он решил, что не стоит из-за этого переживать — в конце концов, он планировал учиться как можно лучше, не показывая этого в оценках, и знал, что не пойдет в ту же среднюю школу, что и его кузен. Когда они поступили в разные школы, он решил учиться намного лучше, но найти способ это скрывать… Даже если бы он не ходил на уроки к Дадли, должен был бы найти какой-то способ, даже если бы ему пришлось соврать учителям о своем домашнем адресе и номере телефона. Возможно, он смог бы уговорить мисс Дважды в год, когда приходили табели с оценками, Фигг притворялась его тетей. Она, похоже, не питала особой любви к тете Петунии и была добра к нему, хоть и вела себя странно с кошками и тортом. Он сомневался, что его тетя и дядя вообще придут на родительское собрание, так что об этом можно было не беспокоиться. И даже если бы они узнали... что ж, он бы с этим разберусь, когда придет время, но он знал, что его будущее важно. Пока ему было всего десять, а до одиннадцати оставалось совсем чуть-чуть, этот хрупкий мир, который он для себя создал, был для него важнее всего. Когда он стал старше и до окончания школы и экзаменов, которые определят его будущее, оставалось всего пару лет, он понял, что мир — неподходящее оправдание для того, чтобы ставить под угрозу свои шансы на жизнь после Дурслей. Скорее всего, он не смог бы вечно скрывать свои хорошие оценки и уже смирился с тем, что ему придется провести пару лет в пятнадцати- или шестнадцатилетнем возрасте либо в чулане, либо в сарае, на этот раз навсегда. Запертым и голодным. Он уже не был в восторге от этой перспективы и делал все возможное, чтобы как можно дольше скрывать свои чувства, но он все обдумал и понял, что два голодных года стоят лучшего будущего вдали от этого места и этих ужасных родственников. Именно это мрачное осознание и принятое решение заставили его таскать из библиотеки книги и другие полезные вещи и прятать их в своем шкафу. Если он собирался терпеть голод и снова стать «уродливым» любимчиком Дурслей, а он уже знал, что так и будет, то лучше уж сделать так, чтобы в конце концов оно того стоило, и учиться как следует. Он не был блестящим учеником, но у него было много времени, чтобы в одиночестве, в темном чулане, читать и наверстывать упущенное или даже опережать программу. В общем, жизнь продолжалась. Гарри без особых проблем научился в ней ориентироваться: безумная нагрузка стала привычной, и он научился избегать большинства неприятностей, помалкивая и ловко обходя подводные камни. Свои истинные мысли, характер, мечты, надежды, амбиции — все это он тщательно скрывал за вежливо-невозмутимой маской, которая покорно и услужливо кивала всякий раз, когда родственники приказывали ему что-то сделать, и выглядела должным образом пристыженной или униженной, когда они осыпали его оскорблениями, хотя их слова уже много лет ничего не значили. Всякий резкий ответ или всплеск несправедливости, несправедливости и унижения, которые он испытывал, уходили на второй план, и он просто делал все, что мог, и строил планы. Однажды его усилия окупятся, и он станет свободным — вот что он твердил себе по пять десятков раз на дню. Однажды. Он пообещал себе.  Однажды я буду свободен. Продержись до тех пор. Это был самый обычный день в жизни Гарри Поттера, который продолжал жить так же, как и раньше, и делал все, что мог, пока в почтовое отверстие не опустилось письмо, адресованное ему, с зеленым почерком на конверте. Ему велели забрать почту, что он и сделал, на мгновение прервав готовку бекона, чтобы забрать письмо и передать его дяде. Так уж вышло, что верхняя открытка лежала лицевой стороной вверх, и, взяв ее в руки, он увидел свое имя и быстро моргнул, глядя на тяжелый зловещий лист толстого пергамента, который выглядел совсем не так, как остальная очень обычная почта. В тот момент он еще не осознавал, что его привычный мир только что рухнул. Примечания: Кроме того, можете перестать комментировать «праздник в честь Дня благодарения». Я просто хотел описать большой стол с индейкой и гарнирами. Я не буду ничего менять, потому что у некоторых людей аллергия на контекст, да и мне все равно.