✧
1 июня 2026 г., 09:34
В этот пасмурный осенний вечер Гермес Аркадьевич Аверин ждал гостя.
Александра — императора Пустоши, дива, с которым у него сложились странные, почти дружеские отношения, — днем принимали в Академии. Ученые, работающие в Пустоши, подготовили новые образцы, требовалось обсудить результаты исследований, и император лично, пользуясь поручительством императрицы Софьи, решил доставить их в Академию.
Перед возвращением в свои ледяные владения див обещал заглянуть к Гермесу Аркадьевичу, который гостил у брата в поместье. Прямо сейчас, судя по времени, Александр должен был быть уже в Петербурге. Но время шло, а его все не было.
Гермес решил не терять времени даром и прошел в библиотеку.
Библиотека в поместье Авериных пахла пылью, старым деревом и воском, которым когда-то натирали мебель. Гермес Аркадьевич не был здесь уже несколько месяцев, с тех пор как разбирал бумаги отца для ученых, работающих в Пустоши. Тогда ему было не до фотографий.
Он сидел на корточках перед нижней полкой стеллажа, перебирая пожелтевшие конверты и папки с гербовыми печатями. Рука наткнулась на твердый широкий корешок — альбом в кожаном переплете. Аверин вытащил его, стряхнул пыль и открыл наугад. Его встретило множество лиц, смотрящих на него с фотокарточек и миниатюр портретов, прикрепленных к страницам.
Он принялся листать страницы и над одним снимком замер.
Фотография была черно-белой, с выцветшими краями. На заднем плане угадывалась терраса омского дворца. В центре кадра — двое. Император Владимир Александрович Колчак в легком светлом костюме смотрел куда-то в сторону, чуть насмешливо, будто позировать ему было скучно и слегка неловко. Но его рука, лежащая на плече мальчика, говорила о другом. Пальцы впивались в ткань мундирчика так сильно, что ткань пошла складками.
Гермес знал, что в детстве Александра долго прятали от посторонних глаз. Снимки делали редко, по большим праздникам, и каждый из них был событием. И все же память дива наверняка хранила эти мгновения с пугающей точностью, даже если тогдашняя адаптивно-детская ментальность Александра подстраивалась под непростые реалии жизни в роли сына императора.
— Вы нашли что-то интересное, Гермес Аркадьевич? — раздался голос за спиной.
Аверин не вздрогнул — он уже привык, что Александр появляется неожиданно. Но по позвоночнику все равно пробежал холодок — инстинкт самосохранения напоминал об опасности, даже когда рассудок твердил: «Свой».
Он обернулся. Див стоял в дверях библиотеки, слегка наклонив голову. На нем был парадный мундир, подаренный императрицей, ошейник был тоже на нем, Гермес это чувствовал, но не видел.
— Простите, что задержался, — сказал Александр, входя. — Образцы оказались для ученых Академии сложнее, чем я думал. Пришлось объяснять, почему лед не ведет себя как обычная вода. Ученые — народ дотошный, вы же знаете.
— Знаю, — усмехнулся Гермес. — Я предлагал вам поужинать вместе сегодня, но вы, кажется, отказались.
— К сожалению, да. Слишком много работы. В Пустоши накопились дела, а здесь… — он развел руками, — вы сами понимаете. Но я обещал заглянуть, и я заглянул.
Он перевел взгляд на фотографию, которую Гермес все еще держал в руках.
— Это… — Александр замолчал, узнав снимок. — Вы нашли его в вашем семейном архиве? Интересно, как он здесь оказался…
— Да. Случайно, — Гермес протянул фотографию. — Посмотрите. Я подумал, вам будет интересно. Кажется, это копия, которую выпускали к празднику. Видимо, кто-то из вашей семьи счел нужным ее сохранить.
Александр взял снимок двумя пальцами — осторожно, словно боялся, что картон рассыплется от одного прикосновения. Несколько мгновений он молча смотрел на него, и его лицо, обычно непроницаемое или любезно-отстраненное, на миг исказилось — так, словно по нему прошла тень.
— Этот день, — наконец произнес он. — Я его помню. Меня редко фотографировали — слишком много заботы о безопасности. Но император настоял. Хотел показать наследника подданным.
— Расскажете? — мягко спросил Гермес.
Александр усмехнулся — той самой усмешкой, которую Аверин много раз замечал у императора Владимира на старых фотографиях. Похоже, див перенял от «отца» не только внешность, но и некоторые манеры.
— Император тогда только что вернулся из Петербурга. Он был… не в духе. Кто-то из министров позволил себе лишнее в его отсутствие, кто-то из придворных — тоже. Я не помню подробностей, да они и не важны. Важно то, что он нуждался в демонстрации своей силы, своей власти. И лучший способ это сделать — показать, что он контролирует меня. Нашу связь, пусть даже о том никто и не знал.
— Поэтому он так сильно сжал вам плечо? — тихо спросил Гермес.
— Поэтому. Вы знаете, Гермес Аркадьевич, я не чувствую боли в человеческом понимании. Но у императора Владимира на пальцах всегда были тяжелые серебряные кольца. И когда он сжимал мое плечо, серебро было так близко. Это было… неприятно. Не больно, нет. Но близость серебра заставляет любого дива внутренне сжиматься, замирать. Я помню, как старался не дышать слишком глубоко, чтобы не ощущать его еще сильнее.
Он усмехнулся, но в усмешке не было злости, только усталое понимание.
— Фотограф тогда сказал: «Ваше величество, попросите наследника улыбнуться». А «отец» ответил: «Разве он не улыбается? Саша, не будь маленьким грубияном, на снимок будут смотреть твои будущие подданные». И сжал мое плечо сильнее. Я не сопротивлялся. Я уже тогда знал, что он ведет себя так не со зла. Просто… тогда уже его коробило, что рядом с ним столь сильный див, хоть и он жаждал обладать мной даже больше, чем жаждал владеть троном.
Александр положил фотографию на столик и сел в кресло у камина в соседней комнате, куда они переместились из библиотеки. Гермес последовал за ним, сел напротив.
— Вы знаете, — продолжил див, глядя на огонь, — я действительно временами считал его отцом, хоть и не забывал никогда, что он — просто мой колдун. Ирония привязанности дива… Когда он звал меня «сыном» — не на людях, а в те редкие минуты, когда забывался, это было весьма… Сладко. Но и мучительно, потому что тут же за этим следовали подозрения и обвинения.
— Вы жалеете об этом? — спросил Гермес.
Александр покачал головой:
— Нет. Это сделало меня тем, кто я есть. Но иногда я думаю: что бы случилось, если бы он просто… был моим хозяином, а я — Императорским дивом, не имеющим иных обязанностей перед короной. Может быть, мы оба были бы счастливее.
— Вы жалеете об этом? — повторил Гермес. — О том, как все сложилось.
Александр помолчал, а после улыбнулся:
— Никогда.
Он вновь замолчал, позволяя треску поленьев и шуму ливня за окном окутать их.
Гермес потянулся к фотографии, взял ее в руки, повертел, будто надеялся увидеть то, что упустил раньше.
— Знаете, — негромко сказал он, — глядя на такие снимки, всегда думаешь: «Вот она, правда». А потом понимаешь, что правда — это то, что что остается за этими кадрами. Неловкость, которой никто не покажет. Близость, которую не заснять. Слова, которые не попадут на пленку.
— Вы правы, — Александр вздохнул. — Многое навсегда останется за кадром. Наш с вами снимок тоже однажды покажет что-то потомкам, но никогда не расскажет истины, не так ли?
— Да, — кивнул Гермес. — И это, пожалуй, самое грустное. Мы можем восстановить факты, даты, цепочки событий. Но чувства… они уходят вместе с теми, кто их испытывал. А мы остаемся здесь, с догадками и фотографиями.
Александр встал, подошел к камину и, взяв кочергу, поправил дрова. Пламя взметнулось ярче, осветило его профиль. Сейчас в его лице было что-то очень человеческое. Усталое.
— Я предлагаю вам не жить прошлым, — сказал он, поворачиваясь. — Не потому, что его оно не имеет значения, а потому, что будущее будет настолько интересным, что у вас просто не останется времени на ностальгию.
— Вы так уверены? — Гермес смотрел на него из кресла, не двигаясь.
— Я это знаю. — Александр подошел ближе и сел на край столика, оказавшись почти на одном уровне с Авериным. — Вы, Гермес Аркадьевич, стоите на пороге величайших перемен. Не только в Управлении, не только в империи. Во всем мире. То, что мы начали — с договором, с исследованиями, с признанием Пустоши — это только первый шаг. Дальше будет буря. И вы, ваши дивы, ваша семья — вы будете в эпицентре.
Он улыбнулся хищно, но без злобы.
— Поэтому берегите силы и не тратьте их на сожаления. Все, что было — прошло. И оно привело нас сюда. А здесь, должен признать, довольно уютно. Даже несмотря на вашу провинциальную слякоть.
Гермес усмехнулся:
— Вы забыли добавить «и на вашу нелепую человеческую привычку хранить старые фотографии в пыльных альбомах».
— Это само собой разумеется, — рассмеялся Александр. — Я дипломат, я умею быть вежливым.
Он встал, поправил мундир и направился к выходу, но у двери остановился, когда Гермес окликнул его:
— Не хотите ли забрать фото?
— Не имею ни малейшего желания… — начал Александр, но Гермес перебил его.
— Я о другом, — он поднял на уровень лица фотокарточку с их изображением.
Александр улыбнулся тепло.
— Можно… я оставлю это у вас? — он указал на фотографию. — В Пустоши она может испортиться. А здесь… будет для вас и вашей семьи напоминанием о том, что ни сила, ни власть не спасают от одиночества. Что каждому нужен верный друг.
— Конечно, — кивнул Гермес.
— И передайте, пожалуйста, Кузе, — добавил Александр уже из коридора, — что пироги Маргариты, о которых так страстно он мне рассказывал, в следующий раз, если вы пригласите… я, возможно, найду время отведать.
— Обязательно, — ответил Гермес. — Берегите себя в Пустоши.
— А вы — здесь, — донесся едва слышный ответ.
Александр исчез. Гермес остался один. Он посмотрел на фотографию, потом в камин, потом снова на фотографию. Поднялся, подошел к книжному шкафу и аккуратно вложил снимок императора с наследником между страницами альбома, чтобы случайно не повредить. Альбом же он поставил повыше — кто знает, когда ему потребуется напомнить себе, что у императора Пустоши тоже было прошлое, и было оно непростым.
«Многое навсегда останется за кадром», — повторил он про себя.
И вдруг подумал, что, может быть, это и к лучшему. Потому что если бы можно было увидеть все, напоминания о прошлом для людей стали бы невыносимыми, как дивова память.
Он вздохнул и вернулся в кресло. Огонь в камине почти догорел, но в комнате все еще было тепло. А на столе лежала другая фотография и двое на ней смотрели куда-то вдаль, туда, где, возможно, их ждало что-то лучшее. Как минимум, меньше одиночества и скуки.
Он убрал снимок в нагрудный карман.
Александр был прав: будущее обещает быть интересным, а значит, грех тратить время на то, что уже нельзя изменить.
Только иногда, ночью, когда никто не видит, он будет доставать эту карточку и думать о том, что даже у чудовищ бывает сердце, и напоминать себе, что существо на фото не просто его див, но еще и его друг. А может, и что-то большее.
