Там, где умирают герои

Disappointment takes us by surprise Even though by now I think we should have realized Everyone is dumb (Dumb, dumb, dumb, dumb, dumb, dumb, dumb) (Dumb, dumb, dumb, dumb, dumb, dumb, dumb, dumb) La-la-la-la-la-la-la (Dumb, dumb, dumb, dumb, dumb, dumb, dumb, dumb) Everyone is dumb (Dumb, dumb, dumb, dumb, dumb, dumb, dumb, dumb) La-la-la-la-la-la-la (Dumb, dumb, dumb, dumb, dumb, dumb, dumb, dumb) Everyone is

dumb dumb — Mazie

***

Туман пожирал город. Не просто скрывал, не просто стелился по асфальту серой пеленой. Он именно пожирал, неспешно и методично, как делает всё, что уверено в своей победе. Видимость упала до нуля. Изуку шёл вперёд с вытянутыми руками и всё равно налетал на обломки, на торчащую арматуру, на ржавые конструкции, которые возникали из серой пелены, как рёбра мёртвого города. Каждое столкновение отзывалось болью. Каждый шаг давался с трудом. Он уже перестал считать, сколько раз упал. Тело было сломано. По-настоящему сломано, не в том смысле, в котором люди говорят «я устал» или «мне больно». В том смысле, что каждый вдох был отдельным усилием, за которое надо было платить острой, дёргающей болью в рёбрах. Одно было сломано точно, может два. Левая рука не слушалась вообще, просто висела, как что-то чужое, случайно прикреплённое к плечу. Правая ныла от локтя до кончиков пальцев, и когда он случайно задевал ею что-то, боль вспыхивала до самого плеча, заставляя шипеть сквозь зубы. Сломанный нос распух так, что дышать через него было невозможно, и он хватал воздух ртом, сухим и потрескавшимся до крови. Губы кровоточили. Под ногтями была чужая засохшая кровь, которую он давно перестал пытаться отскоблить. Он воняла. Он знал, что воняет, потом, кровью, грязью, страхом, но это тоже давно перестало иметь значение. Трое суток без сна. Может, четверо. Он сбился со счёта где-то между вторым днём и тем моментом, когда перестал понимать, день сейчас или ночь. Туман делал оба варианта одинаково серыми. Он не думал. Думать было слишком больно. Он просто шёл, один шаг за другим, потому что инстинкт, тупой и животный, всё ещё гнал его вперёд. И потому что останавливаться было страшнее, чем идти. Потому что если он остановится, он ляжет. А если ляжет, то уже не встанет. А если не встанет... «Это было бы проще», - прошептала Тень где-то в глубине его сознания. - «Просто лечь. Просто закрыть глаза. Просто перестать» Он сжал зубы и сделал ещё один шаг. Его мозг, доведённый до предела, начал создавать то, чего не было. Сначала тени на периферии. Потом звуки. Потом голоса. Потом они стали появляться прямо перед ним, плотные и детальные, и он уже не мог с уверенностью сказать, где заканчивается реальность. Внезапно из тумана вышла Очако. Она появилась медленно, сначала силуэт, потом черты лица, потом весь образ целиком, и Изуку замер на месте, потому что она выглядела именно так, как он её помнил. Геройский костюм, каштановые волосы, карие глаза. Только глаза были другими. Не тёплыми, не живыми, а стеклянными, как у мёртвой куклы, которую бросили подыхать в углу. Она не кричала. Не оскорбляла. Просто стояла и смотрела на него с таким выражением, которое было хуже любых слов, с жалостью. Холодной, брезгливой, окончательной жалостью человека, который уже всё для себя решил и просто ждёт, когда до другого, блять, наконец дойдёт. — Я не боюсь тебя, Изуку, - произнесла она наконец, и её голос был тихим, почти ласковым, и именно это было невыносимо. - Я никогда тебя не боялась. Мне просто… мне тебя, блять, жаль. Очень жаль. Знаешь, какое это охуенно мерзкое чувство, жалеть человека, которого когда-то любила? Это как смотреть на гниющий труп и вспоминать, каким он был живым. Ты сдох там, в той ёбаной битве с Шигараки. Просто твоё тело ещё не въехало в это. Изуку шагнул к ней, протянул руку, и она отступила. Не резко, не с отвращением, а именно так, как отступают от чего-то безнадёжного. Устало. — Не подходи, - сказала она. - Не делай это ещё хуже, чем есть. Я пыталась, Изуку. Я, блять, реально пыталась. Я обещала найти тебя, держаться за тебя, не отпускать. Но посмотри на себя. Посмотри, во что ты превратился. Я не могу любить это. Я не знаю, как, мать твою, любить ЭТО. Тот Изуку, которого я знала, улыбался даже когда ему было пиздец как больно. Он плакал над чужими историями. Он извинялся перед уродами, которые его обижали. А ты… ты разрываешь людей на куски голыми руками и жрёшь консервы посреди их кишок. Это не он. Ты, не он. — Урарака, - его голос сломался пополам. - Очако, пожалуйста… — Я искала тебя, - перебила она, и в её голосе появилась трещина, совсем маленькая, едва заметная, но она была. - Я шла за тобой в этот ёбаный туман. Я обещала. Но когда я наконец нашла тебя… я не знаю, что с тобой делать, Изуку. Я не знаю, как тебя спасти. И я боюсь, что уже никто, нахуй, не знает. Она отвернулась. Медленно. Без злости, без слёз, просто отвернулась, как отворачиваются от того, на что больше невозможно смотреть без отвращения. — Подожди, - закричал он, и его голос разнёсся по пустой улице, отражаясь от мёртвых стен. - Подожди, не уходи! Очако! ОЧАКО! Но туман уже поглотил её. Только эхо его собственного крика возвращалось к нему снова и снова, насмехаясь над ним, как над последним конченным идиотом. Изуку стоял столбом, и из него как будто вытащили что-то важное. Не сломали. Именно вытащили, аккуратно, как вытаскивают гвоздь, который держал всё вместе. Он сделал шаг. Потом ещё один. Туман сомкнулся там, где она стояла, и не осталось ничего. Следом за Очако из тумана вышел Всемогущий. Не Тошинори Яги, не исхудавший до состояния скелета старик в инвалидной коляске, а сам Всемогущий. Символ Мира во всей своей нечеловеческой мощи. Он был огромным, заслонявшим собой полнеба, с плечами шириной в два метра и мускулами, которые буграми проступали сквозь синюю ткань костюма, натягивая её до предела. Золотистые волосы торчали в стороны двумя характерными "рожками", и в этом сером тумане они светились собственным, неестественным светом, как будто кто-то подсветил его изнутри прожектором. Изуку столько раз видел это лицо на плакатах, в кино, по телевизору, в учебниках, что знал каждую морщинку, каждую чёрточку наизусть. И именно поэтому он сразу заметил, что что-то не так. Улыбка, та самая знаменитая улыбка Всемогущего, его "Я уже здесь!", была здесь, растянутая от уха до уха, обнажающая идеально белые зубы. Но это была не улыбка. Это была гримаса хищника перед нападением. Губы натянуты так, что кожа на скулах побелела от напряжения, а в уголках рта дёргался нервный тик. А глаза… глаза были мёртвыми. Не голубыми, не сияющими, как Изуку их помнил, а мутными, белёсыми, как у дохлой рыбы, и они смотрели сквозь него с таким холодным, нечеловеческим презрением, что хотелось провалиться сквозь землю. Всемогущий сделал шаг вперёд, и асфальт под его сапогом треснул, выпустив паутину трещин во все стороны. Огромная мускулистая рука с венами, проступающими сквозь натянутую кожу, медленно поднялась и указала на Изуку пальцем толщиной с его собственное запястье. — Так вот ты какой стал, мой бывший преемник, - произнёс он, и его голос, тот самый голос, который когда-то говорил "ты можешь стать героем", теперь звучал так, как будто плевал ему в лицо. Из уголка рта потекла тонкая струйка крови, и она поползла по подбородку, но Всемогущий её даже не заметил. - Знаешь, я каждый день благодарю судьбу, что не дожил до этого момента в реальности. Что не вижу своими глазами, во что ты превратился. Потому что если бы видел, я бы, мать твою, сам тебя убил. — Учитель… - Изуку отшатнулся, как от удара. Ноги подкосились, и он едва устоял, ухватившись за невидимую опору. - Учитель, нет, вы же не… — Не называй меня учителем! - рявкнул Всемогущий, и от его крика задрожал воздух. Его лицо исказилось в такой ярости, что вены на лбу вздулись синими шнурами, а зубы оскалились звериной гримасой. Он сделал ещё один шаг, нависнув над Изуку всей своей чудовищной массой. - Ты потерял это право в ту секунду, когда первый раз кого-то убил! Ты не мой ученик, Изуку! Ты, моя самая большая ошибка! Самое огромное разочарование за всю мою долгую жизнь! Я отдал тебе всё! Сорок лет работы, сорок лет жертв, сорок лет того, что я строил по крупицам! И ты, ты взял это всё и спустил в унитаз за пару недель! — Я не хотел… я пытался… — ТЫ ПЫТАЛСЯ? - Всемогущий расхохотался, и этот смех был холодным, режущим, как стекло. Он запрокинул голову, и его челюсть растянулась так широко, что казалось, она вот-вот вывихнется. На шее напряглись жилы, толстые, как канаты. - Пытался?! Пытаются дети, мой бывший мальчик! Герои НЕ пытаются! Герои ДЕЛАЮТ! А ты, ты обосрался! Полностью, окончательно, безвозвратно обосрался! Он резко перестал смеяться и наклонился ближе. Так близко, что Изуку чувствовал на лице его дыхание, горячее, отдающее железом и кровью. Белёсые глаза без зрачков смотрели прямо в его душу. — И знаешь, что самое смешное? Я ведь, блять, ВИДЕЛ это с самого начала. Я видел в тебе слабину. Эту твою нерешительность, эти слёзы по любому поводу, это вечное "я бесполезный". Но я закрыл на это глаза, потому что подыхал. У меня не было времени искать подходящего кандидата. Изуку почувствовал, как кровь отливает от лица. Руки задрожали так сильно, что он сжал их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли. — Это неправда, - прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, тонким, детским. - Вы сами говорили, что увидели во мне героя. Что я первый, кто бросился спасать кого-то без причуды. Что я… — Я ВРАЛ ТЕБЕ, ИДИОТ! - заорал Всемогущий, и его лицо исказилось такой омерзительной гримасой презрения, что Изуку отшатнулся. Уголки губ опустились вниз, нос сморщился, как от вони, а в глазах вспыхнул холодный белый огонь. - Ты что, реально думал, что я выбрал тебя за твоё ёбаное "доброе сердце"? Я выбрал тебя, потому что мне было удобно! Я был в отчаянии, я знал, что у меня осталось всего несколько лет жизни! Я жалею, что не передал тогда силу Мирио! Он был бы охуенным наследником, в разы лучше тебя, в десятки раз лучше! Воспитанный, дисциплинированный, психологически устойчивый! Идеальный кандидат! Но я не стал ждать! Я не стал искать! Я взял ТЕБЯ, потому что ты был под рукой! Потому что мне было ЛЕНЬ искать дальше! Изуку упал на колени. Не от слабости, а от того, что внутри у него что-то ломалось с каждым словом. Слёзы потекли по щекам сами собой, и он даже не пытался их сдержать. Всемогущий навис над ним, его огромная тень накрыла Изуку полностью. На лице играли желваки, скулы напряглись так, что под кожей было видно их движение. Левая бровь дёргалась в нервном тике, а из второго уголка рта тоже начала сочиться кровь. — Мирио бы справился, - продолжил он, и теперь его голос стал тихим, почти шёпотом, и это было ещё страшнее, чем крик. - Мирио бы не сломался. Мирио бы не убивал гражданских, не пугал бы детей, не превратился бы в это… - он показал на Изуку рукой, и в этом жесте было столько отвращения, что Деку почувствовал тошноту, подкатывающую к горлу. - Не превратился бы в позор геройского сообщества. Знаешь, что бы я сделал, если бы мог вернуться в прошлое? Он присел на корточки перед Изуку, и его белёсые мёртвые глаза оказались на одном уровне с его глазами. Изуку видел, как пульсируют вены на висках Всемогущего, как подёргиваются мышцы вокруг безумной улыбки. — Я бы стоял у разбитой машины с тем слизистым злодеем и смотрел, как он жрёт Бакуго. Молча. Не подходя. Потому что тогда бы ты не выскочил спасать его, не выпрыгнул бы как припадочный. И я бы прошёл мимо тебя, маленький бесполезный ты пиздюк. Я бы поехал дальше и нашёл бы НАСТОЯЩЕГО преемника. — Пожалуйста, остановитесь, - прошептал Изуку, и его плечи затряслись от рыданий. - Пожалуйста, не говорите больше… — Я говорю то, что думаю, - холодно ответил Всемогущий. Уголки его рта дёрнулись вверх в новой жуткой улыбке, обнажившей окровавленные зубы. - И ты будешь это слушать. Потому что ты заслужил. Ты убил людей, Изуку. Ты опозорил Один за всех. Ты опозорил меня и всех носителей до тебя. Они в гробах переворачиваются от того, кому досталась их сила. Он наклонился ещё ближе. Так близко, что Изуку видел каждую пору на его коже, каждую капельку пота на лбу, каждую красную прожилку в этих жутких белых глазах. — И знаешь, что самое мерзкое? Я тебя не люблю, мой бывший преемник. Никогда не любил. Я говорил тебе, что ты мне как сын, и это было ложью. Просто красивые слова, чтобы ты выкладывался на тренировках. Чтобы ты пахал на меня бесплатно, ломая себе кости одну за другой. А на самом деле, на самом деле я даже имя твоё с трудом запомнил. Ты для меня был инструментом. Использованным. Сломавшимся. И теперь выброшенным на помойку, где тебе и место. Он выпрямился во весь свой нечеловеческий рост и развернулся. Каждый его шаг был как удар по голове Изуку, отдававшийся болью в висках. — Учитель! - закричал Деку, ползком пытаясь догнать его, царапая ладони о треснувший асфальт. - УЧИТЕЛЬ, ВЕРНИТЕСЬ! Я ИСПРАВЛЮСЬ! Я ВСЁ ИСПРАВЛЮ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УХОДИТЕ! Я ЛЮБЛЮ ВАС! ВЫ МОЙ ОТЕЦ! ПАПА! Всемогущий остановился. На секунду Изуку показалось, он обернётся. Что скажет, что пошутил. Что обнимет его, как обнимал когда-то, теплой огромной рукой по голове, и скажет "ну что ты, мой мальчик, я пошутил". Но Всемогущий медленно повернул голову, и в этом движении было столько холодного безразличия, что у Изуку остановилось сердце. Один белёсый мёртвый глаз посмотрел на него через плечо. Уголок рта приподнялся в усмешке, обнажив окровавленные зубы. — У меня нет сына. И он растворился в тумане, оставив после себя только треснувший асфальт. Изуку остался лежать лицом в грязи. Он не двигался первые несколько секунд, парализованный тем, что только что услышал. А потом из его горла вырвался звук, который не был похож ни на крик, ни на плач, ни на что человеческое вообще, скорее на хрип раненого зверя, которого добивают, и который понимает, что добивают по делу. — Нет, - прошептал он в асфальт, и из его едва начавшего заживать носа потекла свежая кровь, смешиваясь с грязью и слезами. - Нет, нет, нет… Он попытался подняться. Левая рука, которая и так почти не слушалась после избиения в подвале, подкосилась, и он рухнул обратно на бок. Сломанные рёбра пронзили грудь такой острой болью, что в глазах потемнело, и он несколько секунд просто лежал, хрипя и пытаясь не потерять сознание. Каждый вдох был как нож в лёгкие. Каждый выдох, свистящий, рваный, с привкусом крови во рту. Со второй попытки он всё же сел. Прислонился спиной к чему-то невидимому в тумане, может, к стене, может, к фонарному столбу, и его трясло так, что зубы стучали. Лицо было искажено такой болью, что само не походило на человеческое: рот скривился в жуткой гримасе, опухшие глаза покраснели до состояния кровавых щелочек, нижняя губа, и так уже прокушенная, кровоточила свежими порезами. Он поднял правую руку, ту, что хоть как-то слушалась, - и посмотрел на неё. Грязная. В крови. Чужой крови, своей крови. Какая разница теперь. Пальцы дрожали так сильно, что он не мог их остановить, как ни пытался. — У меня нет сына, - прошептал он, повторяя последние слова Всемогущего. И снова, громче, и его голос сорвался на хрип. - У меня нет сына. У МЕНЯ НЕТ СЫНА. Он попытался сжать кулак, но пальцы почти не слушались, костяшки уже были разбиты, и любое движение отдавалось такой болью, что он зашипел сквозь зубы. Но всё равно сжал. И слабо, очень слабо ударил себя по виску. Удар получился жалким, почти беспомощным, но даже от него зазвенело в ушах, потому что голова и так раскалывалась после всего, что с ним сделали в подвале. — Ты тряпка, блять, - прохрипел он сам себе, и его голос был таким слабым, что едва пробивался сквозь хрип в груди. - Ты ёбаная бесполезная тряпка, Изуку… Он ударил ещё раз. И ещё. Удары были слабыми, изнурёнными, но каждый из них отдавался во всём изломанном теле, как электрический разряд. Боль в рёбрах становилась невыносимой, и каждый раз, когда он замахивался, что-то внутри грудной клетки скрежетало, как будто кости тёрлись друг о друга. — Я ненавижу тебя, - захрипел он, и слёзы потекли по лицу, смешиваясь со свежей кровью из носа. - Я ненавижу себя. Ненавижу. Ненавижу… Каждое "ненавижу" становилось тише предыдущего, потому что силы кончались с пугающей скоростью. Тело отказывалось продолжать. Правая рука онемела от боли и отказывалась слушаться. Он попытался поднять её ещё раз, но она просто упала на колени, и пальцы дрогнули в последнем, бессильном движении. Он рухнул набок, не в силах больше держать себя сидя. Свернулся в комок, обнял колени единственной более-менее работающей рукой, и его плечи начали трястись в беззвучных рыданиях. Это был не плач, это было что-то первобытное, животное, идущее из самых тёмных глубин его души, оттуда, где скрывалось всё то, что он годами загонял внутрь и не позволял выйти. Но даже на нормальный плач у него уже не было сил, слёзы просто текли сами по себе, без всхлипов, без звука. — Отец… - прошептал он в грязный асфальт, и сам ужаснулся этому слову. - Папа, пожалуйста… я не хотел… я не хотел становиться таким… простите меня, учитель… простите меня, я не справился… я знаю, что я бесполезный, я знаю, что я разочарование, я знаю, я знаю, но я пытался, клянусь вам, я пытался… Голос сорвался окончательно. Слова рассыпались в бессвязный шёпот, смешанный с хрипами и беззвучными всхлипами. — Лучше бы тот слизистый злодей тогда меня сожрал, - прошептал он в туман пустыми, опухшими глазами. - Лучше бы я никогда не родился. Тогда не было бы всего этого. Тогда мама была бы здорова. Тогда не было бы этих трупов. Тогда учитель не был бы во мне разочарован. Тогда было бы лучше для всех… Он закрыл глаза. Веки были такими тяжёлыми, что казалось, он больше никогда их не откроет. Тело отказывалось функционировать. Сломанные рёбра кричали при каждом вдохе. Разбитое лицо горело. Левая рука, неподвижная, как чужая. — Я не хочу больше быть собой, - прошептал он одними губами, потому что на голос уже не осталось сил. - Я не хочу быть Изуку Мидорией, Деку или ещё кем-то. Я не хочу… Из тумана раздался смех. Не тот холодный смех, который мог бы быть у Очако в её жалости, не сдержанный хохот Всемогущего. Это был громкий, лающий, издевательский ржач, от которого у Изуку волосы встали дыбом. Этот смех он узнал бы где угодно. Этот смех преследовал его всё детство, начиная с самого первого момента, когда они с Каччаном поняли, что один из них родился со способностями, а другой, нет. Бакуго вышел из тумана так, как всегда выходил, с видом, что весь мир ему чем-то обязан. Он был в своём геройском костюме, в том самом, чёрно-оранжевом, с массивными перчатками-гранатами и устрашающей маской, которая сейчас висела у него на шее. Светлые волосы торчали в стороны в привычном беспорядке, и в них поблёскивали капельки воды от тумана. Его лицо, то самое, которое Изуку видел тысячи раз, разъярённое, злое, презрительное, - сейчас было искажено такой свирепой ухмылкой, что обнажались все зубы до самых дальних коренных. Алые глаза горели холодным, безжалостным огнём, зрачки сузились до точек, как у хищника, готового рвать. Он шёл медленно, вразвалочку, и каждый его шаг сопровождался лёгким потрескиванием, на ладонях вспыхивали маленькие взрывы, искрились, не причиняя ему вреда. Это была его привычка ещё с детства, демонстрация силы, превосходства. "Смотри, что я могу, а ты так не можешь". Изуку сжался, прижимаясь спиной к невидимой опоре. Сломанные рёбра кричали, левая рука болталась, как тряпка, но больше всего болело внутри, потому что он знал, что сейчас услышит. И знал, что выдержит ли, большой вопрос. — Каччан, - выдохнул он, и собственный голос показался ему предательски детским, как тогда, в начальной школе. — Ка-ачан, - передразнил Бакуго, скривив губы в омерзительной гримасе, и от этой интонации, такой знакомой, такой ранящей, у Изуку защемило в груди. - До сих пор зовёшь меня этой ёбаной кличкой, как будто мы всё ещё в детском саду играем в песочнице. Я тебя просил тысячу раз так меня не звать, нихуя ты не понял за все эти годы, да, Деку? Так и остался тем же тупым пиздюком, каким был с трёх лет. Он подошёл ближе, и теперь взрывы на его ладонях стали громче, ярче, выпускали тонкие струйки чёрного дыма. Лицо Каччана нависло над Изуку, и его ухмылка стала шире, обнажив идеально ровные белые зубы. — Ну что, бесполезный, - прошипел он, и Изуку увидел, как у него на виске пульсирует венка, толстая, синяя, как у разъярённого быка. - Доигрался? Доскакал? Я ведь тебе говорил всю жизнь, что ты ёбаное никто. С самого нашего знакомства, помнишь? "Ты бесполезный, Деку, ты никогда не станешь героем, ты дерьмо под подошвой". А ты, ты сука упёртая, не верил мне! Лез куда-то, тренировался, ныл, плакал, выл! Он расхохотался, громко, грубо, и его хохот разнёсся по пустой улице эхом, отражаясь от мёртвых стен. Голова запрокинулась назад, и Изуку увидел его кадык, дёргающийся при смехе, а на шее проступили жилы. — И к чему это всё привело, а?! - рявкнул Бакуго, резко наклоняясь к Изуку так близко, что тот почувствовал жар от его ладоней. Взрыв вспыхнул прямо перед его лицом, и Деку инстинктивно зажмурился, отшатнулся, ударился затылком о невидимую опору. - К чему?! Тридцать трупов в подвале! Это не считая остальных! Ты разорвал на куски толпу мародёров! Ты! Ты, блять, бесполезный Деку, который в детстве плакал, когда муравья случайно раздавил! Помнишь, помнишь, нет?! Я помню! Я ОХУЕННО помню, как ты ревел над ёбаным муравьём, потому что был слишком мягкотелым уродом! А теперь ты людей пополам разрываешь и ходишь жрать тушёнку из их карманов! — Каччан, я… — ЗАТКНИСЬ! - заорал Бакуго, и из его ладоней вырвался настоящий взрыв, такой, что асфальт под Изуку задрожал. - НЕ СМЕЙ ОТКРЫВАТЬ СВОЁ ХЛЕБАЛО, КОГДА Я ГОВОРЮ! Ты будешь слушать! Ты, блять, БУДЕШЬ меня слушать, как слушал всегда, потому что я лучше тебя! Я был лучше тебя в детстве, я был лучше тебя в школе, я лучше тебя сейчас, я всегда был лучше тебя, и ты это, сука, ЗНАЕШЬ! «Это не он, - мелькнула слабая, ускользающая мысль где-то в самых глубинах разваливающегося сознания Изуку. - Это моя голова. Каччан сейчас в Юэй, он не здесь, он не говорит этого…» Но мысль угасла так же быстро, как появилась. Потому что даже если это была галлюцинация, каждое слово отзывалось в нём страшным, тошнотворным узнаванием. Эти слова он слышал внутри собственной головы уже годами. Просто сейчас они обрели лицо. Бакуго схватил Изуку за ворот плаща, не за грудки, потому что нечего там хватать у этого ёбаного скелета в лохмотьях, - и рывком поднял его лицом к себе. Изуку вскрикнул от того, что сломанные рёбра пронзила такая боль, что в глазах потемнело. Он схватил Изуку за порванный плащ. Грубо, болезненно, рывком, и тот вскрикнул от того, что рёбра пронзила такая боль, что в глазах потемнело. Бакуго поднял его лицом к себе, и теперь их глаза были на одном уровне, его алые и взбешённые против опухших, заплаканных, измученных Изуку. — Ты помнишь, что я тебе тогда сказал? - тихо спросил Бакуго, и эта тишина после крика была страшнее любого ора. - В средней школе. После того как ты опять заявил, что станешь героем. Помнишь, что я тебе сказал, бесполезный? Изуку замотал головой, не отрицая, а пытаясь отгородиться. Не хотел слышать. Не мог слышать. Только не это, только не сейчас. — Помнишь, - выдохнул Бакуго прямо ему в лицо, и его дыхание пахло гарью, серой, дымом. - "Если хочешь причуду в следующей жизни, прыгни с крыши". Я тогда тебе это сказал, потому что устал смотреть, как ты позоришься. И знаешь, что я тебе сейчас скажу, спустя все эти годы? Он наклонился ещё ближе, прошептал на ухо, и его шёпот был громче любого крика: — Надо было прыгнуть, Деку. Слышишь меня, тупой ты долбоёб? НАДО БЫЛО ПРЫГНУТЬ. Ты бы избавил мир от себя. Твоя мама не лежала бы сейчас в коме, я бы тебя не спасал в драках, Юэй не пострадал бы, Всемогущий не отдал бы тебе силу. Шигараки бы тебя не нашёл. Япония осталась бы целой. Все эти, блять, проблемы, они из-за того, что ты не послушал меня в тот раз. Что ты, единственный раз в жизни, когда я дал тебе ДЕЛЬНЫЙ совет, не воспользовался им! Изуку зарыдал. Беззвучно, потому что на громкий плач уже не было сил, но слёзы потекли по лицу ручьями, смешиваясь с засохшей кровью и грязью. Бакуго фыркнул, бросил его обратно на асфальт, как тряпичную куклу. Изуку упал, и снова рёбра пронзили грудь такой болью, что он несколько секунд просто хрипел, не в силах вдохнуть. — И знаешь, что меня бесит больше всего? - продолжил Бакуго, расхаживая перед ним взад-вперёд, и его сапоги цокали по треснутому асфальту. - Что ты, тупой Деку, который не умел даже шнурки завязать без слёз, до сих пор смеешь называть меня своим соперником! Соперник! - он расхохотался, и этот смех был полон такого презрения, что Изуку захотелось умереть на месте. - КАКОЙ ТЫ МНЕ, БЛЯТЬ, СОПЕРНИК?! Я С ТРЁХ ЛЕТ БЫЛ ВЫШЕ ТЕБЯ! Я ВСЕГДА БЫЛ СИЛЬНЕЕ! УМНЕЕ! ПОПУЛЯРНЕЕ! Все меня любили, всем восхищались мной! А ты, ты был просто тенью у моих ног, на которую все наступали по пути ко мне! Он остановился, повернулся к Изуку. На его лице была такая дикая, нечеловеческая ярость, что мышцы вокруг рта дёргались сами по себе, как от тика. — Никакого соперничества не было, Деку! - заорал он. - Никогда! Ни одной ёбаной секунды! Я тебя терпел, потому что мне было тебя жалко! Ты как бездомная собака, смотришь такими грустными глазами, что прогнать пинком как-то стыдно становится! Вот и я тебя не прогонял! Ходил с тобой рядом, потому что больше тебя никто не выносил! А ты, ты, тупой, думал, что мы друзья! Что мы соперники! Что мы равные! Он плюнул на асфальт прямо перед Изуку. — МЫ НИКОГДА НЕ БЫЛИ РАВНЫМИ! Слышишь меня, бесполезный? Я тот, который однажды станет номером один. Ты, Тёмный Кролик, который сдохнет в этом тумане в собственной блевотине. И знаешь, что я сделаю, когда меня попросят прийти на твои похороны? Он наклонился к Изуку и улыбнулся, широко, безумно, с такой жестокостью, что у Деку сердце пропустило удар. — Я плюну на твой гроб, Деку. Плюну. И уйду. Потому что ты, не друг мне. Не соперник. Не товарищ по классу. Ты, ёбаный кусок дерьма, на который я наступил по дороге, и который теперь нужно отскребать с подошвы. Он развернулся и пошёл прочь, и его силуэт начал таять в тумане. Но в последний момент он остановился и бросил через плечо, не глядя: — Сдохни уже наконец, Деку. Ты всем сделаешь одолжение. Особенно мне. И исчез. Изуку остался лежать на асфальте, и его трясло так сильно, что зубы стучали. Он попытался ухватиться за ту тонкую мысль, которая пробилась сквозь галлюцинацию, "это не он, это моя голова, это не настоящий Каччан". Но эта мысль не приносила облегчения. Наоборот. Потому что если Бакуго был его собственным голосом, его собственными мыслями, его собственным мнением о себе, то это означало, что он сам считает себя именно тем, кем его называли. Бесполезным. Ничтожеством. Тем, кто должен был прыгнуть с крыши много лет назад. — Это я, - прохрипел он в грязный асфальт, и это слово было хуже любого крика. - Это всё, я. Это я говорю себе. Это я думаю о себе. Это я, ненавижу себя сильнее всех в мире. Он закрыл глаза, и из-под опухших век потекли последние слёзы, которые в нём ещё оставались. Тонкая мысль, которая дала ему секундную надежду, что галлюцинации не настоящие, что он может им сопротивляться, - умерла. Потому что галлюцинации, может быть, и не настоящие. Но то, что внутри него, настоящее. И это было самое страшное. Он замолчал. Тяжело хрипел, лёжа в грязи. Туман вокруг него сгустился ещё плотнее, как будто прислушивался к его словам, как будто впитывал их в себя. — Прошу, оставьте меня, - тихим и хриплым голосом сказал в туман Изуку. - Я не могу больше... Я-я... не могу больше всё это слышать... Но этого было недостаточно. Из тумана раздался тихий, прерывистый звук. Не голос, не шаги, а что-то похожее на хрип. Слабый, едва слышный, как у человека, которому не хватает воздуха. Изуку поднял голову. Свежая кровь из носа смешалась со слезами и текла по подбородку, капая на грязный плащ. Он не хотел поднимать голову. Не хотел видеть, кто там. Потому что после Очако, после Всемогущего, после Каччана осталась только одна, и он знал, что это она. И знал, что это сломает его окончательно. И всё же он посмотрел. Потому что не мог не посмотреть. Инко Мидория выходила из тумана медленно, едва переставляя ноги. На ней был тот самый домашний халат, в котором она встречала его из школы все эти годы, выцветший, с маленькими цветочками, но сейчас он был порван в клочья и пропитан кровью. Тёмно-зелёные волосы, которые она всегда так аккуратно собирала в низкий пучок, сейчас были растрёпаны и слиплись от запёкшейся крови. Половина лица была раздроблена, должно быть, тем самым обломком, который придавил её под завалами, и одна щека была вмята внутрь, обнажая разорванные мышцы и осколки скуловой кости. Один глаз вытек, и из пустой глазницы тонкими струйками сочилась тёмная жидкость. Второй глаз, её родной, тёплый, такой знакомый Изуку с детства, смотрел прямо на него. И в нём была такая боль, что Изуку хотелось вырвать собственное сердце. Её руки были сложены на груди, прижимая что-то к себе. Изуку не сразу понял, что это были её собственные внутренности, кишки вывалились из распоротого живота, и она держала их руками, как будто пыталась запихнуть обратно, не понимая, что это уже бесполезно. — Изуку… - прохрипела она, и из её рта вместе со словом вылетели брызги крови. - Мой мальчик… ты пришёл… — Мама, - выдавил Изуку, и его голос сорвался на хрип. Он попытался броситься к ней, но сломанные рёбра пронзили грудь такой болью, что он рухнул обратно. Тогда он пополз. По грязному асфальту, волоча за собой бесполезную левую руку, оставляя за собой кровавый след. Каждое движение было пыткой, но он полз, потому что не мог не ползти. Потому что это была мама. Инко сделала ещё один шаг к нему и пошатнулась. Из её рта хлынула кровь. Она опустилась на колени напротив него, и кишки выпали из её рук, размотались по асфальту тёмно-красной верёвкой. Она даже не заметила этого. Её единственный глаз смотрел на Изуку, и в нём собирались слёзы. — Я ждала тебя, - прошептала она, и её голос был тонким, как нитка. - Я ждала тебя три дня под завалами. Три дня в темноте. Я не могла дышать, камень лежал на моей груди, и я чувствовала, как ломаются мои рёбра одно за другим. Я звала тебя, мой мальчик. Я кричала твоё имя, пока был голос. А потом просто шептала. Изуку. Изуку. Изуку… Но ты не пришёл. — Я не знал, - прошептал он, и его голос сорвался в рыдания. - Мама, я не знал, я бы пришёл за тобой, я бы прорыл руками землю… — Ты был занят, - перебила она, и в её голосе не было упрёка, только бесконечная усталость. - Ты сражался. Ты спасал других людей. Чужих людей, Изуку. Чужих матерей, чужих сыновей. А я лежала под завалами одна. Я думала: где мой мальчик? Где Изуку? Почему он не идёт за мной? Я растила его одна, я всё ему отдала, я работала на двух работах, чтобы он был сыт и одет… почему он не идёт? Каждое её слово было как нож, провёрнутый в груди. Изуку рыдал, не пытаясь сдержаться. Сопли и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью. — Прости меня, - всхлипывал он. - Прости меня, мама, я не знал, мне сказали что всех эвакуировали, я думал, ты в убежище… — Ты не думал обо мне, - прошептала Инко, и её единственный глаз закрылся на секунду. Когда она открыла его снова, в нём была пустота. - Ты думал о Всемогущем. О своих друзьях. О своей причуде. О том, как стать героем. Ты всегда думал об этом, Изуку. С тех пор как тебе исполнилось четыре года и ты узнал, что у тебя нет причуды. С тех пор ты жил только этой мечтой. А обо мне, своей матери, ты вспоминал только когда тебе нужно было постирать форму или приготовить ужин. — Это неправда, - простонал он, и его голос дрожал так, что слова едва складывались. - Мама, я тебя любил, ты была всем, ты была единственным светом в моей жизни, ты… — Тогда почему ты не пришёл? - её голос дрогнул, и из единственного глаза покатилась слеза, прокладывая дорожку по окровавленной щеке. - Я умирала, и я хотела одного - увидеть тебя. Один раз. Я не просила, чтобы ты меня спас, я не просила, чтобы ты прорыл землю руками. Я просила, чтобы ты пришёл и держал меня за руку, пока я умираю. Это всё. Это так мало для матери, не правда ли? Изуку взял её за руку. Она была холодной. Слишком холодной. И на ощупь как мёртвая. — Я здесь, - всхлипывал он. - Я здесь, я с тобой, я держу тебя… — Ты опоздал, мой мальчик, - сказала она, и в её голосе послышалось что-то новое. Что-то холодное. - Ты уже опоздал. Меня вытащили из-под завалов через три дня, я была почти мертва. Меня привезли в больницу, и врачи всё это время боролись за мою жизнь. Она замолчала, переводя дыхание. Её грудь поднималась и опускалась с хрипом. — Я слышала, как медсёстры обсуждали тебя, - продолжила она. - Как они шептались о том, что мой сын стал чудовищем. Что он убил людей. Что его называют Тёмным Кроликом. Я слышала это, Изуку. Лёжа в палате. С трубками в горле, с кровью в лёгких, я слышала, как чужие люди описывают, во что превратился мой мальчик. — Мама, не надо… Она посмотрела ему прямо в глаза. И в её взгляде Изуку увидел то, чего боялся больше всего на свете. Не разочарование. Не упрёк. А непонимание. — Кто ты? - тихо спросила Инко. - Кто ты такой? Я не узнаю тебя. Я родила своего Изуку шестнадцать лет назад. Мой Изуку плакал над раненой бабочкой, он не мог обидеть и муху. А ты… ты убиваешь людей голыми руками. Ты разрываешь их пополам. Ты ходишь по руинам с маской чудовища. Ты не мой Изуку. — Мама, это я, - его голос ломался. - Это всё ещё я, я просто сломался, помоги мне, я не знаю, как вернуться… Инко медленно покачала головой. И из её рта снова потекла кровь. — Ты не вернёшься, - прошептала она. - Я смотрю на тебя сейчас, и я знаю - мой Изуку умер. Может быть, в той битве с Шигараки. Может быть, раньше. Может быть, в подвале, где толпа избивала тебя. Я не знаю, когда именно. Но я знаю, что его больше нет. А ты что-то другое. И мне страшно, что я твоя мать. Мне страшно думать, что я родила это. Что я кормила и растила это. Что это вышло из моего тела. Её рука обмякла в его ладони. Глаз начал закрываться. — Мама, нет, держись, не уходи, - выл он, прижимая её холодную руку к своему мокрому лицу. - Я тебя люблю, ты слышишь? Я тебя люблю… — Изуку, - прошептала она едва слышно. - Мой последний… мой последний вздох… я хочу, чтобы ты услышал… Он наклонился к её лицу, рыдая. — Я не хочу больше быть твоей матерью, - выдохнула Инко. - Я не могу. Это слишком тяжело. Я отрекаюсь от тебя, мой мальчик. Не потому что я тебя не люблю, я люблю тебя так сильно, что не могу смотреть на то, во что ты превратился. Я отрекаюсь от тебя, потому что мой сын, мой Изуку, он умер. А я не могу быть матерью того, кто пришёл на его место. Её единственный глаз закрылся. Рука выскользнула из ладони Изуку. Тело начало растворяться в тумане, как и все остальные. — МАМА! - заорал он, хватая воздух там, где только что была она. Но её больше не было. Только эхо последних слов: "Я не могу быть матерью того, кто пришёл на его место". И эти слова повторялись в голове Изуку снова и снова, разрывая его на части. Он лежал лицом вниз, прижавшись щекой к ледяному мокрому асфальту. Из горла вырывался только хрип, потому что кричать уже не получалось. Он дышал. Просто дышал. Это было всё, на что он был способен. И в этой тишине, на самом краю сознания, он услышал голос Тени: «Жалкое зрелище. Даже те, кого ты любил, отвернулись от тебя. Даже твоя собственная мать. Какой же ты жалкий, Изуку. Ты всегда был один. Но я тот, кто не оставить тебя одного. Я никогда тебя не брошу. Я - это ты. А ты - это я» Он не ответил. Глаза выплакали последние его слезы, веки налились свинцом, и мир начал медленно гаснуть, растворяясь в серой пелене. Холод подбирался к самым костям, и он уже не дрожал - просто лежал, ощущая, как жизнь по капле уходит из его изломанного тела. Где-то на границе сознания он услышал шаги - тяжёлые, неровные, приближающиеся сквозь туман. Маленькая фигура нависла над ним, заслоняя собой серое небо. Ребёнок? Или очередная галлюцинация? Он уже не мог отличить реальность от бреда. Фигура наклонилась ближе, и он услышал голос - молодой, мальчишеский, с нотками тревоги:

- Эй... эй, ты живой? Ты слышишь меня?

Изуку хотел ответить, но из горла вырвался только хрип. Губы шевельнулись, но не произнесли ни звука. Он чувствовал, как его переворачивают на спину, как чьи-то руки - маленькие, но сильные - подхватывают его под мышки и пытаются тащить. А потом темнота окончательно поглотила его, и он перестал чувствовать что-либо вообще.

***

Поиски продолжались уже несколько часов, и с каждой минутой надежда становилась всё более призрачной. Туман, густой и холодный, не просто скрывал руины - он, казалось, издевался над ними, то сгущаясь до состояния молочной стены, то на мгновение расступаясь, чтобы показать очередной разрушенный дом, и снова смыкался, как будто играл с добычей. Группа Тодороки шла медленно, постоянно перекрикиваясь. Компас у Серо сдох примерно на сорок пятой минуте - просто перестал реагировать, стрелка замерла и больше не двигалась, как будто тоже решила, что в этом тумане нет никакого смысла куда-то показывать. Навигатор у Ииды завис на одном и том же экране и не обновлялся. Это всё означало, что они идут практически вслепую, ориентируясь только на интуицию и периодически возникающий где-то впереди детский плач, который то усиливался, то почти пропадал, как будто тоже блуждал в этой серой пелене вместе с ними и тоже не знал, куда идти. Киришима шёл рядом с Миной, которая вцепилась в его рукав и чертыхалась каждый раз, когда спотыкалась. Киришима каждый раз автоматически подхватывал её за локоть, даже не глядя, как делал это уже раз шесть или семь за этот час. Это превратилось в какой-то ритм. Спотыкнулась - поймал. Спотыкнулась - поймал. За ними шёл Тодороки. Молчаливый, с таким лицом, какое бывает у него когда всё плохо - абсолютно никаким. Ровным. Как будто выключенным. Очако однажды подумала, что это самый страшный его вид - не когда он злится, не когда расстроен, а вот именно такой, спокойный. Потому что за этим спокойствием обычно стоит что-то очень тяжёлое, что он просто не умеет выпустить наружу. — Мы вообще в правильном направлении идём? - раздался голос Мины, которая в очередной раз споткнулась и едва не упала. - Я уже ни хрена не понимаю, где мы! Этот ёбаный туман всё скрывает! Всё выглядит одинаково, блять! Как в том дерьмовом фильме ужасов, где люди ходят кругами и их жрут монстры! — Держись рядом, - коротко бросил Киришима. - Если потеряешься, мы тебя не найдём. — Да я и сама себя не найду, блять! - буркнула Мина. - Я уже даже своё отражение не узнаю. Хотя с моей рожой мне лучше вообще в зеркала не смотреться. — Ты сейчас серьезно? - Серо обернулся к ней. - Мы в тумане, ищем Мидорию, который, возможно, умирает, а ты тут шутишь про свою рожу?! — А что мне ещё, блять, делать?! - огрызнулась Мина. - Плакать? Я уже выплакала все слёзы! Если я не буду шутить, я просто сяду на эту сраную землю и больше не встану! Тебя это устроит?! — Ладно, ладно, извини! - Серо поднял руки. - Шути сколько влезет. Просто... блять, я тоже на пределе. У меня уже нервный тик начинается. — У тебя всегда нервный тик, - заметил Тодороки, не оборачиваясь. — О, великий Тодороки-сан соизволил что-то сказать! - Мина театрально поклонилась. - Ты всю эту дорогу шел и молчал, а тут решил что-то спиздануть. Я думала, ты вообще робот, который только лёд и огонь выдаёт! А тут, оказывается, умеешь разговаривать как нормальный человек! — Завали, - бросил Тодороки, но уголки его губ чуть дрогнули. — Боже, он ещё и «завали» сказал! - Мина схватилась за сердце. - Киришима, ты слышал?! Тодороки сказал «завали»! Это прогресс! — Мина, блять, хватит, - вздохнул Киришима. - Хотя, если честно, я тоже хочу, чтобы Тодороки хоть раз сказал что-то типа «пошёл нахуй». Это было бы эпично. — Пошли вы все нахуй, - ровным голосом произнёс Тодороки, и на секунду повисла тишина. А потом Мина разразилась таким хохотом, что эхо разнеслось по всему кварталу: — ОН СКАЗАЛ! ОН РЕАЛЬНО СКАЗАЛ! Киришима, ты записал?! Это исторический момент! Тодороки Шото, сын Старателя, сказал «пошли вы все нахуй»! Я могу умереть счастливой! — Я тебя сам прибью, если ты не заткнёшься, - пробормотал Тодороки, но теперь уже точно было видно, что он сдерживает улыбку. — Ладно, ладно, молчу, - Мина вытерла выступившие от смеха слёзы. - Но это правда было круто. Ты становишься почти человеком, Тодороки. Ещё пару недель в этом аду - и будешь материться как Каччан. — Все на пределе, - тихо сказал Иида. - Но мы справимся. Мы всегда справляемся. И Мидория тоже справится. Он сильный. Он... Он не договорил. Где-то впереди, в тумане, раздались шаги - нестройные, множественные, - и через несколько секунд из серой пелены вынырнули знакомые фигуры. Очако шла первой, за ней - Цую, Джиро, Шоджи и Одзиро. Все выглядели измотанными и замёрзшими. — Какого хрена?! - вырвалось у Киришимы. - Вы что здесь делаете?! Вы должны были идти на запад! — А мы и пошли на запад! - возмутилась Джиро. - Но этот сраный туман такой густой, что мы, кажется, сделали круг! Мы уже час ходим и вообще не понимаем, где находимся! — Компас сдох, - мрачно добавил Шоджи. - Навигатор тоже. Мы шли по звуку ваших голосов. Точнее, по звуку того, как Мина ржёт. Её слышно за километр. — Эй! - возмутилась Мина. - У меня просто громкий смех! Это врождённое! — Это проклятие, - поправил её Серо. - Для всех, кто рядом. — Ква, это полный провал, - вздохнула Цую. - Мы понятия не имеем, где Мидория-тян. Мы обыскали западный сектор - там ничего. Только руины и трупы. — Мы тоже ничего не нашли, - сказал Тодороки. - Но мы слышали плач. Где-то впереди есть дети. — Дети? - Цую встрепенулась. - Здесь? В этом тумане, ква? — Да. Идёмте все вместе. Раз уж мы здесь встретились - нет смысла разделяться. Чем больше нас, тем больше шансов найти и Мидорию, и этих детей. — Согласен, - кивнул Иида. - Объединяемся и движемся на звук. Держитесь вместе, не теряйте друг друга из виду. И пожалуйста, Мина, постарайся не ржать слишком громко - мы не на пикнике. — Я ничего не обещаю! - крикнула Мина, и группа двинулась вперёд. Объединённая группа теперь насчитывала больше десятка человек. Киришима шёл впереди с Иидой, прокладывая путь через обломки. Тодороки держался рядом с Очако, которая молчала и смотрела в туман. Мина и Джиро о чём-то тихо переговаривались, периодически обмениваясь мрачными шутками. Серо и Одзиро замыкали группу. Шоджи нёс на руках одного из младших детей, которого они нашли по дороге - мальчика лет семи, который потерялся и не мог найти своих родителей. Цую шла рядом и пыталась его успокоить. — Стоп, - Тодороки внезапно поднял руку, и все замерли. - Слышите? Плач. Детский плач, доносящийся откуда-то совсем близко. Звук был слабым и надрывным, как будто ребёнок плакал уже очень долго и почти потерял голос. Все переглянулись и двинулись на звук. Через несколько минут они вышли к школе - полуразрушенному зданию с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Вывеска над входом была сорвана и валялась на земле, расколотая пополам. Плач доносился из подвала. — Здесь, - сказал Тодороки, указывая на лестницу. - Киришима, Шоджи, помогите расчистить. Киришима активировал причуду - его кожа затвердела, превращаясь в каменную броню, - и начал отбрасывать обломки в стороны. Шоджи помогал ему своими щупальцами. Через несколько минут проход был расчищен, и они начали спускаться. Металлическая дверь была приоткрыта, и из-под неё пробивался слабый, дрожащий свет. Запах ударил в нос мгновенно - сладковатый, тошнотворный, запах смерти и разложения, от которого к горлу подступала тошнота. Тела. Десятки тел, разорванных на куски, разбросанных по полу в лужах засохшей крови, которая местами была ещё липкой, а местами уже превратилась в чёрную корку, прилипшую к бетону. Никто не двигался первые несколько секунд. Никто не дышал. Очако закрыла рот рукой, и её глаза наполнились слезами. В углу стоял старый металлический шкаф, из которого доносился плач.  — Боже, - выдохнула наконец Очако, и её голос был сорванным. - Это... это всё он? Никто не ответил. Потому что отвечать было нечего. Потому что они все знали ответ, и никто не хотел произносить его вслух. — Фу, бляха, - прошептала Джиро через несколько секунд, и в её голосе наконец появилась хоть какая-то живая нота, пусть и отвратительная. Она зажала нос. - Что здесь, блять, произошло?! — Деку, - мрачно ответил Тодороки. - Он был здесь. — Я сейчас блевану, - честно признался Киришима, хватаясь за стену. Его голос был хриплым, как будто он уже несколько раз сдержал то, что подступало к горлу. - Серьёзно, меня сейчас вывернет. — Только не на меня! - Мина отскочила в сторону, и в этом движении вдруг прорезалось что-то живое, хоть и через силу. - У меня и так костюм грязный, не хватало ещё твоей блевоты! Шутка не сработала. Никто не засмеялся. Даже сама Мина не улыбнулась - она просто сказала это, как говорят знакомую фразу, которая раньше работала, а теперь не работает, но другой у тебя нет. Тодороки шёл первым через подвал. Он не смотрел вниз. Смотрел только вперёд, на шкаф в углу, и его лицо было таким же спокойным, как всегда в такие моменты, и именно поэтому Очако, которая шла за ним, видела, как мелко дрожит его левая рука - та, которой он управлял огнём. Дрожит так, как дрожит у человека, который очень сильно сдерживается. — Смотрите, - Сато указал в угол подвала. Там, за баррикадой из ящиков, стоял старый металлический шкаф. Его дверца была приоткрыта, и изнутри доносился детский плач. - Там кто-то есть. Живой. — Выводите детей наверх, - скомандовал Иида, и его голос дрогнул на первом слове, но потом выровнялся. - Здесь нельзя оставаться. В школе хотя бы свежий воздух. Тодороки осторожно, стараясь не шуметь, подошёл к шкафу и медленно открыл дверцу. Внутри, прижавшись друг к другу, как слепые котята, сидели дети. Пятеро. Все грязные, дрожащие, с заплаканными лицами и расширенными от ужаса глазами, которые, казалось, видели слишком много для своего возраста. Самой старшей на вид было лет одиннадцать - девочка с тёмными волосами, спутанными и грязными, которая смотрела на них не с облегчением, а с настороженностью и даже злостью. В её глазах была ненависть. — Привет, - мягко сказал Тодороки. - Мы - герои. Мы здесь, чтобы помочь. Ты можешь выйти? Девочка не ответила. Она просто смотрела на него, и её глаза не выражали ничего - ни страха, ни благодарности, ни надежды. Только пустота и холод. — Ладно, - Тодороки выпрямился. - Давайте выведем их наверх. Здесь слишком холодно и слишком... много всего. Наверху теплее. Киришима осторожно подхватил самого младшего - мальчика лет шести, который дрожал и даже не мог плакать, только всхлипывал. Шоджи взял ещё двоих. Цую протянула руку четвёртому. Осталась только старшая девочка, которая всё ещё сидела в шкафу и не двигалась. Очако опустилась на корточки рядом с ней: — Мы не причиним тебе вреда. Мы - герои, из академии Юэй. Мы здесь, чтобы помочь вам. Ты можешь нам доверять. Девочка посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. А потом молча встала и пошла к лестнице, не взяв протянутую руку. Через несколько минут все собрались на первом этаже школы. Здесь хотя бы был свежий воздух - холодный, влажный, но не пропитанный запахом смерти. Дети сидели на уцелевших матах, которые Киришима нашёл в одном из кабинетов. Они все представились по-очереди. — А тебя как тебя зовут? - спросила Очако через некоторое время. Молчание. — Ты можешь не отвечать, если не хочешь. Мы не заставляем тебя. Молчание. — Она что, немая? - шёпотом спросил Киришима у Мины и тут же получил подзатыльник. — Сам ты немой, упырь! Она просто напугана! Ты бы что делал, если бы просидел несколько часов в шкафу посреди трупов?! — Я бы там... - начал Киришима и осёкся. Посмотрел в сторону Акари. На её спутанные волосы, на её спину, прямую как у взрослой. - Знаешь что, не. Не буду шутить. Я бы не выдержал так, как она. Вот честно. — Вот и молчи тогда! Дай ей время! Прошло ещё несколько минут. Очако не отходила от девочки. И через какое-то время та заговорила сама. — Акари, - тихо сказала она, не глядя на Очако. - Меня зовут Акари. Юки и Хана - мои младшие брат и сестра. — Красивое имя, - улыбнулась Очако. - «Свет». Очень тебе подходит. — Моя мама так назвала меня. До того, как они с папой пропали. Очако почувствовала, как сердце сжалось. Акари долго молчала, а потом заговорила снова - медленно, с паузами. — Вы ведь ищете его, да? Того, кто это сделал. Тёмного Кролика. — Да, - ответил Тодороки, подходя ближе. - Он наш друг. Мы хотим найти его и помочь. — Он не дьявол и не чудовище. Он пришёл сюда и просил еды. А те люди... они напали на него всей толпой. Избивали, пинали, топтали. А он просто лежал и не сопротивлялся. Он кричал и просил помощи… Но никто не помог. Я виню себя за то, что тогда не встала и не помогла ему сбежать. А потом… он-н взорвался. Зелёные молнии, искры и его темные глаза... И все, кто нападал на него, были разорваны на части. Но нас он не тронул. Мы сидели в углу, и он посмотрел на нас - и ушёл. Он не дьявол, как его все называют. Он просто человек, которого довели до края. Повисла тишина. — Я могу показать вам, - вдруг сказала Акари. - Это моя причуда. Я могу записывать то, что вижу, и показывать другим через прикосновение. Хотите увидеть? Очако переглянулась с Тодороки. Тот кивнул. — Д-да, - сказала Очако. - Покажи нам. — Если хотите увидеть все вместе, то нам нужно взяться за руки и создать круг. Акари протянула руку. Все, кто был в школе, взялись за руки - Тодороки, Очако, Киришима, Иида, Мина, Серо, Джиро, Шоджи, Одзиро. Акари закрыла глаза, и мир вокруг них исчез. Темнота. На долю секунды - полная, обволакивающая темнота, в которой не было ничего, кроме чужого дыхания и стука собственного сердца. А потом всё резко проявилось - словно кто-то включил кино прямо у них в голове, и они оказались внутри. Подвал. Тот самый, но раньше. Без тел. Только мародёры - человек двадцать пять, а может и больше, грубые, грязные, с трубами, ножами и чем-то ещё, что они притащили с собой. Они сидели вокруг костра, разведённого прямо в железной бочке, и ржали над чем-то. В углу, в том самом шкафу, сидели дети. Они увидели всё. Как Деку вошёл - грязный, избитый, шатающийся. Как он просил еды хриплым, сломанным голосом. Как он упал на колени и кричал: «Помогите мне, пожалуйста!». Как толпа обсуждала, съесть ли его сердце. Как они напали - с трубами, камнями, ножами. Как он лежал на полу с пустыми глазами. А потом - взрыв. И смерть. Когда видение закончилось, все стояли молча. Это было не просто молчание. Это было оглушённое, тошнотворное молчание, в котором каждый пытался собрать себя обратно - потому что то, что они только что увидели, не отпускало. Оно осталось - в глазах, в груди, в горле. У всех. Мина плакала. Громко, неконтролируемо, как ребёнок - впервые за весь день, за всю неделю, может, за всю эту проклятую войну. Её плечи тряслись, и она даже не пыталась прикрыть лицо руками, потому что рук уже не хватало, чтобы удержать всё это в себе. Киришима сжимал кулаки до крови. Его кожа на ладонях затвердела от причуды — рефлекторно, без команды - и собственные ногти, тоже окаменевшие, впились в собственные ладони с такой силой, что под ними проступили красные капли. Он этого не замечал. Он смотрел в пол. — Я не понял, - сказал он вдруг. Тихо. - Я не понял, блять. Они его пинали. Они его, лежачего, пинали. Они... Он не договорил. Опустился на пол. Прямо там, где стоял. Сел, обхватил голову руками - и больше ничего не сказал. Джиро закрыла лицо руками. Её плечи не тряслись, но дыхание было слышно - рваное, глубокое, как у человека, который пытается не задохнуться от чего-то невидимого. — Я слышала, - прошептала она через ладони. - Я слышала, как он сказал «помогите». Один раз. Только один раз. И всё. Серо тяжело дышал, опираясь на стену. Его лицо было серого цвета. Он не плакал - у него, кажется, не было сил даже на это. — Я не могу, - сказал он. - Я не могу вот это всё. Я думал, я готов. Я думал, я видел всякое. Я не готов был к этому, блять. Шоджи стоял неподвижно, все шесть рук опущены. Он не сказал ни слова. Просто закрыл глаза и так и стоял. Одзиро тихо вытер лицо ладонью. Один раз, потом ещё раз. И отвернулся. Тодороки молчал. го лицо было таким же спокойным, как всегда, и именно поэтому Очако, стоявшая рядом, чувствовала, что он сейчас на грани. Не на грани слёз. На грани чего-то другого, более холодного. Его левая рука сжалась в кулак, и от этого кулака - еле заметно - пошёл пар. Не огонь. Просто тепло, поднимающееся от слишком сильного напряжения мышц. — Тодороки, - тихо сказала Очако. Он не ответил. Просто медленно разжал кулак. Пар рассеялся. Очако сама плакала. Без звука, без всхлипов, только слёзы текли по щекам и капали на её костюм. Она вытирала их и они снова текли, и она перестала вытирать. — Он просил, - тихо сказал Иида, и его голос был сорван, как у человека, который только что кричал, хотя он не кричал. - Он сказал «пожалуйста». Несколько раз просто просил грёбанной помощи. Тишина. — Я не виню его, - тихо сказала Акари. Её собственное лицо было бледным - она пережила это снова, второй раз, своей причудой, чтобы они увидели. - Найдите его. У него тяжелые раны, еще видно, что он не спал несколько дней. В этот момент с улицы послышались шаги и громкая ругань. Дверь школы распахнулась, и в помещение ввалились Бакуго, Каминари, Момо, Токоями, Кода, Сато, Минета, Аояма и Хагакурэ. Бакуго был зол как чёрт и орал на Каминари, который, судя по всему, снова что-то натворил. — Я тебе сказал - не отходить от группы, тупая ты батарейка! - рявкал Бакуго. - А ты что сделал?! Ты пошёл за каким-то сраным звуком и потерялся! Если бы я тебя не нашёл, ты бы до сих пор там плакал и жрал туман! — Я думал, это Мидория! - оправдывался Каминари. - Я слышал шаги! — Ты думать, блять, не умеешь. Это была крыса, идиот! Огромная, жирная крыса! Спутать звуки Деку с крысой, какой ты дебилойд.  — Она была реально большая! Я не шучу! С размером с собаку! — А я с размером с твою мамашу видел, и что?! Надо было за ней идти?! — Парни, парни, успокойтесь, - попытался вмешаться Сато. - Благодаря координатам Ииды, мы нашли школу. И смотрите - здесь все наши. Бакуго обвёл взглядом собравшихся и нахмурился: — Какого хрена вы все здесь собрались? Устроили пикник посреди апокалипсиса? Где Деку? Нахера мы сюда приперлись, если тут нету этого ботаника? — Пока не нашли, - ответил Тодороки. - Но мы нашли детей. И кое-что узнали. — Че узнали? - Бакуго скрестил руки. — Деку был здесь. В подвале. Если хотите, можете сходить туда и посмотреть, что очень не советую. Он убил всех, кто там был. — Сколько? - резко спросил Бакуго. Тодороки помедлил. — Точно сказать сложно, - ответил он. - Там... мало что осталось целым. — Тридцать пять, - тихо сказала Акари. Все головы повернулись к ней. Она сидела на мате, держала Юки за руку и смотрела в пол. - Я их считала. Когда они заходили. Не сразу, по одному, по двое. Они приходили в подвал часа за два до того, как он пришёл. Я считала, потому что больше делать было нечего. Тридцать пять. Все вооружённые. — Я подтверждаю, - глухо сказал Шоджи. Одна из его рук, которая раньше шла с глазом, поднялась и протёрла лицо. - Я пытался посчитать по... по останкам. Там не всё целое. Совсем не всё. Но судя по черепам, которые я видел - да, примерно тридцать-тридцать пять. Цифра Акари сходится. В коридоре стало тихо. — Тридцать пять, - повторил Бакуго. Голос был ровный. Слишком ровный для него. - Он один. Тридцать вооружённых ублюдков. Один. Избитый. — Да, - тихо сказала Очако. Они хотели сожрать его, убить и просто пытать... Бакуго замолчал. Это было не обычное его молчание - то, которое перед взрывом, когда он копит ярость и сейчас её выплюнет. Это было другое. Тихое, как у человека, которого только что сильно ударили под рёбра, и он ещё не успел понять, как сильно. Его лицо не изменилось сразу. Сначала просто застыло. Брови, которые до этого были сведены в обычной для него хмурой гримасе, остались на месте - но из них ушло движение, ушла жизнь. Губы, которые он только что собирался открыть для очередного ругательства, остались чуть приоткрытыми. Руки, скрещённые на груди, медленно опустились вдоль тела - он, кажется, сам этого не заметил. — Они хотели сожрать его, - сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Да, - ответила Акари. - И ещё хотели... Она посмотрела в пол. — ...другого. Бакуго медленно выдохнул через зубы. — Ясно, - сказал он. И в этом «ясно» было столько всего, что больше говорить было не нужно. Тут неожиданно раздался голос Цую. — Вы заметили, что Мидория-тян разговаривал сам с собой, ква, - резко сказала Цую. - Хотя там никого не было. — Ага, я тоже увидела, - подтвердила Мина, и её голос был всё ещё хриплым от слёз. - Шизофрения чтоли? — Походу его настолько затравили, что его бошка уже не справляется и выдает всякий бред. Блять, бедный Деку, - сказал Киришима, и снова закрыл лицо руками. — С такими ранами он долго не протянет, - сказала Очако. - Его буквально до смерти избили. — Ребят, - Иида поправил очки, и его руки чуть дрожали, но голос был твёрдым. - Мы должны отвести детей в больницу. Я этим займусь. Шоджи, Цую - вы со мной? — Ква, конечно. — Я помогу. — Остальные - продолжайте поиски, - сказал Иида. - Найдите Мидорию. Пожалуйста. Акари поднялась с мата. Она шла медленно, держа Юки и Хану за руки, и остальные младшие потянулись за ней. У выхода она остановилась. Не повернулась сразу - постояла спиной к ним несколько секунд, как будто собиралась с мыслями. А потом обернулась. И посмотрела не на Тодороки. Не на Очако. Посмотрела на Бакуго. — Когда найдёте его, - сказала она, - скажите, что девочка из подвала не держит зла. Может, это что-то изменит. Бакуго смотрел на неё. Он открыл рот, как будто хотел что-то сказать - что-то резкое, что-то в своём стиле, - но не сказал. Закрыл. Юки - маленький мальчик, которого она держала за руку - посмотрел на Бакуго снизу вверх. Его глаза были ещё мокрыми, но он смотрел прямо, без страха. — Мальчик, который весь зелёный, - сказал он своим тонким детским голосом, - он на меня посмотрел, прежде чем уйти. И не тронул. Я не боюсь его. Передайте, ладно? Бакуго сглотнул. Очако видела, как у него дёргается кадык. — Передам, - сказал он наконец. И это было сказано так, как Бакуго никогда ничего не говорил - серьёзно, без оговорок, без агрессии. Просто как обещание. Акари кивнула и ушла, уводя за собой младших. Класс 1-А остался стоять в полупустом зале. В тишине, которая теперь была не просто тяжёлой - она была активной, давящей, толкающей в спину. — Идём, - сказала Очако. И этого было достаточно. Они пошли. Не потому что знали куда. Потому что больше нельзя было стоять. Потому что где-то там, в этом тумане, лежал мальчик, у которого, по словам одиннадцатилетней девочки, уже были глаза, как у тех, кто не возвращается. И они должны были успеть.

***

Зал был переполнен. Журналисты со всей Японии и несколько иностранных корреспондентов собрались в уцелевшем конференц-центре в Токио, чтобы присутствовать на первом крупном интервью после Дня Х. Воздух был пропитан напряжением, которое можно было резать ножом, и каждый из присутствующих знал - этот эфир войдёт в историю. Камеры были направлены на сцену, где за длинным столом сидели те, кто ещё недавно был лицом геройской системы Японии, а теперь стал её последней надеждой. Старатель в инвалидной коляске, без правой руки, с изуродованным шрамами лицом, но с идеально прямой спиной. Ястреб, опирающийся на костыли, с едва начавшими отрастать крыльями. Всемогущий в своём кресле, бледный и осунувшийся, с красными от недосыпа и слёз глазами. Бест Джинс, которому помогли занять место за столом, хотя он всё ещё не мог стоять без посторонней помощи. Мирко, которая с вызовом смотрела в зал, постукивая протезом по ножке стола. Леди Гора сидела чуть поодаль, скрестив руки на груди - её рост делал её заметной в любом помещении, но сейчас она старалась занимать как можно меньше места. Камуи Вудс расположился рядом с ней, и его обычно спокойное лицо было напряжённым. Ведущий - нервный мужчина с зализанными волосами и бегающими глазами - поправил микрофон и заговорил, пытаясь придать голосу уверенности, которой у него явно не было: — Дамы и господа, мы начинаем прямую трансляцию, которая будет вестись на всю Японию и за её пределы. Сегодня с нами герои, которые приняли участие в решающей битве с Шигараки. Они согласились ответить на ваши вопросы. Первое слово предоставляется бывшему Номеру Один - Старателю. Старатель подкатил коляску ближе к микрофону и несколько секунд просто смотрел в зал. Его единственный глаз был спокоен, но в нём читалась тяжесть. — Добрый день, - начал он, и его голос, низкий и хрипловатый, разнёсся по залу. - Я рад, что мы наконец можем выйти на связь. Почти месяц прошёл с того дня, который мы теперь называем Днём Х. Месяц с тех пор, как мир едва не прекратил своё существование. И я рад сообщить, что восстановление идёт полным ходом. На данный момент Токио отстроен примерно на тридцать пять процентов. Завалы почти везде устранены. Со всего мира поступает гуманитарная помощь, техника, специалисты. Отдельную благодарность хочу выразить России, Соединённым Штатам, Китаю и другим странам, которые прислали своих людей и оборудование. Он сделал паузу, и в этой паузе один из журналистов - худощавый мужчина с острым лицом и бегающими глазами - поднял руку. Ведущий кивнул ему. — Такахаши, «Асахи Симбун». Старатель-сан, вы говорите о помощи и восстановлении. Это прекрасно. Но давайте будем честны. Весь этот кризис начался не просто так. Его спровоцировал один конкретный человек. Изуку Мидория, также известный как Деку. Разве не так? Разве не его сила привлекла Шигараки и не из-за него климат сошёл с ума? Разве не он сейчас убивает людей? По залу прокатился шёпот. Старатель сжал подлокотники коляски, но его голос остался ровным и холодным: — Кризис спровоцировал Шигараки Томура. И Все За Одного. А Мидория Изуку, то есть Деку, - он тот, кто их остановил. Я бы посоветовал вам не путать причину и следствие. — Но именно после его удара климат сошёл с ума! - выкрикнул другой журналист, поднимаясь со своего места. Это был молодой парень с горящими глазами, явно ищущий славы. - В Японии аномальные холода в апреле! В других странах - засухи и жара! Это всё последствия его силы! Вы можете это отрицать?! — А вы предпочли бы, чтобы Шигараки завершил начатое? - подала голос Мирко, и в её тоне было столько яда, что журналист осёкся. - Чтобы он разнёс всю планету нахуй?! Вы бы сейчас не сидели здесь со своими тупыми вопросами, а лежали бы в братской могиле, если бы Мидория не сделал то, что сделал! Вам это в голову не приходило?! — Руми, - попытался осадить её Ястреб, но она даже не обернулась. — И тем не менее, - вмешалась третья журналистка, женщина в строгом костюме, лет сорока, с очками на цепочке и неприятно спокойным лицом, - мы все видели кадры. Видели его форму. Это было чудовищно. И теперь этот человек убивает. Сначала шестерых в администрации, потом двадцать в лагере. Вы называете его героем, но он ведёт себя как злодей. Как вы это объясните? Ястреб подался вперёд, опираясь на костыли, и заговорил - спокойно, но с той сталью, которая всегда скрывалась за его лёгкостью: — Мы не одобряем действий Мидории на данный момент. Я хочу, чтобы это было сказано прямо. Он переступил черту. Он убил людей - это факт, и мы его не отрицаем. - Он выдержал паузу, глядя в зал, где повисла напряжённая тишина. - Однако давайте спросим себя: почему он это сделал? Что предшествовало этим убийствам? В случае с администрацией - преступники напали на раненых героев и угрожали гражданским. Мидория остановил их. А потом те, кого он спас, начали называть его монстром и бросать в него камни. В случае с лагерем - бандиты насиловали женщин и избивали стариков. Он защитил выживших. Он действовал жестоко, да. Но он действовал в ответ на угрозу. — То есть вы его оправдываете? - выкрикнул кто-то из зала. — Я не оправдываю, - резко ответил Ястреб. - Я объясняю. Разница есть, и я советую вам её уловить. — А как же дети?! - выкрикнула женщина в зелёном пальто из четвёртого ряда. - Вы говорите о бандитах, а как же дети, которые сейчас видят эти кадры? Как им объяснить, что их «герой» разрывает людей пополам?! — А вы как объясняете своим детям, что в Японии в апреле идёт снег? - парировала Мирко. - Что половина страны лежит в руинах? Что сотни их одноклассников погибли? Вы им что говорите - что это просто так получилось? Что виноват погодный шторм? — Не сравнивайте… — Я сравниваю. Потому что это одна и та же история. Если бы Мидория не пошёл биться с Шигараки, у вас не было бы ни одного ребёнка, которому можно было бы что-то объяснять. Ни одного, мать вашу, живого ребёнка во всей Японии. В зале повисла секундная тишина. Кто-то опустил глаза. Журналистка в зелёном пальто села обратно. Бест Джинс, который до этого сидел молча, собрался с силами и заговорил - тихо, но твёрдо: — Мы ведём поиски. Мы найдём его. И когда мы его найдём, мы настоятельно порекомендуем ему пройти лечение. Психологическую помощь, реабилитацию, всё, что потребуется. Потому что то, что с ним произошло - это последствие травмы. Не только физической, но в первую очередь ментальной. Мальчик, который победил величайшее зло в истории, не должен расплачиваться за это рассудком. — Красивые слова! - рявкнул всё тот же Такахаши, явно почувствовавший, что момент уходит. - Но факт остаётся фактом: ваш «мальчик» убил больше двадцати человек! И вы сидите здесь и говорите о реабилитации?! Его нужно наказать за все его грехи! Может, ему в тюрьму пора?! А лучше в Тартар, к таким же тварям, как он! — А ты бы что сделал на его месте, а?! - Мирко стукнула протезом по столу так, что несколько журналистов в первом ряду подскочили. - Ты бы стоял и улыбался, пока преступники убивают раненых героев?! Пока бандиты насилуют женщин?! Ты бы стоял, блять, и терпел?! — Руми! - рявкнул Ястреб, но она не остановилась. — Нет, Кейго, пусть ответит! Пусть он, сидя в своём чистом костюмчике, скажет, что бы он делал, если бы его мать лежала в коме! Если бы его самого объявили врагом номер один! Если бы каждый урод с улицы пытался его убить, чтобы забрать его причуду! Что бы он делал, а?! Молча подставлял другую щёку?! Или, может, написал бы статью в свою сраную газету и подождал, пока его не разорвут?! Такахаши открыл рот, чтобы ответить. И закрыл. Потому что отвечать ему было нечего, и это вдруг стало очевидно всем в зале. Несколько журналистов переглянулись. Кто-то опустил камеру. Кто-то перестал писать. — А скажите, - тихо спросил пожилой репортёр с длинной седой бородой, сидевший у самой стены, - сколько ему лет? Зал замер. — Шестнадцать, - ответил Всемогущий, и это было первое слово, которое он произнёс за весь эфир. Голос был хриплым. - Ему шестнадцать лет. Пожилой репортёр медленно кивнул. Записал что-то в блокнот. Не сказал больше ничего, но его лицо стало другим. Серьёзнее. Печальнее. Зал взорвался. Журналисты повскакивали с мест, перебивая друг друга, размахивая руками. Кто-то требовал ответа от Такахаши, кто-то кричал, что героев нужно слушать, кто-то требовал ответа от Комиссии. Ведущий тщетно пытался восстановить порядок. И в этот момент Всемогущий, который до сих пор сидел молча, опустив голову, вдруг встал. Он опёрся на поручни кресла, его тощее тело дрожало от напряжения и ярости, но он выпрямился во весь рост. И закричал. Его голос, который когда-то был символом надежды для всей Японии, теперь был полон боли и гнева. — ВЫ НЕПРАВЫ! ВСЕ ВЫ! - со злобой ответил Тошинори. - Вы сидите здесь и задаёте свои вопросы, как будто имеете на это право! А где вы были, когда этот мальчик в одиночку сражался с Шигараки, а?! Где вы были, когда план Комиссии провалился в первые же минуты боя и почти все про-герои полегли?! Вы сидели в убежищах, как комнатные крысы, и смотрели трансляцию, а он - ШЕСТНАДЦАТИЛЕТНИЙ ПАЦАН - дрался, рискуя своей жизнью! ОДИН! Против сильнейшего злодея в истории! Он перевёл дыхание, и в зале стало так тихо, что было слышно, как жужжат камеры. — И знаете что? ОН ДРАЛСЯ НЕ В ПОЛНУЮ СИЛУ! Он сдерживал себя! Он боялся разрушить слишком много! Если бы он ударил в полную силу - весь мир бы сдох! И вы бы сейчас не сидели здесь со своими вопросами, а гнили бы под завалами! Неблагодарные вы твари! Вы не заслуживаете такого героя! И пока вы тут поливаете его грязью, он где-то там, один, умирает от голода и холода! Он даже не может к своим близким вернуться, потому что, если он придёт в любое знакомое ему место, его ждёт смерть! Тупо пуля в голову, блять! И это ваша благодарность? За всё, что он, блять, сделал своими руками? Вы затравили его! Своими статьями, своими криками, своей ненавистью! ЭТО ВЫ ЕГО ТАКИМ СДЕЛАЛИ! Он замолчал, тяжело дыша. Его плечи вздрагивали. По щекам текли слёзы, но он не замечал их. В зале повисла гробовая тишина. А потом по залу начал расползаться шёпот — сначала тихий, едва различимый, но с каждой секундой он становился всё громче. — Он же сказал «шестнадцатилетний пацан»… - прошептала журналистка в третьем ряду, и её сосед кивнул. - Мы вообще помним, сколько ему лет? Ему же реально шестнадцать. Просто мальчик. — Кто-то же сказал, его мать сейчас в коме, - добавил кто-то сзади. - Говорят, она умирает. А он даже не может прийти к ней, потому что его убьют, бедный мальчик… — Но вы видели эти кадры… - попытался возразить кто-то, но уже без прежней уверенности. — А что было ДО этих кадров? - перебила журналистка. - Мы видели только результат, но не видели, что к этому привело. — А сколько раз мы видели, как гражданские шарахались от него? - подхватил другой журналист. - Я сам снимал репортаж, где женщина кричала, что лучше бы он сдох. Женщина, которую он только что спас. Мы все это видели и молчали. Просто молчали. — У меня сын его возраста, - тихо сказала женщина из седьмого ряда. Она впервые подала голос за весь эфир. - И я думаю - а что, если бы это был мой? Что, если бы моему пришлось пройти через то же самое? Я не знаю. Я правда не знаю, что бы он сделал. — Может, мы действительно что-то упускаем? - тихо произнёс кто-то из задних рядов, и эта фраза повисла в воздухе. Они переглянулись - Всемогущий, Мирко, Старатель, Ястреб, Бест Джинс, Леди Гора, Камуи Вудс - и на их лицах, впервые за всё это чёртово интервью, мелькнуло что-то похожее на надежду. Всемогущий выдохнул - долгий, дрожащий выдох, который он, кажется, сдерживал с самого начала эфира. Уголки его губ дрогнули почти незаметно. Мирко хмыкнула и откинулась на спинку стула. Ястреб позволил себе слабую, кривую усмешку. Старатель молча смотрел на зал, и его единственный глаз блестел. И вот именно в этот момент - в самый, мать его, неподходящий - на главном экране позади героев начали появляться кадры. Без предупреждения. Без объяснений. Без титров. Администрация: шесть тел, разорванных на куски. Кровь на стенах, на асфальте, на лице Деку. Лагерь: двадцать трупов, лужи крови, фрагменты тел. Крупным планом - руки Деку по локоть в крови, его лицо, искажённое чёрными прожилками, его пустые глаза. Замедленная съёмка. С зумом. С повторами самых страшных моментов. Кто-то на постпродакшене явно поработал над каждой секундой. Никакого «до». Никакого «почему». Только результат. Только мясорубка. Зал ахнул как один человек. Женщина в первом ряду прижала руку ко рту, отшатнулась так резко, что её стул скрипнул. Кто-то вскочил и начал фотографировать экран. Кто-то в третьем ряду - та самая журналистка, которая минуту назад говорила «просто мальчик» - медленно опустила блокнот на колени, и её лицо стало белым. Камеры, которые ещё минуту назад транслировали слова защиты, теперь показывали всей стране кровавую бойню. И надежда, которая только что зажглась в глазах героев, погасла. Сразу. Как свеча, на которую дунули. — Что это?! - рявкнула Мирко, вскакивая. - Кто это запустил?! Кто, блять, дал команду?! — Спокойно, Руми, - процедил Ястреб сквозь зубы, но его глаза сузились до щёлок. Он уже понял. Он, может быть, понял раньше всех в этом зале. И ему стало по-настоящему хреново. Дверь в зал распахнулась. Она вошла спокойно. Без спешки. Без театральности. Просто открыла дверь и вошла - высокая женщина в строгом деловом костюме, идеально сидящем по фигуре, с гладко зачёсанными назад тёмными волосами и лицом, на котором не было ни одной живой эмоции. Её глаза — серые, холодные, как сталь зимой - обвели зал одним движением, и зал затих. Не от страха. От того нездорового любопытства, с каким смотрят на человека, который сейчас будет делать что-то страшное, и все это понимают. Савада Рейко - глава Комиссии по безопасности героев. За ней следовали двое помощников - молчаливые, с каменными лицами. Один нёс кожаную папку. Второй - планшет с какими-то документами. Они прошли к свободному микрофону строго в шаге позади неё, не обгоняя, не отставая. Савада подошла к микрофону. Не торопясь. Поправила его - буквально на сантиметр. Откашлялась. И заговорила. — Добрый день, уважаемые журналисты. - Её голос был мягким, почти дружелюбным. Это было странно. Это сразу настораживало. - Прошу прощения, что прерываю столь содержательную дискуссию. Меня зовут Савада Рейко. Я возглавляю Комиссию по безопасности героев. И я здесь, чтобы дополнить картину, которую только что обрисовали мои уважаемые коллеги.

***

Темнота. Сначала была только темнота - густая, вязкая, как смола, - а потом Изуку открыл глаза и понял, что стоит посреди бесконечной чёрной пустоты, которая не была похожа ни на что из того, что он видел раньше. Это не было сном в привычном понимании, не было реальностью, не было даже той странной галлюцинацией, которые мучили его в тумане. Это было что-то среднее между жизнью и смертью, между сознанием и забытьём, куда он провалился после того, как его избитое, окровавленное тело наконец сдалось и отказалось двигаться дальше. Он не чувствовал боли. Это было первое, что он заметил, - отсутствие той постоянной, ноющей, выворачивающей внутренности боли, которая стала его спутником на протяжении последних дней, а может, и недель. Не болели сломанные рёбра, не ныл разбитый нос, сломанные руки теперь были целыми. Ничего. Только тишина и пустота. Он поднял руки и посмотрел на них - они были чистыми, без единого пятнышка. Никакой крови, никакой грязи, никаких следов того, что он сделал. Как будто ничего и не было. Как будто он снова стал тем мальчиком, которым был до всего этого, - до Шигараки, до Комиссии, до всей этой кровавой бани. — Красиво тут, правда? - раздался голос позади него, и он вздрогнул, резко оборачиваясь. Тень стояла в нескольких шагах от него, и она выглядела как он сам. Почти как он сам. Та же фигура, тот же рост, те же знакомые до боли веснушки на щеках, но всё это было искажено до неузнаваемости, как будто кто-то взял его фотографию и пропустил через фильтр ночного кошмара. Чёрные прожилки пересекали кожу, как трещины на старой, рассыпающейся картине, пульсируя тёмной энергией, которая, казалось, жила своей собственной жизнью и дышала в такт несуществующему сердцебиению. Глаза горели алым огнём, и в них не было ничего человеческого - только холод, только пустота, только отражение всего того, что Изуку пытался в себе подавить и отрицать. Улыбка, застывшая на лице Тени, была сломана где-то посередине и больше напоминала гримасу боли, растянутую через силу. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с выражением, которое он не мог расшифровать, - то ли с жалостью, то ли с презрением, то ли с чем-то третьим, что не имело названия. — Где я? - спросил Изуку, и его голос прозвучал глухо, как будто звук не мог нормально распространяться в этой странной пустоте, как будто сами слова тонули в ней, не долетая до адресата. — Где-то между, - неопределённо ответила Тень, поведя рукой в воздухе. - Твоё тело сейчас в отключке. Ты пересёк черту, за которой сознание отключается, чтобы защитить само себя. Поздравляю, ты довёл себя до ручки, Изуку. Сильнейший герой мира, победитель Шигараки, наследник Один за всех - валяется без сознания неизвестно где, и ты даже не знаешь, что с тобой происходит. Может, тебя уже доедают крысы. Может, ты лежишь в луже собственной крови и медленно замерзаешь. А может, тебя кто-то подобрал - но ты об этом не узнаешь, пока не проснёшься. Если вообще проснёшься. Изуку не ответил. Он просто стоял и смотрел на Тень, на своё искажённое отражение, и чувствовал, как внутри что-то сжимается в тугой, холодный ком. Он столько раз слышал её голос в своей голове - этот вкрадчивый, спокойный, пугающе разумный голос, который всегда знал, что сказать, чтобы сделать ему больно. Но видеть её вот так, отдельно от себя, как самостоятельное существо, которое можно было бы коснуться, если бы он осмелился протянуть руку, - это было совсем другим. Более реальным. Более пугающим. Более... настоящим. — Зачем ты здесь? - спросил он, и его голос всё ещё дрожал. — Я всегда здесь, Изуку, - Тень медленно, почти лениво обошла его по кругу, и он поворачивался вслед за ней, не желая подставлять спину. Её шаги не издавали звуков, но он чувствовал их кожей - как холод, как давление, как нечто, что находилось за гранью обычных ощущений. - Я - это ты. Ты - это я. Мы с тобой одно целое, и мы никогда не расстаёмся, даже если ты этого хочешь. Просто обычно ты не можешь видеть меня так ясно, как сейчас. Обычно я просто голос в твоей голове, назойливый шёпот, который ты пытаешься заглушить криком. Но сейчас... сейчас ты достаточно сломлен, достаточно истощён, достаточно близок к смерти, чтобы границы между нами истончились и мы могли поговорить лицом к лицу. Как равные. Ну, или почти как равные. Она остановилась прямо перед ним, и их глаза встретились. Алые против зелёных. Тьма против того, что ещё оставалось от света. Между ними было не больше шага, и Изуку чувствовал жар, исходящий от Тени, - странный, неестественный жар, который не согревал, а наоборот, высасывал тепло. — За что люди так поступают с нами? - тихо спросил Изуку, и его голос дрогнул. - Что мы им сделали? Я победил величайшее зло в истории в надежде стать величайшим героем. Я хотел, чтобы люди улыбались, хотел, чтобы они были в безопасности. А в итоге... в итоге меня называют дьяволом, за мной охотятся, меня пытаются убить за кусок хлеба. За что? Что я сделал не так? Тень долго молчала, глядя на него, а потом её сломанная улыбка стала чуть шире, обнажив зубы, которые тоже были покрыты чёрными прожилками. — Ты хочешь честный ответ или тот, который тебе будет приятно услышать? — Честный, - твёрдо сказал Изуку. — Потому что люди - это дерьмо, Изуку, - произнесла Тень, и её голос был слышан с какой-то болью и ненавистью. - Они всегда были дерьмом. Просто раньше ты этого не замечал, потому что смотрел на мир через розовые очки, которые тебе выдали в Юэй вместе с формой. Ты думал, что если ты будешь хорошим, то и мир будет к тебе хорошим, если ты будешь улыбаться и спасать всех подряд, то люди будут тебя любить. Но мир так не работает. Взгляни, миру плевать на доброту, на твои жертвы. Миру нужна сила. И у тебя есть эта сила - самая мощная сила в истории, мать твою, - но ты всё ещё пытаешься быть добрым. Именно в этом твоя слабость. И именно поэтому ты сейчас здесь - сломленный, избитый, на грани смерти. — Я не хочу быть злым, - тихо сказал Изуку. - Я не хочу становиться тем, кем меня называют. Я не хочу быть дьяволом, чудовищем, Тёмным Кроликом. Я... я просто хотел помогать людям. — А ты уже им стал, - мягко ответила Тень, и в её голосе не было ни злости, ни осуждения. - Посмотри правде в глаза, Изуку. Ты убил больше шестидесяти человек, ты разрывал их на куски голыми руками, ты ломал им кости, ты пробивал их грудные клетки, ты смотрел им в глаза, когда они умирали. И ты ничего не чувствовал. Вообще ничего. Ни сожаления, ни раскаяния, ни боли. Только пустоту. Ты уже стал убийцей… и это не плохо, и не хорошо. Это просто факт. Факт, который ты должен принять, если хочешь выжить. Прими его - и тебе станет легче. Отрицай - и ты сдохнешь, мучая себя до последней секунды. — Легче? - Изуку горько усмехнулся, и его смех был похож на лай. - Ты думаешь, мне станет легче от того, что я признаю себя чудовищем? От того, что я скажу: «Да, я убийца, и мне плевать»? — А ты думаешь, тебе сейчас легко? - Тень склонила голову набок, как птица. - Ты мучаешь себя каждую секунду. Ты слышишь голоса, которые тебя проклинают - хотя, бля, они тебе уже просто мерещатся. Ты видишь лица тех, кого убил, хотя их уже давно нет. Ты не можешь спать, не можешь есть, не можешь даже дышать без боли. И всё это потому, что ты пытаешься быть тем, кем ты больше не являешься. Ты пытаешься быть Деку - героем, спасителем, символом. Но Деку мёртв, Изуку. Он умер в том подвале, когда толпа избивала его, а он звал на помощь, и никто не пришёл. Хотя нет, намного раньше. Еще в битве с Шигараки ты показал, какой ты на самом деле. Ты совершенно другой человек, Изуку. Ты - правосудие, справедливость. Ты - тот, кто поведет весь этот мир. И если ты примешь это, то твоя нескончаемая  боль уйдёт. Я знаю, что не сразу, но она уйдёт. Я обещаю тебе. — Ты не можешь ничего обещать, - прошептал Изуку. - Ты - просто голос в моей голове. Ты - моя вторая личность, мой сломанный мозг. Ты не знаешь будущего. — Я знаю тебя, - ответила Тень. - А это больше, чем знает кто-либо другой. Я знаю каждую твою мысль, каждый страх, каждое твое желание. Я знаю, что ты хочешь увидеться с близкими - с мамой, с Всемогущим, с Очако. Но ты не можешь к ним вернуться, потому что это очень опасно для них. Если Комиссия узнает, что ты рядом с ними, их могут убить или использовать как ёбаную приманку. Ты не можешь так рисковать, Изуку. И ты спрашиваешь себя: что мне теперь делать? Я тебе уже сказал - это принять себя. Принять себя такого, какой ты, блять, на самом деле.  Изуку опустил голову. Его плечи дрожали, но слёз не было - он выплакал их все. — Это именно то, о чём я постоянно думаю, - признался он. — Я знаю, - Тень пожала плечами. - Я же говорю - я это ты. А теперь, плакса, слушай меня внимательно, потому что я тебе хуйни тебе не посоветую. Скажу то, что тебе нужно услышать, а не то, что ты хочешь услышать. Ты должен перестать жалеть себя и сдерживать себя. Перестать ныть о том, как несправедлива к тебе судьба, вспоминать прошлое, которого больше нет. Твоя мать в коме, и ты никак не можешь ей помочь. Твои друзья далеко, и ты не можешь к ним вернуться, да и вряд ли они тебя примут после всего, что ты сделал. Твоя репутация уничтожена, и ты не можешь её восстановить. Всё, что у тебя есть, - это сила, которой нет равных. И ты должен пользоваться ей, использовать ее на максимум. — Для чего? - спросил Изуку, поднимая голову. — Для справедливости в этом мире, - ответила Тень, и её алые глаза вспыхнули ярче. - Ты уже начал, просто ещё не осознал этого. Ты убивал преступников, которые угрожали невинным. Ты защищал тех, кто не мог защитить себя. Ты стал карой для тех, кто заслуживает смерти. Это твой путь. Не геройство - герои сдерживают себя правилами, а правила не работают. Не злодейство - злодеи убивают ради удовольствия, а ты не получаешь удовольствия, ты просто делаешь то, что должен. Правосудие. Ты - кара, которая обрушивается на головы тех, кто заслужил это. И если ты продолжишь, то однажды этот мир станет чище. Возможно, даже безопаснее. А что до людей... пусть боятся. Страх - это тоже форма уважения. — Я не хочу, чтобы меня боялись, - прошептал Изуку. - Я хочу... я хочу, чтобы меня любили. Хотя бы кто-то. Хотя бы она. — Какой же ты идиот, даже таких простых вещей не понимаешь. Любовь - это слабость, - отрезала Тень, и в её голосе снова появилась жёсткость. - Любовь делает тебя уязвимым. Ты любил свою мать - и теперь сходишь с ума от того, что не можешь ей помочь. Ты любил Очако - и теперь каждый раз видишь её лицо в кошмарах, слышишь, как эта блядь называет тебя чудовищем. Ты любил своих друзей - и теперь они охотятся за тобой, чтобы «спасти», хотя на самом деле им просто нужно запереть тебя в клетку и успокоить свою совесть. Любовь причиняет боль, она предаёт. Любовь - это ложь, которую мы говорим себе, чтобы чувствовать себя менее одинокими. — Завали ебало, - прошептал Изуку. — Но ты не одинок, Изуку, - продолжила Тень, игнорируя его. - У тебя всегда есть я. Я никогда тебя не брошу, никогда тебя не предам и всегда буду рядом - в каждой мысли, в каждом ударе, в каждой смерти. Я - единственный, блять , кто говорит тебе правду. И правда в том, что назад пути нет. Ты переступил черту, и ты никогда не вернёшься к нормальной жизни. Никогда не станешь прежним. Никогда не будешь Деку. Так прими же это наконец и иди вперёд. Убивай. Очищай. Будь правосудием. ХВАТИТ СДЕРЖИВАТЬ СЕБЯ! — Я СКАЗАЛ - ЗАМОЛЧИ! - заорал Изуку, и его голос разнёсся по пустоте. - Заткни своё ебало, ты - не я! Ты - просто моя больная фантазия! Ты не можешь указывать мне, что делать! Ты не можешь... Тень расхохоталась. Её смех был холодным, резким, как звон разбитого стекла, и он эхом отражался от несуществующих стен, заполняя собой всё пространство. — Конечно, я - это ты, идиот! - крикнула она сквозь смех. - Именно поэтому ты сейчас орёшь сам на себя! Ты споришь с самим собой! Ты отрицаешь то, что сам знаешь! Это жалко, Изуку! Это так жалко, что мне почти смешно! Просыпайся, ебанный шизик! Хватит уже прятаться в этом сне! ПРОСНИСЬ! И тьма вокруг них начала сгущаться, давить, и голос Тени становился всё громче и громче, пока не заполнил собой всё, и Изуку закричал - не от страха, а от ярости, от бессилия, от осознания того, что она, возможно, права. А потом всё исчезло, и он полетел в бездну, и последнее, что он услышал, был её или его голос - спокойный, почти нежный: — Тебе ещё жить. К сожалению или к счастью - решать тебе. Изуку открыл глаза и увидел не серый туман, не бетонные стены подвала, а выцветшие обои с нарисованными цветочками. Нарисованными, блять, цветочками. Он моргнул раз, другой, третий, пытаясь понять, где находится и почему вокруг так тепло. Не жарко, не холодно, а именно тепло - так, как бывает в хорошо протопленном помещении, где нет сквозняков и ледяного ветра. Его тело, которое ещё недавно дрожало от холода и боли, теперь лежало на чём-то мягком, похожем на старые маты, укрытое несколькими слоями одеял - разноцветных, латаных, явно собранных из всего, что нашлось. Где-то рядом потрескивала свеча, и её неровный свет отбрасывал на стены дрожащие тени, которые казались живыми, шевелящимися, тянущимися к нему. На одной из теней он на секунду увидел лицо. Знакомое. Очако. Она смотрела на него с той же холодной брезгливостью, что и в тумане, и её губы шевелились, беззвучно произнося «жалкое ничтожество». Изуку зажмурился. Открыл глаза снова. Тень исчезла. Просто стена с цветочками. «Мне мерещится. Я снова сошёл с ума. Или ещё с ума не сошёл, и это всё ещё впереди» Он попытался пошевелиться и тут же пожалел об этом. Боль никуда не делась, просто стала другой - не острой, режущей, а тупой, ноющей, разлитой по всему телу, как будто его пропустили через мясорубку, а потом кое-как собрали обратно, но некоторые детали перепутали местами. Рёбра всё ещё болели, но уже не так сильно, и дышать стало легче - он чувствовал, что сломанные кости начали срастаться, хотя процесс был далёк от завершения. Нос больше не был похож на раздавленную картофелину, он снова дышал, пусть и с трудом, и боль в нём притупилась. Руки, которые ещё недавно висели плетьми, теперь слушались - правая почти полностью, левая хуже, но хотя бы двигалась. Он медленно повернул голову влево и снова увидел то, чего не должно было быть. Мама. Стояла у дальней стены, в окровавленном халате, с пробитой головой, и держала перед собой свои собственные внутренности. Её единственный уцелевший глаз смотрел прямо на него, и она шептала: «Я не могу быть твоей матерью, Изуку. Не могу больше. Это слишком тяжело» Он сильно зажмурился. Сосчитал до пяти. Открыл глаза. Никого. «Это не настоящее. Это не настоящее. Это не настоящее. Это просто мой сломанный мозг» — Очнулся! - раздался звонкий детский голос где-то справа, и Изуку повернул голову, превозмогая боль в шее. - Эй, ребят, он реально очнулся! Я говорила же, говорила! Рядом с ним на корточках сидела девочка лет двенадцати с растрёпанными каштановыми волосами и большими, слегка испуганными, но в то же время радостными глазами. Она что-то искала в куче тряпок и старой одежды, сваленной в углу, но когда увидела, что он открыл глаза, тут же бросила своё занятие и подбежала к нему, едва не споткнувшись о собственные ноги. Её лицо, грязное и осунувшееся, но всё ещё по-детски живое, озарилось улыбкой, которая выглядела почти неуместно в этом мрачном подвале. Из темноты послышались шаги, и через несколько секунд вокруг Изуку собралось несколько детей разного возраста. Мальчик лет тринадцати с серьёзным лицом и уставшими глазами стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел на него с настороженностью. Рядом с ним стояла девочка лет четырнадцати, которая держала в руке светящийся шарик - её причуда позволяла создавать маленькие источники света. Ещё один мальчик, лет десяти, прятался за её спиной, периодически становясь невидимым от страха. И двое младших - мальчик и девочка, похожие друг на друга как две капли воды, - жались друг к другу в углу и смотрели на Изуку широко раскрытыми глазами. — Где я? - прохрипел Изуку, пытаясь приподняться на локтях. Получилось плохо - правая рука ещё слушалась, но левая дрожала и подгибалась. Он рухнул обратно, и в глазах потемнело. За плечом одного из детей он увидел Бакуго. Тот стоял, скрестив руки, и презрительно смеялся: «Доигрался, бесполезный? Тебя теперь дети жалеют. Ты даже встать не можешь. Сдохни уже, никто плакать не будет» Изуку сглотнул. Посмотрел снова. Бакуго не было. Только стена. — В нашем убежище, - ответила каштановая девочка, которая первой заметила его пробуждение. Она присела рядом с ним и осторожно, почти нежно, коснулась его плеча. - Ты не бойся, ты в безопасности. Этот мрачный тип, - она кивнула на серьёзного мальчика, - тебя нашёл в тумане. Ты был почти мёртв, если честно. Мы думали, ты не выживешь. Но я говорила всем, что смогу вылечить тебя!!! — Особенно он, - хмыкнула старшая девочка со светящимся шариком, указывая на серьёзного мальчика. - Он у нас вечно всех хоронит. «Он не доживёт до утра, он не доживёт до вечера, давайте его сразу закопаем». Оптимист хренов. — Я такого не говорил, - буркнул серьёзный мальчик, но его щёки чуть покраснели. - Я просто сказал, что шансы невысокие. — Конкретно ты сказал: «Ему осталось часа два, может три. Я в таких раненых уже видел - они быстро сдыхают». Прямая цитата, между прочим. У меня память хорошая. — У тебя память выборочная. И стервозная. — Стервозная память - это лучшая память, дура. Изуку слушал их перепалку, и где-то очень глубоко, под слоями боли, страха и галлюцинаций, что-то в нём чуть дрогнуло. Не улыбка. Намёк на намёк улыбки. Он сам не понял, как уголки его потрескавшихся, окровавленных губ слегка приподнялись на полсекунды - и тут же опустились обратно, потому что в углу комнаты он увидел Всемогущего. Тот сидел в инвалидной коляске и смотрел на него с разочарованием: «Это твои новые друзья, Мидория? Дети из подвала? Ты пал ниже, чем я думал» Изуку отвернулся. — А я сказала, что если он ещё дышит, то я его вылечу, - гордо заявила каштановая девочка, явно не замечая, что взгляд Изуку плавает по комнате. - И вылечила! Почти. Меня, кстати, Хару зовут. - Она ткнула себя пальцем в грудь. - Моя причуда - восстановление клеток. Я могу лечить людей, просто прикасаясь к ним. Но она ещё не очень сильная, поэтому некоторые твои переломы я не смогла полностью залечить. Прости, пожалуйста!!! — Не извиняйся, - прохрипел Изуку. Каждое слово давалось с трудом. Горло было ободрано как наждачкой. - Ты спасла мне жизнь. Я вечно буду тебе благодарен. — Хе-хе, - Хару смущённо улыбнулась и пожала плечами. - Не благодари, я всегда рада помочь! «Помочь. Все хотят помочь. Все хотели помочь. А потом начинали бить тебя ногами в рёбра. Не верь ей. Никому не верь» Изуку моргнул и понял, что это была Тень. Не галлюцинация. Просто голос в голове, такой родной и знакомый, что он почти не отличал его от своих собственных мыслей. «Заткнись», - подумал он. «Я не могу заткнуться. Я - это ты. Если ты заткнёшься - заткнусь и я» Хару обернулась и начала указывать на остальных детей по очереди: — Так вот, это вот Рэнджи, - она ткнула пальцем в серьёзного мальчика, который стоял у двери. - Он у нас главный. Находит еду, воду, короче всё. Его причуда, кстати, - поисковый импульс, он чувствует живых существ на расстоянии. Благодаря этому он тебя и нашёл. Если бы не он, ты бы там замёрз насмерть или бы тебя убили. Рэнджи коротко кивнул, но ничего не сказал. Худощавый и жилистый, с короткими, вечно взъерошенными чёрными волосами, которые он явно не причёсывал с начала войны. Его лицо было бы симпатичным, если бы не вечно хмурое выражение и уставшие, не по возрасту серьёзные карие глаза, под которыми залегли глубокие тени. Одет в старую, местами рваную толстовку на размер больше и потрёпанные джинсы, которые он явно подворачивал, чтобы не волочились по полу. — Это Сачи, - Хару указала на старшую девочку со светящимся шариком. Та помахала рукой. - Её причуда - создавать свет. Очень полезно, когда свечи заканчиваются. И ещё она у нас самая стервозная, но мы её любим. — Я не стервозная, я честная, - поправила Сачи. - Это разные вещи. Просто люди не всегда хотят слышать честность. — Особенно когда честность - это «Рэнджи, ты сегодня воняешь как помойка». — А он сегодня вонял как помойка. Это была констатация факта. — Я три дня не мылся, - холодно сказал Рэнджи. - Воды нет. Я бы тоже хотел вонять как горный ручей, но не получается. Сачи была самая высокая из всех детей в убежище. У неё длинные, спутанные светлые волосы, которые она кое-как завязывает в низкий хвост, и острые, как у лисы, черты лица. Её зелёные глаза всегда прищурены - то ли из-за того, что она постоянно вглядывается в темноту, то ли из-за привычки смотреть на мир с сарказмом. Одета в рваную джинсовую куртку с нашивкой какого-то геройского агентства - нашивка выцвела и не читается - и спортивные штаны. — А это Кента, - Хару указала на мальчика, который прятался за спиной Сачи, то появляясь, то исчезая. - Он у нас застенчивый. Точнее, трусливый до усрачки, но мы его любим. — Я не трусливый! - возмутился Кента, на секунду становясь полностью видимым. - Просто осторожный! Осторожность - это не трусость! Низкорослый и щуплый, из-за чего выглядел младше своего возраста. У него короткие тёмные волосы, большие, вечно испуганные карие глаза и, походу, привычка грызть ногти, когда нервничает - он не отрывался от них во время всего разговора. Одет в застиранную футболку с изображением покемона - кажется, Пикачу - и мешковатые штаны на подтяжках. — Ага, конечно, - фыркнула Сачи. - Ты вчера испугался крысы и висел на люстре два часа. На люстре, блин! — Это был очень большой крыс! - запротестовал Кента. - Он был размером с кошку! И он смотрел на м-меня! Прямо в душу! — Крысы не смотрят в душу, балбес, они смотрят на еду, - рассудительно заметил Рэнджи. - И ты был бы отличной едой. Маленький, мягкий, питательный, ммм. — Эй! - Кента обиженно замолчал и снова стал невидимым. — Кента, ты опять стал невидимым, мы тебя сейчас потеряем! — И НЕ ИЩИТЕ МЕНЯ! Я ОБИДЕЛСЯ! — Он каждый день обижается, - вздохнула Хару. - И каждый день мы его находим. Это уже традиция. Изуку снова почувствовал, как уголки его губ дёрнулись. Очень слабо. Но дёрнулись. И сразу же он увидел в углу маму - на этот раз не окровавленную, а такую, какой она была всегда, в своём домашнем халате, и она смотрела на него с такой грустью, что у него перехватило дыхание. Она ничего не говорила. Просто стояла и смотрела. Потом качнула головой. И исчезла. «Не отвлекайся на этих детей. Они тебя бросят, как только узнают правду. Они все так делают», - прошептала Тень. Изуку сжал зубы. — А это Мио и Такуми, - Хару указала на двойняшек в углу. - Они у нас самые младшие. Им по восемь лет. Они почти не разговаривают с чужими, так что не обижайся, если будут молчать. Но они у нас большие умнички. Например, Такуми умеет разогревать предметы теплом своих рук. Очень помогает с едой. А, зайка, Мио слышит сердцебиение людей на расстоянии. Она первая поняла, что ты ещё жив, когда Рэнджи тебя притащил. Изуку медленно, с трудом повернул голову и посмотрел на двойняшек. Они были похожи друг на друга как две капли воды - одинаковые тёмные волосы, подстриженные неровно и явно самостоятельно, одинаковые круглые лица с ямочками на щеках и одинаковые большие чёрные глаза, которые смотрят на мир с тихим, почти взрослым отчаянием. Их можно было отличить только по одежде: на Мио - розовая кофта с единорогом, на Такуми - синяя футболка с машинкой. Они жались друг к другу и смотрели на него с опаской, но без ненависти. Изуку хотел улыбнуться им. Попытался. Но как только его губы приподнялись, он увидел за их спинами Айзаву. Учитель смотрел на него с тем же выражением, с которым он смотрел в той заброшке, перед тем как Изуку толкнул его и сломал чип. «Я разочарован в тебе, Мидория. Ты подвёл всех. Меня, Тошинори, класс. Особенно класс». Изуку быстро отвернулся, прежде чем кто-то заметил, что он смотрит в пустую стену. — Спасибо вам, - тихо сказал он, и его голос был слабым, но искренним. - Всем. — Да ладно, чего там, - махнула рукой Сачи. - Мы просто делаем то, что должны. Ты бы сделал то же самое на нашем месте. Изуку ничего не ответил. Он не был уверен, что сделал бы то же самое. Он уже не был уверен ни в чём. «А я уверен, что ты бы прошёл мимо, - прошептала Тень. - Ты сейчас не тот мальчик, который кидался на слизистого злодея без причуды. Тот мальчик умер. Ты бы сейчас прошёл мимо, и правильно бы сделал. Каждый сам за себя». «Заткнись» «Не заткнусь. Это правда» — У тебя были ужасные раны, - сказала Хару, меняя тему. Она говорила спокойно, но её глаза были серьёзными, не по-детски взрослыми. - Сломанные рёбра, переломы на руках, разбитое лицо. Кто-то тебя очень сильно избил. Я такого никогда не видела, честно. Ты был похож на... на мертвеца. — Это профессиональный риск, - сухо ответил Изуку. — Профессиональный? - Рэнджи прищурился. - Ты герой? Изуку замешкался. Он посмотрел на свои руки - чистые, без крови, благодаря Хару и остальным. Потом на свою одежду - она была выстирана, аккуратно сложена рядом с матами. Даже маска - та самая, окровавленная, грязная, которая стала его вторым лицом, - лежала сверху, чистая и почти новая. Они не просто спасли его. Они позаботились о нём. И это было страшно. Потому что он не помнил, когда в последний раз кто-то о нём заботился. И потому что он не знал, как на это реагировать. «Они хотят что-то от тебя. Все так делают. Никто не делает добро просто так», - шептала Тень. «Заткнись, блять» — Нет, - сказал он вслух. - Я уже давно не герой. Я про... выживание. В этом мире, если ты сильный, тебя либо боятся, либо хотят убить. Либо и то, и другое одновременно. Так что да - профессиональный риск. Хару посмотрела на него долгим взглядом, а потом тихо сказала: — Хреновая у тебя профессия. — Лучше не бывает, - горько усмехнулся Изуку. Повисла тишина. Изуку смотрел на нарисованных котиков на стене и думал, как ответить на этот вопрос. Как объяснить этим детям, которые спасли ему жизнь, что он - тот самый Тёмный Кролик, которого весь мир называет дьяволом? Что он убил больше пятидесяти человек? Что его руки по локоть в крови, даже если сейчас они чистые? Один из котиков на обоях вдруг повернулся и посмотрел на него. Не моргая. Изуку сильно зажмурился, потёр глаза правой рукой. Когда открыл их - котик снова был просто рисунком на стене. «Я схожу с ума по-настоящему. Я уже галлюцинирую обои» — Ты же Деку, - вдруг тихо сказал Рэнджи, и все головы повернулись к нему. - Я понял это, когда только его нашёл. Я видел его в новостях до того, как связь пропала. Он тот самый парень, который победил Шигараки. — Афигеть, - выдохнула Сачи, и её светящийся шарик стал ярче. - Тот самый? Реально? Прям вот тот, который в одиночку разнёс сильнейшего злодея в истории? Который смог спасти весь мир? — Реально, - подтвердил Рэнджи. - И он же тот самый Тёмный Кролик. Тот, кого сейчас все ищут и хотят убить. В подвале стало тихо. Даже Кента перестал быть невидимым и уставился на Изуку круглыми от ужаса глазами. Мио и Такуми прижались друг к другу ещё сильнее. Сачи отступила на шаг назад, и её светящийся шарик чуть потускнел. «Вот. Сейчас они отшатнутся. Сейчас они выгонят тебя. Я же говорил» — Точно, эта маска, Тёмный Кролик, - прошептала Хару, и в её голосе не было ни страха, ни отвращения. Только любопытство. - Это правда? Ты тот самый? Которого по всем новостям показывали? Который убил тех людей в администрации и в лагере? Изуку закрыл глаза. Он мог бы соврать. Мог бы сказать, что Рэнджи ошибся, что он просто обычный выживший, которого избили мародёры. Но он устал врать. Устал притворяться тем, кем не является. Устал прятаться. — Да, - тихо сказал он. - Это правда. Я - Деку или Тёмный Кролик. Я убийца, я убил много людей. Не только в администрации и в лагере, но и ещё в одном месте, о котором вы не знаете. Больше тридцати человек. Они напали на меня, когда я просил их помочь мне. Я не хотел... я просто... - его голос дрогнул, и он услышал, как сам же его произносит, словно со стороны. - Я не герой. Я... я не знаю, кто я. Он ожидал криков. Ожидал, что они отшатнутся от него, как от прокажённого. Ожидал, что его выгонят обратно в туман, к холоду и голодной смерти. Он заслужил это. Он заслужил их ненависть. В углу комнаты, прямо за спиной Хару, стояла Очако. Изуку видел её так ясно, как будто она была настоящей. Она смотрела на него, и её губы шевелились: «Скажи им, кем ты стал. Скажи им, и они тебя выкинут. И будут правы» Изуку зажмурился. Открыл глаза. Но Хару не отшатнулась. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, а потом сказала то, от чего у Изуку перехватило дыхание: — Ты не дьявол и не чудовище, Деку. Я видела тебя, когда ты спал. Ты плакал во сне, звал на помощь каки-то людей, звал свою маму... Монстры не плачут, не зовут на помощь и не зовут родную маму. Я знаю, о чём говорю, - я видела настоящих монстров. Те люди, которые хотели убить нас с ребятами, но мы сумели оторваться от них. Эти твари не имеют ни капли человечности. — И ты не тронул нас, - добавил Рэнджи. - Ты мог бы в любую секунду напасть, когда очнулся. Мог бы просто забрать нашу еду и воду, а потом просто уйти. Ты сильнее всех нас вместе взятых, даже когда раненый. Но ты не стал. Ты просто лежал и позволял Хару тебя лечить. Монстры так не делают. Монстры не говорят «спасибо». — И у тебя веснушки, - вставил Кента, на секунду появляясь из невидимости. - У всяких плохих людей не бывает веснушек. Это научный факт!!! Я проверял, в книжке читал! Ну, до того как все книжки сгорели… — В какой-такой книжке? - скептически спросила Сачи. — В очень умной, блин! - огрызнулся Кента. - Ты её всё равно не читала! — Потому что её не существовало, балбес! — Существовало! — Тогда назови автора! — Веснушкин! Доктор Веснушкин! — Доктор Веснушкин?! Кента, ты совсем дебил?! — Сама ты дебил! Изуку слушал их и чувствовал, как уголки его губ снова чуть приподнялись. На этот раз чуть больше. Совсем чуть-чуть. Он не помнил, когда в последний раз он улыбался. Даже так, маленько, краешком губ. Может быть, неделю назад. Может, две. Может, никогда. А потом он услышал в голове голос Бакуго, и улыбка погасла: «Ты улыбаешься, бесполезный? После того, что ты сделал? Ты не имеешь права улыбаться. Никогда больше» — Тихо, - оборвал детей Рэнджи. - Вы мешаете ему отдыхать и восстанавливаться. Изуку открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Слова застряли в горле. Он просто лежал и смотрел на этих странных, нелогичных детей, которые должны были бояться его, но вместо этого спорили про несуществующие книжки и говорили про веснушки и зов мамы во сне. — Ты чего это, ты плачешь!? - нахмурилась Сачи. - Эй, только не реви! У нас тут и так воды мало, а ты её на слёзы будешь тратить! Неэкономно! У нас каждая капля на счету! Рэнджи за утечку воды расстреливает на месте! — Я не расстреливаю, дура, - вздохнул Рэнджи. - Я просто делаю замечание. — Строгое замечание! - уточнила Сачи. - С таким лицом, что лучше бы расстрелял! — Я не плачу, - выдавил Мидория, хотя глаза предательски защипало, а в горле встал ком размером с кулак. — Ага, конечно, - фыркнула Сачи. - Так я тебе и поверила. У тебя сейчас глаза как у панды, только мокрые. И нижняя губа дрожит. Я вижу! У меня свет! — Отстань от него, - вступилась Хару. - Он просто... он просто устал. Ему нужно отдыхать. Он почти умер, если ты забыла. — Я не забыла, - буркнула Сачи, но её голос стал мягче. - Я просто... блин, я просто не люблю, когда люди плачут. У меня от этого самой плакать хочется. А я не хочу плакать. Я уже выплакала почти все, когда... Она осеклась и отвернулась. И в этот момент в её спину Изуку увидел призрак - мужчина средних лет, в строительной куртке, явно её отец. Призрак смотрел на Изуку. И качал головой. «Ты не заслуживаешь её заботы, мальчик. Никто не заслуживает» Изуку моргнул. Призрак исчез. «Они везде. Они теперь будут везде. Со мной» Повисла неловкая тишина. Изуку смотрел на Сачи, на её напряжённую спину, на то, как она сжимает свой светящийся шарик, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Эти дети потеряли всё - родителей, дома, нормальную жизнь, - но всё ещё держались. Всё ещё шутили, спорили, поддерживали друг друга. Они были сильнее его. Гораздо сильнее. — Я принесу воды, - сказал Рэнджи и отошёл в угол, где у них был организован небольшой склад - несколько бутылок с мутной, но всё ещё питьевой водой, консервы, сухие пайки. Он взял одну бутылку и вернулся к Изуку. - Держи. Пей медленно, не захлебнись. Если захлебнёшься, Хару тебя не спасёт - у неё причуда не работает на идиотов. — Эй! - возмутилась Хару. - Моя причуда работает на всех! Даже на идиотов! Особенно на идиотов, потому что они чаще всех ранятся! — Подтверждаю, - кивнула Сачи, всё ещё не оборачиваясь. - Кента у нас главный клиент. — Я не идиот! - закричал Кента, становясь видимым. - Я просто неуклюжий! Это разные вещи! — А я не про тебя, - усмехнулась Сачи. - Я про Ренджи. — А я не ранюсь, - холодно ответил Рэнджи. - Я слишком осторожен для этого. — А кто на прошлой неделе порезался консервной банкой и ныл полчаса? — Это был не порез. Это была глубокая рана. И я не ныл. Я информировал вас о своём состоянии. — «Я истекаю кровью, но это не смертельно, продолжайте заниматься своими делами» - это не информирование, это драма, - передразнила Сачи. - Ты у нас король драмы, Рэнджи. — Да иди ты, - буркнул Рэнджи, но без злобы. — А ещё, - продолжила Сачи, - помнишь, как ты пытался открыть консервную банку зубами, потому что нож потерял? И сломал себе пломбу? — Это было один раз! — Один раз достаточно! — Эй, - тихо вмешался Кента, - а помните, как Сачи пыталась поджечь свечу своим светом и подожгла себе чёлку? — КЕНТА, ТЫ КОГДА УЖЕ СДОХНЕШЬ?! — Сама ты сдохни! — Дети, - устало сказал Рэнджи. - Заткнитесь. Человек пытается пить воду. Изуку, который действительно пытался пить воду, чуть не подавился - не от обиды, а от того, что снова едва не улыбнулся. И снова сразу за этим в углу подвала появилась мама. Стояла и смотрела. Грустная. И опять качала головой. «Ты больше не имеешь права смеяться, Изуку. После того, что ты сделал. Не имеешь права» Он взял бутылку дрожащей рукой и сделал глоток. Вода была тёплой и немного затхлой, но для него она была амброзией. Он пил медленно, стараясь не пролить ни капли, и чувствовал, как жидкость разливается по его пересохшему горлу, принося облегчение. — Почему вы мне помогаете? - спросил он, когда бутылка опустела наполовину. - Вы же знаете, кто я. Знаете, что я сделал. Почему вы не боитесь? Почему не выгоняете меня? Дети переглянулись. Хару пожала плечами, Ренджи отвёл взгляд, Сачи наконец повернулась обратно и упёрла руки в бока. — А что тебя бояться? - сказала Хару. - Ты нам что-то плохое сделал чтоли? И ты ещё очень сильно похож на всех нас. Ты потерял всё, ты один, ты напуган. Ты также не знаешь, что делать дальше. Мы тоже потеряли всё, но мы держимся вместе, потому что это единственный способ выжить. Может, тебе тоже стоит попробовать? — Хару полностью права, ты не сделал нам ничего плохого, - добавил Рэнджи. - Ты пришёл сюда без сознания, истекающий кровью. Ты не угрожал нам. Ты не пытался забрать нашу еду. Ты просто лежал и позволял Хару тебя лечить. Если бы ты хотел причинить нам вред, ты бы уже это сделал. — И ты победил Шигараки, - тихо сказала Сачи, и её голос был неожиданно серьёзным. - Я видела трансляцию. Именно из-за него сейчас мой дядя лежит под завалами, а мама с папой неизвестно где. Ты сражался с ним один, когда все остальные уже не могли. Ты спас весь мир, Деку. Может, ты и убил кого-то потом, но ты спас миллиарды. Это чего-то стоит, понимаешь? Это не просто так. — И… и у тебя веснушки, - снова вставил Кента. - Я уже говорил про веснушки? Это важно! — Ты уже это говорил, - хором ответили Хару, Сачи и Рэнджи. — Ну и ладно! - Кента снова стал невидимым. - Я просто хотел, чтобы он знал! Изуку смотрел на них и чувствовал, как что-то внутри него медленно, очень медленно начинает оттаивать. Совсем чуть-чуть. Может быть, на сотую долю того, что было заморожено - но и это уже было много. Он не знал, сколько времени ему понадобится, чтобы восстановиться - физически и ментально. Он не знал, сможет ли он когда-нибудь снова стать тем, кем был. Но сейчас, в этом подвале, окружённый чужими детьми, которые спасли ему жизнь и не боялись его, которые спорили о крысах, веснушках и консервных банках, он впервые за долгое время почувствовал, что, возможно, ещё не всё потеряно. И тут же он увидел в углу всех сразу. Маму. Очако. Всемогущего. Бакуго. Айзаву. Они стояли в ряд и смотрели на него. И все одновременно покачали головами. Как один. «Не верь этому. Они тебя тоже бросят». Изуку зажмурился. Сосчитал до десяти. Открыл глаза. Никого. Только дети, которые сейчас спорили о чём-то новом - кажется, о том, сколько ложек тушёнки положено каждому. Кента кричал, что ему всегда дают меньше. Сачи говорила, что ему меньше нужно, потому что он маленький. Рэнджи разнимал их с таким лицом, как будто делал это уже в сотый раз. «Они исчезнут. Все. Как только я закрою глаза. Я больше никому не верю» — Отдыхай давай, - сказала Хару, поднимаясь. - Тебе нужно набраться сил. А мы пока приготовим что-нибудь поесть. У нас есть тушёнка и почти не заплесневелый хлеб. Пир на весь мир! — Звучит заманчиво, - слабо ответил Изуку. Это была не улыбка. Просто слова. — Только не жди деликатесов, - предупредил Рэнджи. - Тушёнка холодная, хлеб чёрствый, вода тёплая. Но это лучше, чем ничего. — Я ел и хуже, - ответил Изуку, и это была чистая правда. — Не сомневаюсь, - кивнул Рэнджи. - Ты выглядишь как человек, который ел хуже. И спал хуже. И вообще жил хуже. Никакого осуждения, просто констатация факта. — Ты всегда такой... прямой? - спросил Изуку. — Ага, - хором ответили Хару и Сачи. - Всегда. — Это мой дар, - сухо сказал Рэнджи. - И моё проклятие. Изуку закрыл глаза. Под веками сразу же замелькали лица. Тех, кого он убил. Лица мародёров из подвала - десятки лиц, искажённых ужасом перед смертью. Их крики, их мольбы, их хруст ломающихся костей. Кровь, брызги, тёплая липкая жижа на его руках. Чьи-то глаза, лопающиеся под его пальцами. Чей-то череп, который треснул как яичная скорлупа. Он открыл глаза. Дети уже ушли в дальнюю комнату. Слышно было, как они спорили о чём-то. Кента кричал, что не любит тушёнку. Сачи говорила, что когда любишь голод, тогда тушёнку полюбишь. Ренджи разогревал банку руками Такуми - тот сосредоточенно держал банку в ладонях, и пар поднимался от металла. «Они живые. Они тёплые. Они настоящие. А ты - кусок мяса, который пока умудряется дышать» Изуку зажмурился. Снова открыл глаза. Дети всё ещё были там. Не исчезли. Изуку выдохнул. И позволил себе провалиться в сон. На этот раз без сильных кошмаров. Или почти без них. Где-то на краю сознания мелькали лица, шептались голоса, но они были тише, чем раньше. Слабее. Чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. А где-то глубоко внутри него Тень тихо, удовлетворённо усмехнулась и замолчала. До поры до времени.

***

«За несколько часов до эфира»

Кабинет Савады Рейко на двадцать втором этаже здания Комиссии по безопасности героев был одним из немногих помещений в Токио, где после Дня Х ничего не изменилось. Никаких трещин в стенах. Никаких выбитых стёкол. Никаких следов того, что в нескольких километрах отсюда лежали в руинах целые районы. Всё было идеально - потому что Савада не любила беспорядок. Беспорядок мешал думать. Она сидела за широким столом из тёмного дерева, перед ней стоял раскрытый ноутбук, рядом - три монитора, на которых одновременно шли разные трансляции. На одном - кадры из южного сектора, замедленные, с зумом на лицо Деку в момент удара. На другом - статистика погибших с разбивкой по районам. На третьем - список журналистов, приглашённых на эфир, с пометками: «лояльный», «нейтральный», «оппозиция», «полезен под давлением». Она пила чай. Зелёный, без сахара, остывший. Она его налила сорок минут назад и почти не притронулась - забыла. Когда работала, она всегда забывала о таких мелочах, как еда или вода. — Госпожа Савада. Помощник вошёл без стука. Он знал, что в её кабинете стучать не нужно - это создавало шум, а она не любила шум. Молодой мужчина в идеально отглаженном костюме, с пустым лицом, на котором не было ничего, кроме готовности выполнять. Именно таких она и нанимала. — Кадры готовы? - спросила она, не отрываясь от экрана. — Да. Смонтированы по вашему техническому заданию. Никакого «до». Никакого контекста. Только результат, крупным планом, с акцентом на лицо и руки. — Длительность? — Сорок семь секунд. Как вы и просили. — Хорошо. - Она наконец подняла глаза. - Когда запустить? Помощник чуть замешкался - впервые за весь разговор. Это было плохой привычкой, которую он, видимо, ещё не успел изжить. — Госпожа Савада, режиссёр трансляции уже подготовил эфир по стандартной схеме. Если мы вмешаемся в... — Когда. Запустить. Это было сказано без повышения голоса, без раздражения, без вообще каких-либо эмоций — но помощник побледнел. — Когда вам будет угодно, госпожа Савада. — Хорошо. - Она снова опустила глаза в ноутбук. - Сядьте. Он сел на край стула напротив её стола. Прямо, не откидываясь на спинку. Она этого не требовала - он просто знал, что развалиться в её кабинете было бы ошибкой. — Я объясню, - сказала Савада. - Один раз. Чтобы вы понимали, не просто исполняли. Помощник кивнул. Это была честь - она объясняла далеко не каждому. — Сегодняшний эфир - это не просто пресс-конференция, - начала она, и её голос был ровным, как у человека, читающего лекцию студентам. - Это битва за контроль над нарративом. Герои хотят рассказать историю о мальчике, который спас мир и сломался. Я расскажу историю о монстре, который убивает людей. И только одна из этих историй останется в головах граждан после сегодняшнего вечера. Она сделала глоток чая. Поморщилась - холодный. — Если позволить героям говорить первыми и долго, они выиграют. Всемогущий ещё помнит, как обращаться с публикой. Старатель прошёл через ад и теперь говорит как святой. Мирко эмоциональна, но её слова бьют по совести. Они переиграют меня, если я выйду на сцену сразу. — Тогда зачем... — Потому что я не собираюсь их переигрывать с самого начала, - перебила она, и в её глазах впервые за весь разговор что-то блеснуло — холодное, расчётливое. - Я собираюсь дать им победить. Почти. Я дам им сорок минут, может, час. Я позволю им разогреть зал. Позволю одному из них - скорее всего, Тошинори, он самый эмоциональный - сорваться и произнести речь, которая зацепит журналистов. Я подожду, пока в зале появятся первые шёпотки в пользу Мидории. Она поставила чашку на стол. Аккуратно. Без звука. — И вот тогда - запустим кадры. И вот тогда - войду я. Когда они уже почувствовали вкус победы. Когда они уже выдохнули. Когда их защита опустилась. В этот момент удар будет сильнее всего. Помощник смотрел на неё. На его лице впервые промелькнула тень - не страха, нет. Чего-то другого. Чего-то похожего на восхищение, смешанное с глубоким, очень глубоким неудобством. — Госпожа Савада. Это... жестоко. — Это эффективно, - поправила она. - Жестокость - это эмоция. У меня нет эмоций в рабочее время. Она снова повернулась к экрану. На одном из мониторов шёл повтор - Деку в момент последнего удара по Шигараки. Чёрные прожилки на коже. Алые глаза. Лицо, искажённое яростью. — Я знаю, что вы думаете, - сказала она, не глядя на помощника. - Вы думаете, что это нечестно. Что мальчик пережил больше, чем заслуживает любой шестнадцатилетний. Что я использую его боль против него. И вы правы. Я именно это и делаю. Помощник молчал. — Но позвольте, я скажу вам кое-что, чего вы, возможно, не понимаете. - Она повернула голову, посмотрела на него прямо. - Изуку Мидория - самое мощное оружие на этой планете. Он сильнее, чем атомная бомба. Он может уничтожить целый город одним ударом. И сейчас он сломан. Истощён. Психически нестабилен. И в любой момент может решить, что вся Япония заслуживает смерти. Она замолчала. Помощник тоже молчал. — Сорок шесть лет назад мой дядя погиб, когда злодей с причудой массового поражения сошёл с ума в центре Осаки. За три минуты он убил восемь тысяч человек. Восемь тысяч. И его сила была в тысячу раз слабее причуды Мидории. Вы это понимаете? Тысячу. Раз. Слабее. — Понимаю. — Я не позволю этому повториться. Не на моей территории. Не во время моей работы. Если для предотвращения катастрофы нужно сделать одного мальчика символом зла - я сделаю. Если нужно использовать его боль, его одиночество, его сломанную психику - я использую. Если нужно, чтобы его собственные друзья отвернулись от него, чтобы он не имел поддержки, чтобы у него не было союзников, способных сделать его ещё опаснее - я этого добьюсь. Она встала. Подошла к окну. За ним был серый Токио - половина в руинах, половина в строительных лесах. — Жалко мне его? Конечно жалко. Я не чудовище. Я понимаю, что он жертва обстоятельств. Я понимаю, что он не виноват. Но мне не платят за жалость. Мне платят за то, чтобы такие, как он, больше не появлялись. И единственный способ это обеспечить - показать всей стране, всему миру, что любой герой, который перейдёт черту, будет уничтожен. Без сантиментов. Без оправданий. Без второго шанса. Она повернулась. — Это единственный способ, которым работает закон. И если закон не работает - рухнет всё. Понимаете? — Да, госпожа Савада. — Хорошо. - Она вернулась к столу, села. - Тогда идите. Запускайте кадры строго по моему сигналу. И пусть охрана проводит меня к боковому входу в зал. Я войду через него - не через главный. — Конечно. Помощник встал, поклонился и направился к двери. Уже у порога он остановился - и обернулся. — Госпожа Савада. — Да? — А если... если мальчик умрёт? Она долго смотрела на него. Не злая. Не раздражённая. Просто смотрела. — Тогда мы сэкономим много ресурсов на его поимке, - сказала она ровно. - И избавимся от потенциальной катастрофы. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Мне он нужен живым. В клетке. Под контролем. Чтобы все видели - даже сильнейший герой в истории может быть остановлен. Это полезный урок. Помощник кивнул и вышел. Савада осталась одна. Несколько секунд она просто сидела, глядя в окно. Потом снова взяла чашку с холодным чаем. На этот раз отпила. Поморщилась. И вернулась к работе.

***

Она улыбнулась. Тонко. Холодно. Так улыбается человек, который точно знает, что собирается сделать, и не испытывает по этому поводу никаких сомнений. — Я внимательно слушала всё, что было сказано до моего прихода. И я хочу выразить искреннее восхищение страстью, с которой герои защищают своего ученика. Это благородно. Это по-человечески понятно. - Она сделала паузу. - Но позвольте мне представить вам то, что я называю «недостающим контекстом». Она кивнула помощнику. Тот достал из папки несколько листов и передал ей. Она положила их на трибуну, не глядя. Зал взорвался. Журналисты повскакивали с мест, перебивая друг друга, размахивая руками, блокнотами, телефонами. Кто-то кричал «Она права, Мидория убийца», кто-то орал «Дайте ему шанс, вы не знаете всей правды», кто-то просто визжал, пытаясь перекричать остальных. Ведущий, бледный как покойник, тщетно стучал микрофоном по столу и просил тишины, но его никто не слушал. Савада Рейко стояла в проходе и смотрела на этот хаос с таким выражением, будто наблюдала за муравейником, который только что разворошили палкой. Её холодные глаза обводили зал, и в них не было ни страха, ни волнения, ни даже интереса. Только расчёт. Она ждала, когда шум достигнет пика, чтобы нанести следующий удар. — Двадцать шесть трупов, - произнесла она, и её голос, негромкий, но чёткий, каким-то образом перекрыл гвалт. Журналисты начали затихать, прислушиваясь. - Шестеро в администрации. Двадцать в лагере. Это не самозащита и не героизм - это казнь. Без суда, без присяжных, без права на обжалование. Один человек решил, кто достоин жить, а кто - умереть. И вы, - она обвела взглядом героев на сцене, - вы называете это справедливостью? — Ты передёргиваешь! - рявкнула Мирко, вскакивая. - Ты прекрасно знаешь, что те ублюдки напали на него! Они пытались его убить! Они угрожали гражданским! — Я знаю только то, что вижу на этих кадрах, - холодно ответила Савада, указывая на экран позади себя, где всё ещё мелькали кровавые сцены. - А вижу я трупы. Много трупов. И человека, который их создал. Всё остальное - слова. Слова, которые ничего не меняют. — Слова?! - Ястреб подался вперёд, опираясь на костыли. - Ты называешь показания выживших героев словами? Ты называешь свидетельства тех, кого он спас, словами? А что для тебя не слова, Савада? Что для тебя доказательство? Может, тебе нужно, чтобы он сам пришёл и лёг под твой топор? — Мне нужно, чтобы закон работал, Такамия-сан, - ответила Савада, и её губы чуть изогнулись в холодной усмешке. - А закон не предусматривает права на самосуд. Даже для героев. Даже для тех, кто когда-то спас мир. Или вы считаете, что спасение мира даёт индульгенцию на убийство? — Никто не говорит об индульгенции! - взорвался Всемогущий, снова поднимаясь с кресла. Его лицо было мокрым от слёз, но голос звучал твёрдо. - Мы говорим о том, что мальчика затравили! Его называли дьяволом, ему плевали в спину, его пытались убить за кусок хлеба! А ты сидишь здесь и рассказываешь о законе! Где был твой закон, когда он в одиночку сражался с Шигараки?! Где был твой закон, когда гражданские бросали в него камни за то, что он их спас?! — Закон был там же, где и вы, Всемогущий-сан, - ответила Савада, и её слова ударили как пощёчина. - В стороне. Вы все были в стороне. Вы, герои, которые должны были защищать порядок, лежали в больницах, пока этот мальчик вершил своё правосудие. И теперь вы хотите, чтобы я закрыла на это глаза? Чтобы я сказала: «Ничего страшного, он же хороший»? Этого не будет. — Ты не понимаешь… - начал Всемогущий, но Савада перебила его: — Нет, это вы не понимаете. Вы все. Вы смотрите на него и видите героя. Жертву, ребёнка, которого сломала система. А я смотрю на него и вижу бомбу. Бомбу, которая уже взорвалась. И которая взорвётся снова, если её не обезвредить. Она помолчала. Дала залу осознать. Несколько журналистов начали кивать — медленно, неуверенно, но всё-таки кивать. — А скажите мне, Тошинори-сан, - продолжила Савада, и её голос вдруг стал чуть мягче, чуть теплее, и это было хуже, чем когда она была холодной. - Вы говорили, что он сдерживал себя в битве с Шигараки. Это правда. У меня здесь данные сейсмических станций, которые подтверждают: его последний удар, если бы был нанесён в полную силу, действительно мог разрушить значительную часть планеты. Всемогущий нахмурился. Он не ожидал согласия. — Но это правда работает в обе стороны, не так ли? - продолжила Савада, и в её голосе появилась тень. - Если шестнадцатилетний мальчик способен сдержать удар, который уничтожил бы планету, - то что произойдёт, когда он его не сдержит? Когда у него закончится терпение, как закончилось в администрации? Как закончилось в лагере? Что вы будете делать, когда он решит, что вся Япония заслуживает смерти, потому что вся Япония его травила? Зал замер. — Я… - начал Всемогущий, и его голос дрогнул. - Он бы никогда… — А вы уверены? - тихо спросила Савада. - Вы готовы поставить на это жизни миллионов? Готовы сказать мне в лицо, прямо сейчас, перед камерами: «Я гарантирую, что Изуку Мидория не сорвётся»? Готовы взять на себя ответственность за каждую жизнь, которую он отнимет в следующий раз? Всемогущий молчал. Потому что ответить было нечего. — Так я и думала, - сказала Савада, и снова повернулась к камерам. — Бест Джинс-сан, - она перевела взгляд. - Вы говорили о реабилитации. О психологической помощи. Замечательная идея. Скажите, пожалуйста - а как вы собираетесь реабилитировать человека, который, по моим источникам, разговаривает сам с собой, видит галлюцинации и больше не отвечает на сообщения собственных друзей? Который сломал отслеживающее устройство и буквально сказал своему учителю, цитирую, «не идите за мной»? - Она помедлила. - Скажите мне, как? Силой? Уговорами? Молитвами? Бест Джинс открыл рот. И закрыл. Он не знал ответа. — Мы будем искать его, - тихо сказал он наконец. - Мы будем искать его и попытаемся вернуть. Пока он не переступил черту окончательно. — Он уже переступил, - отрезала Савада. - Двадцать шесть раз. И с каждым днём это число растёт. Ваши поиски - это благородно, но бесполезно. Пока вы будете искать его с цветами и обещаниями, он будет убивать. Он будет убивать снова и снова, пока кто-нибудь не остановит его. И этим кем-то будем мы. — Ты хочешь его убить, - прошептал Всемогущий, и это был не вопрос. — Я хочу защитить людей, - ответила Савада, и в её голосе не было ни капли лжи. - Любой ценой. Если для этого придётся уничтожить угрозу - я уничтожу её. Без колебаний. Без сожалений. Потому что это моя работа. И потому что кто-то должен её делать, пока вы тут плачете и вспоминаете, каким он был хорошим мальчиком. Повисла тишина. Тяжёлая, гнетущая, полная невысказанных слов и невыплаканных слёз. Журналисты молчали. Герои молчали. Даже Мирко, которая до этого рвалась в драку, замерла и смотрела на Саваду с выражением, в котором смешались ненависть и невольное уважение. И вот в этот момент Леди Гора, которая всё это время сидела молча, медленно встала. Это было заметно сразу - её рост заставил ближайших журналистов отшатнуться. Все головы повернулись к ней. Всемогущий поднял на неё взгляд - и в этом взгляде было ожидание. Надежда. Потому что Ю Такеяма была одной из них. Сражалась рядом. Закрывала его собой во время битвы. Она должна была встать сейчас и сказать что-то правильное. Что-то, что переломит ситуацию. — Ю, - тихо сказал Всемогущий. Это было почти как мольба. Леди Гора посмотрела на него. Долго. Очень долго. Её обычно спокойное, добродушное лицо было мрачным, и в её глазах было что-то такое, что Всемогущий сразу всё понял ещё до того, как она открыла рот. И ему стало так больно, что он чуть не задохнулся. — Прости, Тошинори, - тихо сказала она. - Я не могу. Всемогущий замер. — Ю, - повторил он, и его голос сорвался. - Ю, ты не… — Я не могу оправдывать его, - сказала Леди Гора громче, обращаясь уже не к Всемогущему, а ко всему залу. Её голос, низкий и грудной, разнёсся по конференц-центру. - Я понимаю, через что он прошёл. Я видела, как он сражался с Шигараки. Я знаю, что он герой. Но двадцать шесть человек - это двадцать шесть человек. Мы не можем закрывать на это глаза. Если он не остановится, мы должны будем его остановить. Это наш долг. — Ю, ты что несёшь?! - взорвалась Мирко, и её протез скрипнул, когда она резко повернулась. - Ты сейчас серьёзно?! Ты была там! Ты видела его! Ты держала его в руках, когда он был без сознания! Ты, блять, плакала, когда он чуть не умер! А теперь ты говоришь, что его нужно остановить?! Кто ты, нахуй, такая?! — Руми, - тихо ответила Леди Гора, и в её голосе была настоящая боль, - именно потому, что я знаю его, я не хочу, чтобы он стал тем, кого придётся уничтожить. Если мы не остановим его сейчас, потом будет поздно. Для него. Для всех. — Ты, блять, его предаёшь, - сказала Мирко, и впервые за весь эфир в её голосе была не ярость. Что-то другое. Шок. - Ты, блять, его предаёшь прямо на камеру. Прямо сейчас. Перед всей страной. Леди Гора закрыла глаза. На секунду. Потом открыла. — Да, - сказала она тихо. - Может быть. Но если я этого не сделаю и он убьёт ещё кого-то - я не смогу с этим жить. Прости, Руми. Я знаю, ты меня не поймёшь. Я бы тоже себя не поняла. Но я не могу. Камуи Вудс, сидевший рядом, медленно встал. Его лицо было серьёзным, но он не смотрел на Всемогущего. Он не мог смотреть на него. — Я согласен с Ю, - сказал он. - Мидория заслуживает сострадания. Но он также заслуживает ответственности за свои действия. Нельзя просто сказать «он хороший, поэтому ему можно». Так не работает. Закон един для всех. — Шинджи, посмотри на меня, - тихо сказал Всемогущий. Камуи Вудс не повернул головы. — Шинджи. ПОСМОТРИ НА МЕНЯ. Камуи медленно повернулся. И в его глазах Всемогущий увидел не ненависть. Не злость. Не безразличие. Он увидел стыд. Глубокий, обжигающий стыд человека, который прекрасно понимал, что делает - и делал это всё равно. — Тошинори, - сказал Камуи, и его голос был еле слышным. - Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Я бы тоже хотел верить. Но я не могу позволить себе верить. У меня есть жена. У меня есть дети. И если этот мальчик сорвётся - я никогда себе не прощу, что закрыл на это глаза. Ради всех нас. Ради того, что от Японии ещё осталось. — Вы что, совсем охренели?! - Мирко стукнула протезом по столу так, что деревянная столешница треснула пополам. Кусок щепки отлетел в зал. - Вы сейчас серьёзно?! Вы своими глазами видели эти кадры и не задались вопросом, почему он это сделал?! Вы вообще слушали Тошинори?! — Мы слушали, - спокойно ответила Леди Гора. - Но мы также видели трупы. И мы не можем их игнорировать. И ты не можешь, Руми. Как бы тебе ни хотелось. — Я не могу поверить… - Всемогущий смотрел на героев, с которыми сражался плечом к плечу, и в его глазах было неверие. Чистое, детское неверие. - Вы… вы были там. Вы видели его. Вы знаете его. Как вы можете… — Именно потому что мы знаем его, мы не хотим, чтобы он стал тем, кого придётся убить, - тихо сказал Камуи Вудс. - Если мы не остановим его сейчас - потом будет поздно. Для него. Для всех. Понимаешь? — Я понимаю, - вдруг сказал Старатель. Все повернулись к нему. Энджи Тодороки сидел в коляске, и его единственный глаз был полон чего-то страшного. Чего-то, что было хуже ярости. Какой-то усталой, поседевшей боли человека, который видел слишком много предательств за свою жизнь, чтобы удивляться ещё одному. — Я понимаю, Ю, - повторил он. - Понимаю, Шинджи. Вы боитесь. И вы правы, что боитесь. Только в этом и есть ваша правота - в том, что вы боитесь. А не в том, что предаёте сейчас мальчика, которого все мы знали как героя. — Энджи… - начала Леди Гора. — Не зови меня по имени, - тихо оборвал Старатель. - Ты потеряла это право минуту назад. Леди Гора замолчала. Всемогущий опустил голову. Его плечи затряслись. Он больше не кричал, не спорил, не пытался переубедить. Он просто стоял, закрыв лицо руками, и плакал - не сдерживаясь, не пряча. И его плач был самым громким звуком в зале, потому что больше никто не говорил. Никто не смел говорить. Ястреб подошёл к нему и положил руку на плечо. Не сказал ни слова. Потому что слов не было. Потому что всё, что можно было сказать, уже было сказано. Потому что битва, которую они только что проиграли, была не последней. Самая страшная была ещё впереди. — Мы проиграли, - тихо сказал Старатель, ни к кому конкретно не обращаясь. - Она переиграла нас. Всех до единого. — Ни хрена мы не проиграли, - процедила Мирко, но в её голосе не было прежней уверенности. — Проиграли, - повторил Старатель. - Посмотри на них. Они уже не слушают нас. Они слушают только Комиссию. И он был прав. Савада, которая до этого молча наблюдала за расколом - с тем спокойствием, с каким биолог наблюдает за процессом, который сам же и запустил, - снова шагнула к микрофону. Её лицо было таким же ровным, как и всегда. Только в уголках губ - очень-очень тонко - читалось что-то похожее на удовлетворение. — Спасибо, Такеяма-сан. Спасибо, Камуи-сан. За мужество говорить правду в трудный момент. Это и есть настоящий героизм - признать неудобное. Леди Гора не ответила. Она смотрела в пол. — А теперь, - сказала Савада, поворачиваясь к камерам, - я обращаюсь напрямую к гражданам Японии. К матерям, которые сегодня уложили детей спать. К старикам в больницах. К рабочим, которые разбирают завалы. Я обращаюсь к вам. Камеры повернулись на неё. — Я знаю, что вам страшно. Я знаю, что вы потеряли близких. Я знаю, что вы смотрите на эти кадры и спрашиваете себя - что нам теперь делать? Кому верить? Я отвечу. Верьте закону. Закон не зависит от эмоций. Закон не зависит от прошлых заслуг. И закон говорит: тот, кто убил больше двадцати человек, должен быть остановлен. Она кивнула помощнику. Тот достал из папки документ. Передал ей. — С этого момента и по решению Комиссии по безопасности героев, согласованному с правительством Японии, Изуку Мидория объявляется в государственный розыск. Зал ахнул. — Любой гражданин, обладающий информацией о его местонахождении, обязан немедленно сообщить в ближайшее отделение полиции или героическое агентство. Любой, кто укрывает его, оказывает ему помощь, передаёт ему еду, медикаменты или информацию - будет привлечён к уголовной ответственности по статье «пособничество государственному преступнику», максимальный срок - пятнадцать лет. — Вы не имеете права! - выкрикнула Мирко, но её голос потонул в шуме зала. Никто её не слушал. Журналисты уже снимали Саваду, уже передавали в редакции, уже строчили заголовки. — Имею. И уже сделала. - Савада не повернула головы. - Все патрули по Японии - городские, региональные, специализированные - с этого момента переориентированы на поиски Мидории. Это приказ. Подписан в одиннадцать часов сегодняшнего утра министром внутренних дел. Она показала бумагу с печатями. Камеры приблизились. Зал увидел подпись. — Дополнительно, - продолжила Савада, - по согласованию с директором академии Юэй, Незу-саном, Изуку Мидория с этого момента исключается из академии. Все его записи, успехи, награды и звания аннулируются. Он больше не является ни студентом, ни стажёром, ни кандидатом в герои. Он - гражданин Японии, подозреваемый в массовом убийстве. — НЕЗУ НИКОГДА БЫ НЕ ПОДПИСАЛ ЭТО! - закричал Всемогущий, наконец поднимая лицо. Его глаза были красными от слёз. - Я ЕГО ЗНАЮ! ОН НИКОГДА БЫ… — Незу-сан подписал это сегодня утром, - спокойно ответила Савада. Показала вторую бумагу. - Под давлением Комиссии, министерства и обстоятельств. Он, как и я, в первую очередь заботится о безопасности своих остальных учеников. Они уже достаточно пострадали из-за одного. Всемогущий смотрел на бумагу. Он узнал подпись. Незу. Маленький, гениальный, всегда защищавший своих учеников Незу. Подписал. Что-то внутри Всемогущего сломалось окончательно. Не громко. Тихо. Как ломается старое дерево после долгой зимы. — И последнее, - сказала Савада, и её голос стал ещё мягче. Почти материнским. - Я обращаюсь напрямую к Изуку Мидории - на случай, если он смотрит эту трансляцию. Камера дала её крупным планом. — Изуку. Я понимаю, что ты прошёл через ад. Понимаю, что ты сломан. Понимаю, что ты не хотел становиться тем, кем стал. Но у тебя есть выбор. Ты можешь сдаться. Прийти в любое отделение полиции, любое геройское агентство, любую больницу. Сложить оружие. Назвать своё имя. И мы гарантируем тебе справедливый процесс. Психологическую помощь. Лечение. У тебя будет шанс - если ты согласишься его взять. Пауза. — Если же ты продолжишь скрываться - мы найдём тебя. Это вопрос времени. Каждый патруль в этой стране сейчас ищет тебя. Каждый герой, способный держать оружие, получил твой профиль. Каждая камера на каждом перекрёстке запрограммирована на распознавание твоего лица. Ты не сможешь спрятаться. И когда мы тебя найдём - мы не будем разговаривать. У нас будет приказ применить силу. Любую силу, необходимую для нейтрализации угрозы. Ты понимаешь, о чём я. Она помолчала. Дала зрителям время осознать. — Подумай хорошо, Изуку. У тебя есть шанс. Не упусти его. Она отступила от микрофона. Кивнула помощнику. Тот закрыл папку. — Эфир окончен, - объявила Савада. - Спасибо за внимание. И она пошла к выходу. Спокойно. Без спешки. Помощники последовали за ней. Леди Гора и Камуи Вудс встали и пошли следом - не глядя на Всемогущего, не глядя на Мирко, не глядя ни на кого. Зал смотрел им вслед, и никто не сказал ни слова. Все разделились. Те, кто поддерживал Мидорию, были в меньшинстве, и их голоса тонули в общем шуме. Большинство журналистов, напуганных кадрами и холодной логикой Савады, склонялись к тому, что Деку - угроза, и с этим нужно что-то делать. А те немногие, кто ещё сомневался, не решались говорить громко. Общество раскололось на два лагеря - и меньший из них был на стороне мальчика, который спас мир и стал за это изгоем. Всемогущий сидел и плакал. По-настоящему плакал, без стыда, без сдерживания, как старик, который потерял всё, что у него было. Мирко стояла рядом, сжимая протез в кулак, и её плечи тряслись от ярости и бессилия. Старатель смотрел в одну точку перед собой, и его единственный глаз был сухим - потому что у него уже не осталось слёз. Ястреб закрыл лицо ладонью. Бест Джинс что-то беззвучно бормотал - то ли молитву, то ли проклятие. А может, и то, и другое одновременно. — Они охотятся на него, - прошептал Всемогущий. - Все. Везде. Каждый патруль. Каждая камера. Мой мальчик… Где-то в Японии, в палатах, в гостиных, в лагерях беженцев, в больницах, в патрульных машинах, в офисах геройских агентств - миллионы людей одновременно смотрели в свои экраны. И в эту минуту почти каждый из них думал об одном и том же. Изуку Мидория больше не герой. Изуку Мидория - добыча.

***

Айзава смотрел трансляцию в своей палате. Экран телевизора, прикреплённого к стене напротив койки, был единственным источником света в комнате. Лампу он не включал - не было сил тянуться к выключателю, да и не хотелось. Полумрак сгустился вокруг него, и только бледное, дёргающееся свечение от кадров на экране бросало тени на стены, на простыни, на его собственное измождённое лицо. За окном всё ещё стоял туман, густой и холодный, такой, что не видно было даже соседнего корпуса больницы. Но Айзава не смотрел в окно. Он смотрел на экран. Его спина болела. Не просто болела - горела, отдавая жгучими импульсами при каждом неосторожном движении. После того, как Мидория толкнул его в заброшке, два позвонка сместились, защемив нерв, и врачи только разводили руками. Никаких резких движений. Никаких нагрузок. Полный покой минимум на три недели. Но какой, к чёрту, покой, когда его ученик где-то там, в этом проклятом тумане, умирает от голода и холода, а он лежит здесь, беспомощный, как старуха после инсульта, и просто смотрит, как мир разваливается на куски? На прикроватной тумбочке стояла бутылка воды. Стакан. Упаковка обезболивающих. И - пачка сигарет. Он купил её сегодня утром. Когда узнал, что эфир будет. Когда понял, что одной силой воли через это не проползёт. Когда осознал, что после двенадцати лет, после того, как он бросил курить ради учеников, ради того, чтобы быть тем, кем он должен быть - после всего этого он опять, блять, стоял в больничном киоске и просил «Севен старс», потому что иначе сорвался бы как-то ещё. И курить было меньшим злом. Он взял пачку. Вытащил сигарету. Зажигалка лежала рядом, новая, в целлофане - он купил её в той же лавке, потому что свою выкинул двенадцать лет назад. Сорвал целлофан зубами. Щёлкнул колёсиком. Не загорелась с первого раза. Со второго загорелась. Первая затяжка ударила в горло так, что он закашлялся - длинно, с хрипом, с такой болью в спине, что в глазах потемнело. Двенадцать лет без табака. Двенадцать, мать его, лет. Но через секунду никотин дошёл, и плечи опустились - впервые за весь этот день. Так, как опускаются плечи у человека, который сдался. — Прости, Шузенджи, — пробормотал он в пустоту, имея в виду Исцеляющую Девочку, которая обязательно унюхает завтра и устроит ему ад. - Это разово. Он знал, что это не разово. На экране Всемогущий встал и закричал на весь зал. И Айзава почувствовал, как внутри что-то дрогнуло - не от удивления, нет. От узнавания. Тошинори, старый друг, бывший Символ Мира, человек, который всегда улыбался, даже когда умирал, сейчас рыдал в прямом эфире и орал на журналистов, называя их неблагодарными тварями. И он был прав. Абсолютно, блять, прав. Каждое слово. Айзава бы и сам это сказал, если бы мог сейчас встать с койки и доехать до конференц-центра. Но Айзава знал то, чего не знал Тошинори. Он работал с Комиссией. Сталкивался с Савадой Рейко лично - три раза за последние десять лет, и каждый раз уходил с ощущением, что разговаривал не с человеком, а с алгоритмом. Холодным, безупречно отточенным алгоритмом, который не делает ошибок и не оставляет шансов. И сейчас Айзава знал - Тошинори может говорить что угодно. Может рыдать, может кричать, может выложиться на все сто. Это уже не имеет значения. Потому что Савада ждёт. И когда она нанесёт удар - он будет точным, выверенным, и от него не будет защиты. Он затянулся ещё раз. Глубже. Пепел упал ему на простыню - он смахнул его рукой, не глядя. И когда на экране без предупреждения появились кадры - шесть тел в администрации, двадцать в лагере, кровь, фрагменты тел, искажённое чёрными прожилками лицо Мидории крупным планом, замедленная съёмка, с зумом, - Айзава закрыл глаза. Он не мог на это смотреть. Не потому что боялся крови. Он видел её достаточно за свою карьеру, чтобы привыкнуть. Он сам однажды зашивал себе предплечье обычной швейной иглой в полевых условиях. Он видел, как умирали его ученики, его друзья, его коллеги. Кровь его не пугала. Пугало то, что он знал то, чего не знали журналисты, не знали гражданские, не знал почти никто за пределами узкого круга. Он знал, что Мидория защищался. В администрации - защищал раненых героев, которых эти ублюдки добивали бы один за другим. В лагере - защищал выживших от бандитов, которые насиловали женщин и собирались разорвать детей. Это не было хладнокровным убийством. Это не было резнёй ради удовольствия. Это была самооборона, доведённая до крайности - самооборона шестнадцатилетнего пацана, которого все предали, которого все травили, которого довели до состояния, когда срыв стал не выбором, а биологической реакцией. Но Комиссия не показывала контекст. Комиссия показывала только результат. И этого было достаточно, чтобы превратить мальчика в монстра в глазах миллионов. Он открыл глаза. На экране Савада Рейко уже стояла у микрофона. Высокая. Спокойная. В идеальном деловом костюме. С глазами, как у дохлой рыбы - серыми, пустыми, расчётливыми. И Айзава почувствовал, как холодок пробежал по спине - тот самый, который он не мог объяснить медицински, потому что это был не симптом, это была физиология страха. — Только не так, - прошептал он экрану. - Только не сейчас. Тошинори, заткни её. Прерви её. Скажи что-нибудь. Но Тошинори не мог. И никто не мог. Потому что Савада уже говорила, и её голос - мягкий, почти материнский - заполнял палату, проникал под кожу, под кости, под самые мысли. Двадцать шесть трупов. Шестеро в администрации. Двадцать в лагере. Бомба, которая уже взорвалась. Бомба, которая взорвётся снова. Айзава смотрел, как она переигрывает героев одного за другим. Как заставляет замолчать Всемогущего одним правильно заданным вопросом - «вы готовы гарантировать, что он не сорвётся?». Как использует факты, которые Мидория сам в бреду сообщил Айзаве в той заброшке: что он разговаривает сам с собой, что видит галлюцинации, что сломал чип. Кто-то донёс. Кто-то из тех, кому Айзава доверял. Или просто Комиссия установила прослушку в палату ещё до того, как он туда поступил. И он понимал - она умна. Она чертовски, пугающе умна. И она выигрывает. Он затянулся снова. Сигарета почти догорела. Он закурил вторую от первой. Когда Леди Гора встала и сказала, что не может оправдывать Мидорию - Айзава почувствовал, как последняя надежда рушится. Он знал Ю Такеяму двенадцать лет. Знал её как честного, принципиального, иногда до тошноты правильного героя. И именно поэтому её предательство было таким окончательным. Потому что если даже Ю - даже она - выбрала сторону Комиссии, то в этой пропасти между «за Мидорию» и «против Мидории» больше не было моста. Был только разрыв. И на разорванных краях этого разрыва стояли с одной стороны Тошинори, Мирко, Энджи, Бест Джинс, Ястреб. А с другой - вся остальная Япония. Когда Камуи Вудс поддержал её - Айзава молча кивнул экрану. Без удивления. Шинджи Нишия был человеком с семьёй. Жена. Двое детей. Айзава был на свадьбе. И именно поэтому он понимал, почему Камуи сделал то, что сделал. И именно поэтому ненавидел его за это. — Трусы, - выдохнул он сквозь дым. - Ёбаные трусы. Что вы наделали, что вы, блять, наделали… Он не отрываясь смотрел, как Савада объявляет розыск. Как показывает бумагу с подписью министра внутренних дел. Как сообщает, что все патрули по Японии - городские, региональные, специализированные - с этого момента ищут Мидорию. Как объявляет, что Незу подписал бумаги об исключении из Юэй. И вот это - это ударило сильнее всего. Потому что Незу был последним, в кого Айзава ещё верил. Маленький, гениальный, всегда защищавший своих учеников Незу. Подписал. Айзава медленно опустил сигарету на край металлической пепельницы, которую он стащил из ординаторской ещё днём, готовясь к тому, что произойдёт. Двенадцать лет. Двенадцать лет без курения, и он был готов к тому, что сегодня сорвётся. Это о чём-то говорило. — Ты не понимаешь, - прошептал он экрану, обращаясь к Саваде, хотя та не могла его слышать. - Ты не понимаешь, что только что сделала. Ты создаёшь врага. Ты только что создала врага, который в одиночку, сломанный и истощённый, разорвал двадцать шесть человек. А теперь представь, что он сделает, когда узнает, что вся Япония за ним охотится. Когда узнает, что Юэй его выкинул. Когда узнает, что Незу - Незу, мать твою! - подписал бумагу. Ты не оставляешь ему выбора. Ты загоняешь его в угол, из которого нет выхода. А загнанный в угол зверь опаснее всего. Но Савада не слышала его. И продолжала говорить. — И последнее. Я обращаюсь напрямую к Изуку Мидории - на случай, если он смотрит эту трансляцию… Айзава закрыл глаза. Потому что знал, что сейчас будет. — Изуку. Я понимаю, что ты прошёл через ад. Понимаю, что ты сломан. Понимаю, что ты не хотел становиться тем, кем стал. Но у тебя есть выбор… — Замолчи, - выдохнул Айзава. - Замолчи, тварь, ты не имеешь права обращаться к нему по имени. — Если же ты продолжишь скрываться - мы найдём тебя. Это вопрос времени. Каждый патруль в этой стране сейчас ищет тебя… Айзава схватил пульт и нажал кнопку. Телевизор погас. И в палате стало тихо. Тихо, как в гробу. Он сидел в темноте, прислонившись к подушке, и курил. Дым медленно поднимался к потолку, оседая на белом гипсокартоне желтовато-серым налётом. Завтра уборщица заметит. Завтра ему влетит. Завтра он, может быть, даже извинится. Но это будет завтра. А сейчас - сейчас он сидел и курил, и пытался дышать, и пытался не думать о том, что только что произошло. Не получалось. — Мы проиграли, - прошептал он в пустоту. - Мы, блять, проиграли. Полностью. И он понял то, чего не понимал никто другой в этом проклятом зале. Это интервью не просто раскололо общество. Не просто отвернуло гражданских от Мидории. Не просто разделило героев на два лагеря. Оно положило начало чему-то гораздо более страшному. Если Мидория увидит этот эфир - а он увидит, рано или поздно, потому что в каждом лагере беженцев есть телевизор, в каждом убежище есть кто-то с радио, в каждой палатке кто-то да расскажет, - он поймёт, что у него больше нет пути назад. Что герои, которых он считал друзьями, разделились. Что общество, которое он спас, отвернулось от него окончательно. Что Юэй - академия, к поступлению в которую он шёл всю жизнь, которая была его мечтой с четырёх лет, - выбросила его как мусор. Что Незу, которому он доверял, тоже его выбросил. Что Комиссия объявила его врагом номер один. Что каждый патруль, каждый камера, каждый герой Японии теперь охотится на него. И что единственный способ выжить в этом мире - стать тем, кем его называют. Стать Тёмным Кроликом. Стать дьяволом этого мира. Айзава представил это. Закрыл глаза и представил. Представил, как Мидория, израненный, обессиленный, затравленный, смотрит этот эфир где-то в руинах. На разбитом телефоне. Или на чудом уцелевшем телевизоре в каком-нибудь подвале. Или через окно, заглядывая в дом, где работает приёмник, потому что войти он уже не имеет права - войти его убьют. Представил, как его лицо, искажённое болью и голодом, становится холодным и пустым. Представил, как Тень внутри него - та самая вторая личность, о которой Мидория сам рассказывал в бреду, когда Айзава нашёл его в заброшке, - окончательно берёт контроль. Представил, как мальчик встаёт, надевает свою маску и выходит куда-то - не как герой, не как жертва, а как оружие. Оружие, которое Комиссия создала своими собственными руками. — Гражданская война, - прошептал Айзава. - Ты понимаешь, что ты наделала, Савада? Ты только что запустила гражданскую войну. Он стряхнул пепел в пепельницу. Промахнулся, пепел упал на простыню. Он не заметил. — И когда она начнётся - а она начнётся, - победителей не будет. Будут только трупы. И первый среди них - мальчик, которого мы не смогли спасти. Которого Я не смог спасти. Сигарета догорала. Он раздавил её в пепельнице с такой силой, что фильтр треснул. Сразу закурил третью. Руки тряслись. Он не сразу заметил, что плачет. Это было странное ощущение - слёзы текли сами по себе, без всхлипов, без судорог, без ничего. Просто текли по лицу и капали на простыню, смешиваясь с пеплом. Айзава Шота не плакал очень долго. С тех пор, как погиб Сиракумо. Двадцать лет он держал это в себе, потому что был учителем, потому что должен был быть твёрдым, потому что на нём держался класс 1-А и ещё пять параллелей. А сегодня он плакал. Молча. Беспомощно. И никак не мог остановиться. — Найдите его, - прошептал он, обращаясь к классу 1-А, который сейчас где-то там, в этом же тумане, продолжал поиски. - Пожалуйста. Найдите его. Пока не стало слишком поздно. Пока он не увидел этот эфир и не решил, что весь мир - его враг. Пока он ещё помнит, кто он такой. Пока он ещё может вернуться. Пока он ещё мой ученик, а не их враг номер один. Но ответом ему была только тишина. И туман за окном. И боль в спине, которая не проходила. И горький, родной, ненавистный вкус табака во рту, к которому он вернулся через двенадцать лет - потому что иначе бы не выдержал. Он сидел и курил в темноте, и думал о том, что когда-то, в первый день школы, шестнадцатилетний мальчик с веснушками и дрожащими руками зашёл в его класс и сказал, что станет героем. Самым великим героем. Тем, кто спасёт всех с улыбкой. И Айзава тогда ответил ему: «Если ты будешь полезным - останешься. Если нет - отчислю». Это была их первая встреча. И теперь, спустя меньше года, всё закончилось вот так. — Прости меня, Изуку, - сказал он в темноту. - Я не справился. Я тебя не уберёг. Прости. И никто ему не ответил. Потому что в палате он был один. А его ученик был где-то очень, очень далеко.