Там, где умирают герои

No one knows what it's like,

To be the bad man,

To be the sad man

Behind blue eyes.

Behind Blue Eyes — Limp Bizkit

***

Токио. Ставка генерала. Тот же час.

Шаги остановились у самой двери. Несколько секунд снаружи было тихо - той особенной, вязкой тишиной, в которой слышно, как кто-то там, за створкой, коротко и сухо отдал команду вполголоса, и голос этот не принадлежал ни одному из тех, кто был в переговорной. А потом дверь открылась - не рывком, не с грохотом, а спокойно, ровно, как открывают дверь люди, которым некуда торопиться, потому что весь мир и так подождёт. Первым вошёл военный - высокий, сухой, в форме без знаков различия, с той стёртой невыразительностью на лице, которая появляется у людей, слишком долго и слишком близко видевших, на что способны причуды. В руках у него была тонкая чёрная папка, и он держал её перед собой так, как держат богослужебную книгу - не потому что она тяжёлая, а потому что содержимое требует уважения. Он не смотрел на присутствующих. Он смотрел в какую-то точку над их головами, будто конвоировал не гостей, а груз. — Международная сводная группа реагирования, - произнёс он, останавливаясь ровно посередине комнаты, - прибыла в составе пяти человек, шестой присоединится позже отдельным бортом. По протоколу, согласованному с принимающей стороной, мне поручено представить каждого из прибывших. Прошу минуту внимания. Он раскрыл папку. Всемогущий, стоявший ближе всех к двери, невольно выпрямился - тем движением, каким когда-то, в лучшие годы, выходил встречать журналистов. Привычка умирает позже, чем то, что она когда-то украшала. Рядом с ним подобралась Мирко, скрестившая руки на груди с самого начала разговора с Такэдой и так и не разомкнувшая их. Айзава, прислонившийся к колонне из-за гипса на спине, чуть повернул голову. Ястреб опустил перебинтованные крылья. Бест Джинс поправил манжеты - тот самый жест на автомате. А в кресле, чуть в стороне, застыл Старатель, и его единственный глаз сузился, оценивая. Савада не двинулась с места. Она стояла у стола, где её застали шаги в коридоре, и её лицо снова было тем самым - ровным, гладким, ничего не выражающим, - лицом человека, для которого любая новая фигура в комнате - просто ещё одна переменная в уравнении. Военный откашлялся и начал читать - размеренно, без выражения, как читают протокол на суде. За ним, не дожидаясь никакого объявления, в комнату шагнул высокий мужчина в длинном сером пальто с металлическим отливом, застёгнутом на простые чёрные пуговицы. Руки его были без перчаток - голые, бледные, с ранней сединой на пальцах, что выдавала не возраст, а цену. В волосах у него тоже была седина, слишком щедрая для его лет, будто кто-то посыпал пеплом молодую голову. В правой руке он держал трость тёмного дерева с металлическим набалдашником в форме песочных часов - не столько опору, сколько привычный, всегда готовый к бою инструмент. Он остановился, коротко кивнул присутствующим и произнёс негромко: — Добрый день. Простите, что не при лучших обстоятельствах. Военный, не отрываясь от папки, продолжил следом, будто просто фиксируя уже сказанное: — Сильвен Беранже, геройское имя - Le Passeur, в переводе - Перевозчик. Двадцать два года. Топ-1 герой Франции. Причуда «Долг времени»: перенос жизненного ресурса между двумя точками контакта - способен состарить или омолодить живую материю, забирая или отдавая её условный жизненный запас; предельное значение изъятия не доходит до полного нуля, минимальный остаток фиксируется на уровне около одного часа биологической активности. На неживой материи применяется как односторонний толчок разрушения либо восстановления структуры - способен как обрушить каменную кладку до трухи за секунду, так и собрать разрушенную конструкцию заново, "отмотав" её распад назад. Специализация - ближний бой; причуда требует прямого физического контакта. Применение причуды в любом направлении - что при изъятии, что при возврате - имеет физиологическую цену для самого носителя: постепенное преждевременное поседение волос и кожи рук, накапливающееся с каждым применением и не поддающееся обращению. При заборе цель мгновенно и заметно стареет на изъятый срок, тогда как сам носитель практически не подвержен видимому старению в момент изъятия. При обратной передаче, однако, носитель не способен точно определить объём возвращаемого ресурса - лишь приблизительно, на ощупь, не зная наверняка, сколько именно жизни он вложил обратно. Прочие детали механики причуды в протоколе не раскрываются. Также известно, что носитель использует трость с потайным клинком для контроля дистанции и парирования, не полагаясь на причуду до момента непосредственного соприкосновения с целью. Статус первого номера присвоен после единоличной остановки крупной техногенной аварии на плотине Гранд-Мезон, где носитель в одиночку удержал разрушение конструкции, "отмотав" распад бетона обратно на глазах у эвакуационных служб. — Можно просто Сильвен, если не возражаете, - тихо добавил он, чуть повернувшись к военному. - Позывной хорош для сводок. В разговоре он мне не нужен. Следом вошла фигура в чёрном костюме с металлическими наплечниками - лицо открыто, ничем не прикрыто, взгляд тяжёлый, немигающий. Он не поздоровался вовсе - просто прошёл вперёд и остановился, глядя поверх голов присутствующих, будто оценивая расстановку мебели, а не людей. На плечах и предплечьях костюма поблёскивали отполированные до зеркального блеска пластины - не для защиты, а как запасные "входы" в отражение, если поблизости не окажется другой подходящей поверхности. Руки его были затянуты в чёрные перчатки без единого зазора кожи. Лицо при этом оставалось совершенно открытым. — Феликс Райнер, геройское имя - Айзен, - произнёс военный. - Сорок три года. Топ-1 герой Германии. Причуда «Второе лицо»: перенос собственного тела в отражающие поверхности с возможностью атаки из зазеркалья и коротким уязвимым интервалом при обратном выходе; эффективность ограничена наличием отражающей поверхности в радиусе действия - зеркала, стекла, воды, полированного металла. При отсутствии таковой носитель полагается на запасные отражающие пластины, вшитые непосредственно в снаряжение. Специализация - универсальная; способен наносить удары клинком с непредсказуемого направления, как в ближнем, так и в среднем радиусе. Статус первого номера удерживается более пятнадцати лет подряд - за это время носитель лично нейтрализовал двадцать три цели категории "чрезвычайная опасность", включая печально известную серийную угрозу, действовавшую в портовых городах северного побережья. — Всё, что нужно знать, уже прозвучало, - сказал Айзен ровно, ни к кому конкретно не обращаясь. - Продолжайте. После вошёл мужчина в свободных тёмно-охровых одеждах, с капюшоном, откинутым на плечи, - тихий, почти незаметный на фоне остальных, будто нарочно старающийся занимать в пространстве комнаты как можно меньше места. Капюшон его накидки был скроен так, что в поднятом виде создавал удлинённый, заострённый силуэт, отдалённо напоминающий вытянутую морду - не карнавально, а скорее архитектурно, игрой ткани и лёгкого жёсткого каркаса. От переносицы вниз спускалась узкая чёрная полоса плотной ткани, сейчас приспущенная, - на юге её натягивали от песка, здесь она просто осталась как часть костюма. Рукава были расшиты неброским, почти неразличимым на глаз орнаментом - не украшением, а тем самым "алфавитом", которым он пользовался в бою. На поясе висела небольшая сумка с пигментами и заранее подготовленными метательными печатями. Проходя мимо Всемогущего, он слегка склонил голову - не по протоколу, а будто по личной, старой привычке уважать чужую усталость. — Мир вашему дому, - тихо произнёс он. - Жаль, что пришлось встретиться при таких обстоятельствах. — Хасан Эль-Сайед, геройское имя - Анубис, - зачитал военный. - Двадцать семь лет. Топ-1 герой Египта. Причуда «Начертание»: нанесение меток замедленного действия с широким спектром эффектов - паралич, потеря равновесия, временная слепота и иные состояния по выбору носителя; метка активируется с задержкой от секунды до нескольких минут. Ограничение - количество одновременно активных меток и связанная с этим физическая нагрузка на самого носителя; удержание более нескольких меток одновременно приводит к резкому истощению. Специализация - дальний бой; носитель избегает прямого столкновения, действует метательными зарядами на дистанции. Статус первого номера присвоен за операцию по обезвреживанию организованной группы носителей причуд в Каире, где носитель в одиночку пометил и последовательно нейтрализовал одиннадцать целей без единого прямого столкновения. Дальше, чуть позади остальных, шагнул худощавый человек в тёмных очках и безупречно сидящем деловом костюме, с блокнотом под мышкой. Костюм был тёмно-синим, почти чёрным, скроен нарочито не по-геройски - больше походил на форму аналитика спецслужб, чем на боевое снаряжение: никакой брони, лёгкая ткань, ничего, что сковывало бы движения. Тёмные очки с плотным затемняющим покрытием сидели на переносице так привычно, будто он с ними родился, - единственная деталь костюма, которая была не украшением, а буквально кнопкой, позволявшей ему по своей воле разрывать зрительный контакт. Он не произнёс ни слова приветствия - только окинул комнату быстрым, цепким взглядом, будто уже читал в ней что-то, недоступное остальным, и лишь потом коротко кивнул. — Эдвард Хейл, геройское имя - Аудитор, - сказал военный. - Двадцать девять лет. Топ-3 герой Великобритании. Причуда «Опись»: визуальный анализ слабых точек любого объекта или живого существа при удержании взгляда свыше двух-трёх секунд - определяет уязвимые узлы конструкции, слабые места в защите противника, а также поведенческие и физиологические маркеры, включая скрываемый страх или ложь. Носитель не обладает значимой боевой мощью и выполняет исключительно аналитическую и тактическую функцию; интенсивное применение причуды сопровождается сильными мигренями и носовыми кровотечениями. В прямом столкновении не участвует. Статус третьего номера присвоен по совокупности раскрытых операций - носитель обеспечил безошибочное планирование в семнадцати крупных задержаниях подряд без единого провала на этапе подготовки. Последней в комнату вошла невысокая девушка с длинными светлыми волосами, схваченными в высокий хвост. Она шла с лёгкой, почти танцующей походкой, будто явилась не в разрушенную снегом страну, а на встречу старых подруг, и с порога, ещё до того как военный успел произнести хоть слово, широко улыбнулась и помахала рукой - тем детским, обезоруживающим жестом, каким машут дети через окно поезда. — Всем привет! - сказала она весело, ни к кому конкретно не обращаясь. - А у вас тут прямо как у нас в феврале. Только у нас снег хотя бы не пахнет гарью. Её боевой комбинезон был тёмно-алого, почти бордового оттенка - того самого цвета, что сливается с кровью и на глаз, и по ткани, скрывая пятна там, где скрыть их было бы уже не важно. Плотно облегающий, короткий, с чёрными вставками на бёдрах, он был без рукавов вовсе, полностью открывая руки от самых плеч, - и на этих руках, не скрытые ничем, лежали шрамы: старые, белёсые, ровные линии, и поверх них, местами, - свежие, ещё розовые, с корочкой. Она не пыталась их спрятать. Высокие чёрные ботинки на шнуровке доходили почти до колена, перчатки без пальцев оставляли открытыми костяшки и ладони. На поясе, помимо ножен с ножом, крепилась компактная плоская сумка - аптечка с кровоостанавливающими и стимулирующими препаратами, потрёпанная так, будто её открывали далеко не в первый раз. У пояса, в аккуратных ножнах, висел тонкий, короткий нож - почти игрушечный на вид, если бы не то, с какой обыденной небрежностью она держала руку рядом с ним. — Анастасия Волкова, геройское имя - Нэсти, - зачитал военный. - Девятнадцать лет. Топ-2 герой России. Причуда «Гемокинез»: полный контроль над кровью, собственной и чужой, вне и внутри тела - способна загустевать её в оружие, останавливать кровоток у цели, ускоренно восстанавливаться за счёт собственного ресурса. При предельном применении способна спровоцировать взрывное разрушение сосудов цели изнутри, с сопутствующим сильным истощением носителя. Специализация - ближний и средний бой. Статус второго номера присвоен за нейтрализацию группы вооружённых носителей причуд, удерживавших заложников на химическом заводе под Екатеринбургом, - операция была завершена без единой жертвы среди заложников. Он произнёс это так же ровно, как и всё остальное, будто читал сводку погоды, и в комнате от этого стало холоднее, чем от любого крика. Военный закрыл папку. — Последний участник группы, представитель Соединённых Штатов, прибудет в течение недели отдельным бортом, по отдельному протоколу согласования, - сказал он. - На этом мои полномочия по представлению группы окончены. Дальнейшее взаимодействие - в вашей компетенции. Он развернулся на каблуках и вышел, аккуратно притворив за собой дверь, будто оставлял в комнате нечто, что его больше не касалось. Несколько секунд в переговорной стояла та особая тишина, в которой люди пытаются понять, что им положено чувствовать после того, как только что услышали пять биографий, уместившихся в пять протокольных абзацев. Первой её нарушила Савада. — Наконец-то, - произнесла она, и голос её впервые за весь этот бесконечный день прозвучал почти тепло - той профессиональной, выверенной теплотой, которую включают по щелчку, когда нужно расположить к себе аудиторию. Она вышла из-за стола навстречу, протягивая руку сначала Айзену, как самому старшему. - Рейко Савада, куратор оперативного взаимодействия. Не могу выразить, насколько мы ценим то, что вы бросили свои дела и прилетели так быстро. Учитывая, в каком хаосе оказалась наша сторона, - она позволила себе лёгкий, почти сочувственный к самой себе вздох, - откровенно говоря, местные силы уже показали свою полную несостоятельность. Хорошо, что кто-то в мире ещё способен трезво оценивать масштаб угрозы. Мирко резко повернула голову в её сторону, и в этом движении было столько яда, что даже Ястреб на мгновение отступил на полшага. Айзен посмотрел на протянутую руку - долго, без единого движения навстречу, - и Савада, так и не дождавшись рукопожатия, медленно опустила её, ничуть, впрочем, не смутившись. — Понимаю вашу сдержанность, - сказала она, не теряя ровного тона. - Уверена, у вас накопилось много вопросов к тому, как местная сторона довела ситуацию до подобного. Я готова предоставить любую информацию, которая поможет вам действовать эффективнее. Полное содействие с нашей стороны. — Мы уже слышали о вашем содействии, - холодно заметил Сильвен, не глядя на неё. - Досье о нём, госпожа Савада, читается наполовину как отчёт о сбежавшей угрозе, а наполовину - как хроника того, что с ним сделали до того, как он стал угрозой. Обе половины подписаны в том числе вашим именем. Улыбка на лице Савады не дрогнула ни на миллиметр, но в глазах на секунду мелькнуло что-то холодное. — Работа куратора не всегда красива, - произнесла она ровно. - Но я готова обсудить любые детали в удобное для вас время. Сейчас, полагаю, важнее сосредоточиться на задаче. Первым не выдержал Ястреб. — Спасибо, - выдохнул он с явным, почти детским облегчением, и в кои-то веки в его голосе не было ни капли обычной лёгкости - только усталость и что-то, отдалённо похожее на благодарность. - Спасибо, что прилетели. Мы тут... - он не договорил, просто повёл рукой в сторону окна, за которым тянулся заснеженный, разбитый город. Всемогущий обернулся от того места, где стоял, - и впервые за этот бесконечный день в его ввалившихся глазах мелькнуло что-то живое. — Мы благодарны за поддержку в это тяжёлое время, - произнёс он, и остатки прежней теплоты дрогнули в его голосе, как последний уголёк в остывающем костре. - Вместе мы найдём способ помочь мальчику. Вернуть его. Есть шанс, что если объединить усилия... Он замолчал сам, не дожидаясь возражений, - потому что заметил, как переглянулись между собой прибывшие. Не открыто, почти незаметно, но этого хватило, чтобы тёплый порыв в его голосе на мгновение осёкся. — Что-то не так? - спросил он тише. Повисла короткая пауза. Айзава, до этого молча наблюдавший за новоприбывшими, оттолкнулся от колонны и подался вперёд, насколько позволяла спина. — Прежде чем мы продолжим строить планы по спасению, - сказал он ровно, не сводя взгляда с Айзена, - хотелось бы услышать от вас прямо, что именно значится в вашем протоколе. Не общими словами. Конкретно. Сильвен опустил взгляд - на долю секунды, не больше, - и этого хватило, чтобы Всемогущий понял ответ раньше, чем тот прозвучал. — Протокол составлен исходя из уровня угрозы, а не из личных обстоятельств цели, - сказал Сильвен тихо, будто извиняясь за само содержание своих слов. - Мы бы хотели, чтобы всё было иначе. Но у нас нет мандата на иное решение. — Что значит - иное решение? - медленно переспросил Всемогущий, и голос его впервые за весь разговор прозвучал не устало, а настороженно. Айзен, до этого молчавший, шагнул чуть вперёд - без спешки, без нажима, просто давая понять, что дальше говорить будет он. — Простите, - сказал он, и голос его был таким ровным, что слова прозвучали холоднее любого крика. - Раз уж вопрос задан прямо, отвечу так же прямо, без всей этой дипломатической срани, которую только что развела перед нами госпожа куратор. Мы здесь не для того, чтобы кого-то спасать. - Он выдержал короткую паузу, глядя Всемогущему в глаза. - Наш мандат прост. Нейтрализовать цель - Мидорию Изуку. Летальным способом. Мы прилетели принести его голову. Тишина в комнате изменилась мгновенно - из выжидающей стала ледяной, будто кто-то одним словом выключил в помещении отопление. — Что? - голос Мирко прозвучал резче, чем она сама, кажется, ожидала, и разомкнутые наконец руки сжались в кулаки. Нэсти улыбнулась - так же широко, как и в самом начале, будто вовсе не заметила, как переменился воздух в комнате. — А вы правда думали, что нас позвали лечить? - спросила она почти весело, склонив голову набок. - Бля, ну простите, если кто-то не так вас понял. Военные вообще не мастера смягчать формулировки, я давно заметила. Обычно у них получается либо слишком сухо, либо вот так - как обухом по башке. — Айзава. - Всемогущий произнёс это одно слово, не оборачиваясь, и в нём была вся мольба, на которую у него ещё оставались силы. Айзава молчал. Его единственный здоровый глаз медленно перебирал лица вошедших - одно за другим, как перебирают карты, уже зная, что среди них нет ни одной выигрышной. — Это ошибка, - сказал наконец Всемогущий, и голос его дрогнул уже открыто. - Вы не понимаете. Ему шестнадцать лет. Он не обычный преступник, он не... — Мы прекрасно понимаем, кто он, - сказал Сильвен, и впервые за весь разговор в его тихом голосе прорезалось что-то похожее на сочувствие - не к героям, а вообще, ко всей ситуации целиком. - Именно поэтому мы здесь. Обычного преступника, поверьте, не стали бы снимать с должностей первых номеров шести стран разом. Аудитор чуть повернул голову в сторону Всемогущего - едва заметно, но достаточно, чтобы стало ясно: он услышал возражение, оценил его и уже сделал выводы. — Возраст цели зафиксирован в досье, - сказал он бесстрастно. - Как и то, что на его счету, по самым скромным подсчётам, свыше двух тысяч подтверждённых жертв за последние недели. Возраст не является смягчающим обстоятельством при подобных цифрах. Ни в одной из юрисдикций, представленных в этой комнате. — Вы вообще знаете, что довело его до этого?! - взорвалась вдруг Мирко, шагнув вперёд так резко, что боевой протез скрипнул. - Вы знаете, что эту грёбаную страну, эту сраную Комиссию, вот эту суку, - она мотнула подбородком в сторону Савады, - что их всех надо судить в первую очередь, а не мальчишку, которого они сами довели до ручки?! Савада на мгновение поджала губы, но тут же вновь взяла себя в руки - гладко, профессионально, будто нажала невидимую кнопку. — Понимаю ваши эмоции, - произнесла она, обращаясь при этом не к Мирко, а к Айзену, будто вопрос был адресован ему одному. - Но, полагаю, у вас нет времени разбираться, кто здесь прав, а кто виноват. Я со своей стороны готова взять на себя всю необходимую координацию с вашей группой, чтобы избежать подобных... эмоциональных задержек в дальнейшем. — Мы разберёмся с координацией сами, госпожа Савада, - сухо отрезал Аудитор, не поднимая головы от блокнота. - Благодарю за инициативу. — Знаем, - спокойно ответил Анубис, отвечая на слова Мирко так, будто заминка с Савадой вовсе не произошла, и от того, как мягко и без нажима он это произнёс, слова прозвучали ещё тяжелее, чем если бы он их выкрикнул. - Досье подробное. Мы читали про Дейку, про лагерь беженцев, про подвал. Мы читали про травлю, про интервью Комиссии, про то, что сделала госпожа Савада с медийной картиной. - Он мельком, без всякого вызова, взглянул на неё - и снова отвёл взгляд, будто не желая задерживаться. - Мы понимаем контекст лучше, чем вам, возможно, кажется. Это не меняет сути задачи. — Тогда какого хрена вы вообще здесь?! - глухо, с трудом сдерживаясь, произнёс Старатель, впервые подавшись вперёд из своего кресла, и обожжённая половина его лица дёрнулась от резкого движения. - Если вы всё понимаете, если вы знаете, что это не он начал, - какого хера вы прилетели резать ему голову, а не разбираться с теми, кто его довёл?! Айзен посмотрел на него - долго, оценивающе, без тени раздражения. — Потому что задача не в том, чтобы восстановить справедливость, - сказал он ровно. - Задача в том, чтобы остановить угрозу, способную стереть с лица земли не квартал и не город - страну. Возможно, не одну. Справедливостью займутся другие люди, в другое время, если оно у кого-то из нас останется. Наша работа проще и грязнее. — Простите, - вмешался вдруг Бест Джинс, до этого молчавший, и его обычно спокойный, вязальный голос прозвучал напряжённо, - но неужели пять стран, лучшие герои планеты, не смогли придумать ничего, кроме как убить шестнадцатилетнего подростка? Совсем никакого другого варианта? — Придумали, - неожиданно ответила Нэсти, и её голос впервые за весь разговор потерял ту детскую лёгкость, стал чуть суше, деловитее. - Вариант в том, чтобы убить его быстро, чисто и до того, как он решит, что весь остальной мир заслуживает того же дерьма, что и ваша Дейка. У вас, кстати, - она мельком, без всякой издёвки, обвела взглядом бинты, гипс, протез, крыло на перевязи, - похоже, был свой план на этот счёт. Не сработал же, м? Никто не ответил. Потому что возразить было нечем. — При всём уважении, - тихо сказал Сильвен, и в этом "при всём уважении" звучала подлинная, невесёлая усталость человека, которому самому не нравится то, что он произносит, - вы дрались с ним всей академией, , всеми оставшимися про-героями страны. И не удержали. Не потому что вы плохи. Потому что то, с чем вы столкнулись, действительно нельзя удержать обычными средствами. — Значит, вы просто прилетели его добить, - процедила Мирко, и в голосе её была уже не ярость, а нечто гораздо более холодное. - Пока он раненый, пока он один, пока некому его защитить. — Он не ранен, - ровно поправил Айзен. - Насколько нам известно, регенерация полностью его восстанавливает. И защищать его, судя по докладам, некому, потому что каждый, кто пытался, либо не смог его удержать, либо погиб. Ваши слова звучат как упрёк, но по факту - это подтверждение нашей задачи, не опровержение. Мирко дёрнулась вперёд снова, и на этот раз её удержал за плечо Айзава - молча, тяжело, одной рукой. — Хватит, - сказал он тихо, и все взгляды обратились к нему. Он выпрямился насколько мог, не отрываясь от колонны. - Драться с вами здесь и сейчас - самое глупое, что мы можем сделать. Не потому, что вы правы. А потому что если мы сейчас перегрызём друг другу глотки в этой комнате, единственная, кто от этого выиграет, - Комиссия. - Он посмотрел на Саваду - и в этом взгляде было столько ненависти, что даже её лицо на мгновение дрогнуло. - Так что давайте обойдёмся без спектакля. Вы получите от нас всё, что нужно для вашего досье. Всё, что мы знаем о нём. И дальше уже смотрите сами, что с этим делать. — Разумная позиция, - заметил Аудитор, делая пометку в блокноте. - Хотя должен добавить: то, как быстро вы перешли от готовности убить нас всех к готовности сотрудничать, само по себе представляет определённый интерес. Впрочем, не мой профиль сегодня. — Не начинай нудеть, Эдди, - беззлобно, устало бросила Нэсти в его сторону, даже не повернув головы. Аудитор замер на долю секунды - ровно настолько, чтобы стало заметно, - и медленно опустил блокнот. — Ты какого хрена опять меня так называешь? - произнёс он ровно, но в этой ровности впервые за весь разговор прорезалось что-то похожее на живое раздражение. — Извини, - невозмутимо откликнулась Нэсти, ничуть не выглядя виноватой. - Уж больно оно тебе идёт. Савада, воспользовавшись паузой, снова подалась вперёд - мягко, почти вкрадчиво. — Раз с формальностями покончено, - произнесла она, и в голосе её опять зазвучала та выверенная теплота, - предлагаю перейти к делу. Господа герои, у меня, полагаю, есть информация, которой нет в ваших досье - данные, которые мы намеренно не передавали по официальным каналам, чтобы избежать утечек. Последние перемещения цели. Особенности его текущего психологического состояния из первых уст, от людей, видевших его лично. И у меня будет к вам встречное предложение, которое, уверена, вас заинтересует. — У нас нет времени на ваши предложения, госпожа Савада, - холодно сказал Айзен, впервые за весь разговор произнеся её имя вслух, и в том, как он это сделал, читалась вся полнота презрения, которое он, видимо, успел собрать по дороге в Токио. - Нам нужны данные. Последнее известное местоположение. Паттерны поведения. Слабые места, если таковые определены. Всё остальное, включая ваши "встречные предложения", - не по адресу. Улыбка Савады чуть дрогнула - впервые за весь разговор, - но она тут же справилась с собой. — Как скажете, - произнесла она ровно. - Данные вы получите. Но советую не отказываться от разговора со мной слишком поспешно. Я работала с этим мальчиком дольше, чем кто-либо из присутствующих. И, поверьте, знаю о нём то, чего нет ни в одном досье. — Значит, вы уже всё для себя решили, - тихо сказал Бест Джинс, глядя на Айзена, будто не расслышав последних слов Савады вовсе. Айзен посмотрел на него - долго, без злости, почти без интереса, как смотрят на деталь механизма, которая не влияет на общий результат. — Мы решили это ещё до вылета, - сказал он. - Собственно, поэтому нас и позвали.

За шесть часов до этого. Борт военного самолёта.

Гул турбин был ровным, монотонным, убаюкивающим - таким, каким он бывает только на военных транспортниках, где никто не старается сделать перелёт приятным, потому что приятным он быть и не должен. Салон был серым, тесным, с рядами откидных сидений вдоль бортов и без единого иллюминатора, кроме двух узких щелей у самой кабины пилотов, за которыми сейчас была только чернота ночи. У переборки, ближе к кабине, сидел мужчина в строгом гражданском костюме, явно неуютно чувствующий себя среди военной обшивки борта, - куратор от Международного комитета героев, сопровождавший группу до самого Токио. Он представился в самом начале полёта - коротко, суховато, - Грегор Ланге, и с тех пор большую часть рейса молчал, придерживая на коленях кожаную папку с печатью комитета, будто боялся, что её отнимут. — Напоминаю, - произнёс он, откашлявшись, когда все расселись, - что по прибытии вы поступаете в оперативное подчинение местного командования на весь срок операции, но окончательное решение по цели остаётся за вашими странами и Комитетом. Моя роль - координация и, если потребуется, посредничество между вами и японской стороной. - Он выдержал паузу, сверяясь с чем-то в своей папке. - Также хочу отметить: некоторые из вас, насколько мне известно, уже знакомы друг с другом по прошлым мероприятиям или совместной работе. Это удачное стечение обстоятельств, но не более того - вы были отобраны Комитетом не по принципу личных связей, а исключительно потому, что, по оценке ООН, ваши причуды входят в число сильнейших среди всех действующих про-героев планеты. Прошу иметь это в виду. Личные симпатии в этой операции - не более чем приятное дополнение. — Обнадёживающе, - без выражения заметил Айзен, не открывая глаз, - слышать, что нас выбрали за силу, а не за умение работать в команде. — Ваша роль, - продолжил он тем же ровным тоном, обращаясь уже к самому Ланге, - в том, чтобы потом было кого спросить, если что-то пойдёт не так. Не притворяйтесь, что это не так, господин Ланге. Ланге ничего не ответил, лишь крепче прижал папку к себе и отвернулся к иллюминатору. Нэсти сидела, закинув ногу на ногу, и с преувеличенным вниманием разглядывала свои ногти - ярко-алый лак на одном из них уже успел немного стереться, и это, кажется, беспокоило её куда больше, чем содержимое папки, лежавшей у неё на коленях нераскрытой. — Ты не собираешься это читать? - спросил Сильвен, сидевший напротив, вполоборота к ней. Голос у него был тихим - таким, каким он говорил всегда, разве что чуть теплее обычного, потому что говорил с ней. — А смысл? - Нэсти наконец подняла взгляд и улыбнулась - той самой улыбкой, за которой, если не всматриваться, было совершенно невозможно разглядеть что-либо ещё. - Мне скажут: вот цель, вот адрес, вот тело. Остальное - лирика. Я не мемуары приехала читать, Силв. — Мемуары там как раз были бы кстати, - заметил Аудитор, не поднимая головы от собственного экземпляра досье. - Я, например, прочитал уже трижды. Каждый раз нахожу деталь, которую пропустил в предыдущий. — Вот именно поэтому ты аналитик, а я нет, - отозвалась Нэсти. - У меня на такое терпения не хватает. Мне нужно один раз увидеть цель вживую - и всё, я уже знаю о ней больше, чем написано в любой бумажке. — Самонадеянно, - сказал Аудитор. — Зато честно, - парировала она. Сильвен чуть дрогнул уголком губ - почти улыбка, но не совсем. — И всё же не поленись хотя бы открыть, - сказал он мягко. - Обычно это помогает не перепутать его с кем-то другим в темноте, а перепутать в нашем деле - последнее, что можно себе позволить. — Ты всегда так занудно предостерегаешь, или это только со мной? - фыркнула Нэсти, но всё же взяла папку и раскрыла её на первой странице, где крупным шрифтом значилось: "Мидория Изуку. Причуда: Один за Всех. Статус: подтверждённая летальная угроза первого уровня". — Только с теми, кто мне дорог, - невозмутимо ответил он. Она чуть скосила на него глаза, но комментировать не стала - только фыркнула ещё раз, уже мягче, и вернулась к папке. — О, - протянула она, вглядываясь в фотографию мальчика с зелёными волосами и веснушками - обычное, почти доброе лицо, совершенно не вязавшееся с формулировкой "летальная угроза первого уровня". - Ну надо же. А выглядит как отличник, у которого мамка забыла положить обед в портфель. — Не суди по фотографии, - глухо сказал Айзен, до этого молчавший в дальнем конце ряда, с закрытыми глазами, будто спал, хотя было ясно, что он не спит. - По фотографии никогда нельзя судить. Я лично видел людей с самыми добрыми лицами, которые потом с абсолютным спокойствием убивали собственных родителей. — О, звучит как история из твоей молодости, - тут же встряла Нэсти, приоткрыв один глаз в его сторону. — Не начинай, - предупредил он, не открывая глаз. — Быстро вы, - заметил Аудитор, не отрываясь от собственной папки, но с лёгкой смешинкой в голосе. - Двадцать минут в воздухе, а вы с Айзеном уже нашли, из-за чего цапаться. — Я вообще-то мирная, - невозмутимо откликнулась Нэсти. - Это Айзен у нас колючий. Мы с ним, кстати, даже не знакомы толком - виделись один раз, издалека, и то не поручусь, что он вообще меня заметил. — Не заметил, - подтвердил Айзен. — Вот видишь, - она развела руками, будто это доказывало её правоту. - Года полтора назад, презентация нового снаряжения для топ-героев в Берлине. Ты там ещё речь толкал - что-то про ответственность первого номера перед гражданским населением, я запомнила, потому что ты произнёс это с таким лицом, будто читаешь надгробную надпись. Мы с Силвом стояли в соседнем зале, слушали через динамики. — Не припоминаю в зале никого похожего на вас, - равнодушно откликнулся Айзен. — Ну ещё бы, - фыркнула она. - Ты после речи десять минут молча простоял у окна и ушёл, ни с кем не заговорив. Очень запоминающееся первое впечатление, если что, для человека, который вроде как должен налаживать международные связи. — А вот с Силвом, для сравнения, мы старые знакомые, - продолжила Нэсти, уже веселее. - Год назад познакомились, на общеевропейском съезде про-героев в Женеве. Я тогда только-только получила второй номер, всех боялась и весь вечер приставала к людям с вопросом, есть ли у них чувство юмора. До него дошла очередь одной из последних. — И как, было у него чувство юмора? - без особого интереса спросил Аудитор. — Было, - невозмутимо подтвердил Сильвен, не поднимая глаз от собственной папки. - Просто тихое. Такое, которое сначала нужно расслышать, а не сразу увидеть. — Вот именно, - вздохнула Нэсти. - Обнаружить чужое чувство юмора оказалось сложнее, чем найти цель в этом досье. Она снова опустила взгляд в папку, но через пару секунд подняла её опять - на этот раз в сторону Айзена, разглядывая его с открытым любопытством. — А тебе, кстати, сколько нужно было лет, чтобы дослужиться до первого номера? - спросила она. - Просто любопытно, у нас в России на это в среднем уходит лет десять после академии, если повезёт. — Восемь, - коротко ответил Айзен, не открывая глаз. — Быстро, - присвистнула она. - А мне вот повезло меньше - только-только выбилась во вторые, и то, подозреваю, не в последнюю очередь потому, что комиссии нужен был хоть кто-то с моей причудой в обойме. Не так много желающих добровольно резать себе руки на постоянной основе. — Функциональность причуды не отменяет её эффективности, - заметил Айзен. - Я бы не стал недооценивать себя из-за метода. — О, - Нэсти удивлённо приподняла брови. - Это что, было похоже на комплимент? — Это было наблюдение, - сухо поправил он. - Не путай одно с другим. — Ага, - протянула Нэсти, явно забавляясь. - Ну ладно, буду знать на будущее, как звучат твои комплименты. — Занятно, что ты вообще их коллекционируешь, - заметил Аудитор, не поднимая головы от своих пометок. - Обычно люди, которые собирают чужие похвалы, делают это, чтобы заполнить какую-то пустоту. У тебя своих тем для беспокойства недостаточно? — О, поверь, недостатка нет, - невозмутимо откликнулась Нэсти. - Просто чужие похвалы и чужие секреты я собираю по одной и той же причине - у меня, милый, тайн вагон и маленькая тележка, но свои-то я уже все знаю наизусть. А вот чужие - это всегда что-то новое. — Философия, достойная отдельного раздела в досье, - сухо заметил Аудитор. — Запиши, - разрешила она. - Может, потом продадим права на экранизацию. Анубис, сидевший чуть в стороне, у самой стены, тихо переворачивал страницы своей папки - неторопливо, вдумчиво, будто читал не боевое досье, а старый, уважаемый текст. Он поднял глаза только один раз - когда дошёл до раздела с фотографиями с места событий. — Столько людей этот мальчик убил, - произнёс он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. - Одним движением. — Слушай, Хасан, - вдруг вклинился Аудитор, впервые за весь полёт добавив в голос что-то похожее на человеческую интонацию, - а ты ведь, кажется, уже разбирал похожий случай? Массовые жертвы, единственный носитель причуды, никакой возможности прямого захвата? Кстати, - он на секунду замялся, будто спохватившись, - ничего, что я вот так, по имени? Я ведь ещё тогда, на задании, постоянно звал тебя Хасаном, а не Анубисом. Надеюсь, не против. — Нисколько, - отозвался Анубис, не поднимая глаз от папки, и на его губах мелькнула едва заметная тень улыбки. - Если честно, мне даже приятнее, когда меня зовут по имени, а не позывным. Так что зови, как удобнее. — Вот и отлично, - вклинилась Нэсти, до этого молча слушавшая разговор. - Так всем и проще будет - не сбиваться постоянно между именами и погонялами. — Каирское дело, - коротко подтвердил Хасан. - Тогда ты присылал мне анализ слабых точек по видеозаписям с квартала, я работал на месте. Хорошо сработались, если я правильно помню. — Ты недооцениваешь собственную часть работы, - заметил Аудитор. - Одиннадцать целей без единого прямого столкновения - это моя аналитика довела дело только до половины успеха. Остальное - твои руки. — Значит, вы тоже старые знакомые, - протянула Нэсти, оживившись. - Ну надо же, тесен мир героев. — Мы никогда не встречались лично до сегодняшнего утра, - невозмутимо уточнил Хасан. - Только переписка и видеосвязь. Приятно наконец видеть тебя не через монитор, Эдвард. — Взаимно, - коротко откликнулся Аудитор, и в этом слове, вопреки обыкновению, не было ни капли сарказма. Ланге у переборки, до этого молча слушавший, вдруг заговорил - тихо, но с явным облегчением в голосе: — Признаться, меня это радует больше, чем следовало бы по протоколу, - сказал он. - Комитет предполагал, что пятеро незнакомцев, брошенных в одну операцию без подготовки, могут работать хуже, чем слаженная команда. Приятно узнать, что вы уже частично знакомы друг с другом. Это упрощает координацию. — Не обольщайтесь, господин Ланге, - сухо заметил Аудитор. - Знакомство и слаженность - разные вещи. Мы с Хасаном сработались один раз, полтора года назад, дистанционно. Это не то же самое, что боевое партнёрство. — Тем не менее, - настойчиво продолжил Ланге, - Комитет рассчитывает, что существующие связи внутри группы помогут снизить риски на начальном этапе операции. Я обязан это отметить в отчёте. — Отмечайте, - равнодушно бросил Айзен, не открывая глаз. - Только избавьте нас от того, чтобы слушать, как вы это делаете вслух. Ланге поджал губы, но промолчал, снова уткнувшись в свою папку. Разговор на несколько секунд затих. Нэсти, воспользовавшись паузой, наконец вернулась к собственной папке, которую до этого успела почти забросить, - и почти сразу наткнулась на тот же разворот с фотографиями места событий в Дейке, который чуть раньше заставил замолчать Хасана. — Я тоже это видела, - сказала она, не отрывая взгляда от снимков, и впервые за весь разговор в её голосе не было ни капли игривости - только сухая, деловая констатация. - По телевизору показывали. Немного порезали, конечно, для приличных каналов, но даже так... - Она покачала головой. - Внушительно, блять. — Внушительно - не то слово, которое я бы выбрал, - тихо сказал Сильвен, и его взгляд на мгновение стал далёким, будто он смотрел не на страницу, а сквозь неё. - Я видел, что делает время с человеческим телом. Годы, которые я забираю и отдаю. Но это... - он покачал головой. - Это другое. Это не отнятые годы. Это отнятое будущее целиком, у всех сразу, одним жестом. — Именно поэтому мы здесь, - вставил Аудитор, не поднимая головы от блокнота. - Позвольте зачитать несколько цифр, раз уж вы всё равно листаете досье. Скорость реакции цели, по последним замерам, превышает скорость звука в определённых конфигурациях причуды. Ударная мощность отдельных атак сопоставима с тактическим боеприпасом среднего калибра. Регенеративные способности позволяют полное восстановление после травм, ранее считавшихся смертельными для человека, включая проникающие ранения жизненно важных органов. - Он наконец поднял взгляд, и в тусклом свете салона его тёмные очки блеснули холодно, стеклянно. - Если хотите знать моё личное, а не аналитическое мнение: перед нами не подросток с причудой. Перед нами оружие, которое ещё не до конца осознало собственные возможности. И это, по-моему, единственное, что пока нас всех спасает. — Комитет пришёл к аналогичной оценке независимо, - вставил Ланге, поднимая взгляд от своих бумаг. - Именно поэтому решение о летальном протоколе было принято на уровне глав пяти государств, а не на уровне рядового оперативного согласования. Хочу, чтобы вы понимали масштаб - это не рутинная задача. — Мы поняли масштаб ещё до вылета, господин Ланге, - сухо отозвался Айзен. - Иначе нас бы здесь не было. — Утешительно, бля, - буркнула Нэсти. — Я не собирался утешать, - сухо ответил Аудитор. - Я собирался проинформировать. Утешение не входит в перечень моих функций, равно как и в перечень функций моей причуды. — Чувствую разницу, - хмыкнула она. - Знаешь, а ты был бы душой любой вечеринки. Жаль, что вечеринок у нас в графике не предвидится. — Как правило, не предвидится, - согласился он невозмутимо. — Кстати, - Нэсти вдруг развернулась к нему всем корпусом, будто эта мысль пришла ей в голову только сейчас, хотя по хитрому прищуру было ясно, что вынашивала она её ещё с посадки в самолёт. - А что вообще за кликуха такая - Аудитор? Звучит так, будто ты не жизни спасаешь, а налоговую декларацию мне проверяешь. — Это профессиональный термин, - сухо ответил он. - Точный и без лишних коннотаций. В отличие от некоторых. — Ну не знаю, - протянула она, явно уже что-то придумав. - По-моему, тебе больше подходит что-то попроще. По-домашнему. Эдди, например. Аудитор медленно, всем своим видом демонстрируя, насколько это ниже его достоинства, повернул голову в её сторону. — Меня зовут Эдвард, - произнёс он ровно. - И я предпочитаю, чтобы меня называли либо полным именем, либо героическим. Ни то, ни другое не оставляет пространства для "Эдди". — Ой, да брось, - отмахнулась Нэсти, ничуть не смутившись. - Эдди звучит гораздо дружелюбнее. Тебе бы не помешало. — Мне бы не помешало, чтобы меня называли так, как я, чёрт возьми, прошу, - сказал он с нажимом, который выдавал, что раздражение было настоящим, а не наигранным. — Как скажешь, Эдди, - невозмутимо кивнула она. Сильвен едва заметно усмехнулся, глядя в сторону иллюминатора, а Айзен, не открывая глаз, коротко фыркнул носом - единственное, что могло сойти у него за смех. Ланге, до этого молча наблюдавший за перепалкой с явным неодобрением, наконец подал голос: — Господа, при всём уважении к вашему... коллективу, у нас ограниченное время на брифинг. — У нас ограниченное время вообще на всё, - заметил Аудитор, не глядя на него. - Продолжайте, если вам есть что добавить к тому, что уже написано в досье. Ланге, поняв намёк, замолчал и снова уткнулся в собственные бумаги. — Меня больше интересует психологический профиль, - сказал Айзен, наконец открывая собственную папку на нужной странице. - Судя по докладам японской стороны, у цели наблюдается выраженная диссоциативная структура личности - вторичное "я", возникшее как реакция на экстремальную психологическую нагрузку. Судя по описанию, оно не просто присутствует, а всё активнее берёт на себя принятие решений в стрессовых ситуациях. — Раздвоение личности, значит, - тихо повторила Нэсти, без улыбки. - Забавный мальчуган, слушайте. — Судя по докладам, оно разговаривает с ним, - заметил Анубис. - Спорит. Иногда защищает его. Иногда - подталкивает к тому, от чего сам он бы, возможно, воздержался. — Занятно, - подытожил Аудитор, делая ещё одну пометку. - Хотя я бы предположил, что это скорее уязвимость, чем сила. Раздвоенное сознание принимает решения медленнее в моменты внутреннего конфликта. Возможно, стоит иметь это в виду как потенциальную точку входа. — Ты предлагаешь довести шестнадцатилетнего мальчика до внутреннего конфликта в разгар боя? - тихо спросил Сильвен, и в его голосе впервые проскользнуло что-то похожее на неодобрение. — Я предлагаю рассматривать все доступные переменные, - невозмутимо ответил Аудитор. - Мораль - не моя специализация. Расчёт - моя. Если тебе нужен кто-то, кто скажет, что это благородно, - обратись не по адресу. — Я и не искал благородства, - тихо ответил Сильвен. - Я давно перестал его искать в подобных поручениях. Я лишь заметил, что чем детальнее мы разбираем это досье, тем меньше в нём остаётся собственно врага и тем больше - обычного, до отказа измученного ребёнка. — Ребёнка, который стёр с лица земли тысячи человек одним движением руки, - напомнил Айзен, не открывая глаз. - Давайте не будем путать сочувствие с забывчивостью. Одно другому не мешает, но порядок мыслей должен оставаться верным. — Я помню порядок, - сказал Сильвен. - Просто мне не нравится, что мы обсуждаем его так, будто уже всё решили и просто ждём посадки, чтобы исполнить формальность. — А разве не так? - спросил Аудитор, чуть склонив голову. - Именно так и есть. Повисла короткая пауза, в которой слышен был только ровный гул турбин. — А вам не кажется, - вдруг спросила Нэсти, откладывая папку и обводя взглядом всех присутствующих по очереди, - что во всей этой истории есть что-то до отвращения знакомое? Мальчика затравили. Довели. А потом позвали лучших убийц со всего света, чтобы прикончить то, что сами же и создали, - и все с чистой совестью, блять, разъедутся домой после. - Она усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего весёлого. - Прямо очень знакомая история. Прямо очень. Никто не ответил ей сразу. Айзен снова закрыл глаза. Сильвен молча смотрел на свои руки без перчаток. Хасан тихо перебирал пальцами что-то, похожее на маленький мешочек с тёмным порошком, висевший у него на поясе. Аудитор продолжал делать пометки, будто не услышал вопроса вовсе. Ланге у переборки старательно смотрел в иллюминатор, где смотреть было решительно не на что. — Кажется, - тихо сказал наконец Сильвен. - Именно поэтому я предпочёл бы, чтобы всё закончилось быстро. Для него. Не только для нас. — Быстро, - повторила Нэсти, и её лицо, обычно неизменно радостное, стало совершенно серьёзным, почти усталым, будто на секунду с него сползла привычная маска. - Да. Быстро - это, пожалуй, лучшее, что мы можем ему предложить. — Даже если и так, - вдруг подал голос Хасан, впервые за долгое время подняв взгляд от своей папки, - хочу, чтобы вы услышали одну вещь, которую я записал для себя ещё в самолёте из дома. Не как возражение против задачи. Как напоминание для всех нас, в том числе для меня самого. Все посмотрели на него. — Если этот мальчик действительно то, что описано в досье, - продолжил Хасан тихо, - если в нём правда живёт что-то вроде второго голоса, который спорит с ним, а иногда и побеждает, - тогда мы летим убивать не одного человека. Мы летим убивать двоих в одном теле, и только один из них выбрал этот путь сам. Я не прошу никого из вас передумать. Я прошу помнить об этом в тот момент, когда придётся нажать на курок в переносном или буквальном смысле. Потому что тот, кто нажмёт, должен точно знать, кого именно он в этот момент останавливает. Тишина в салоне стала другой - не той тяжёлой, гнетущей, что была секунду назад, а более личной, будто каждый из пятерых примерил эти слова на себя. — Красиво сказано, - произнёс наконец Аудитор, и в его голосе, вопреки обыкновению, не было ни капли иронии. - Запишу и это тоже. Хотя должен заметить: практическая ценность подобных размышлений в момент боевого столкновения стремится к нулю. — Практическая ценность, - тихо повторил Анубис, - не всегда единственное, что имеет значение, Эдвард. Аудитор промолчал. Нэсти посмотрела на него долгим взглядом - и её лицо снова осветилось улыбкой, но уже другой - более тихой, более настоящей. — А знаешь, - сказала она, - для человека, который якобы не разбирается в морали, ты неплохо её цитируешь. — Я не цитирую мораль, - сухо поправил Аудитор. - Я фиксирую факторы, способные повлиять на исход операции. Один из таких факторов - моральная неуверенность внутри группы. Замечание Хасана относится именно к этой категории. — Ну конечно, - хмыкнула Нэсти. - Как скажешь, дорогой. Она снова опустила взгляд в папку - туда, где на фотографии был запечатлён обычный шестнадцатилетний мальчик с зелёными волосами и веснушками. Динамик над головами вдруг ожил, коротко хрюкнув статикой, и голос пилота, ровный и бесцветный, прошёлся по салону: — Внимание. Снижение через полтора часа. Экипажу и пассажирам приготовиться к посадке. Ланге тут же выпрямился, прижимая папку к груди уже двумя руками, и с явным облегчением в голосе произнёс: — Наконец-то. Дальнейший инструктаж - уже на месте, с местным командованием. Айзен, не открывая глаз, коротко произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь: — Значит, добро пожаловать в Японию.

***

Токио. Больница. Следующее утро.

«Очако». Голос звал её из темноты - тихий, ломкий, с той знакомой хрипотцой, что не спутаешь ни с чем. «Очако, проснись. Пожалуйста». Она не видела ничего. Только темноту, плотную, бархатную, без единого проблеска света, - и голос, который плыл в ней отовсюду и ниоткуда сразу. «Он теряет себя. Я чувствую это. Я вижу отсюда, как он тает - по кусочку, каждый день. Скоро от него совсем ничего не останется. Только вот это, зелёное, страшное, что носит его лицо». — Тога, - тихо позвала Очако в темноту, и собственный голос прозвучал чужим, приглушённым, будто она говорила через толщу воды. «Я знаю, что ты меня слышишь. - Голос звучал грустно, почти нежно. - Ты одна можешь его спасти, Очако. Только ты. Больше некому - ты же сама это знаешь». — Я не знаю, как, - прошептала Очако, и в темноте это прозвучало как мольба. - Я правда не знаю, как. «Узнаешь. - Голос Тоги стал тише, дальше, будто она уже уходила, растворялась в этой темноте, как растворилась тогда, под чужим ударом, с той самой улыбкой. - Ты всегда знала, как любить кого-то, даже когда это было глупо. Даже когда это было опасно. Именно поэтому ты - и только ты». — Подожди, - выдохнула Очако одними губами, чувствуя, как темнота начинает редеть, расходиться, отпускать её. «Спаси его. Пожалуйста. Пока там ещё есть тот, кого нужно спасти». Голос стих. Темнота вокруг качнулась, будто пол уходил из-под ног, - и Очако рванулась вверх, наружу, прочь от неё, к свету. Она открыла глаза. Первым делом она почувствовала звук - ровное, монотонное попискивание где-то справа, в такт с чем-то внутри собственной груди. Потом - тяжесть в теле, будто её всю ночь придавливало чем-то невидимым. Плечо ныло тупой, глубокой болью. В вену на сгибе локтя был воткнут катетер, тонкая трубка тянулась вверх, к пакету с прозрачной жидкостью. Очако несколько долгих секунд просто лежала, вслушиваясь в собственное дыхание, пытаясь понять, реальность это или снова какой-то новый, более убедительный сон. — Ты очнулась, - раздался рядом знакомый голос, ровный, но с явным облегчением. - Слава богу. Я уж думала, тебя придётся будить силой, а мне за это точно влетит от врачей. Очако медленно повернула голову. В кресле у койки сидела Хагакурэ - точнее, сидела форма её больничной пижамы, потому что видно, как обычно, было только ткань: перчатки, воротник, рукава, обёрнутые вокруг невидимого тела. На левой руке белела повязка, небольшая, скорее для порядка, чем от серьёзной раны. — Хагакурэ, - хрипло выговорила Очако, и в горле у неё было сухо, будто она не пила несколько дней. - Что случилось? Где мы сейчас? — В токийской больнице, - тихо ответила Хагакурэ. - Ты отключилась. Прямо там, на обрыве, как только он улетел. Просто рухнула в снег - и всё, ни звука. Мы думали сначала, что тебя ранило, а потом поняли: организм просто сказал "хватит", раз ты сама не собиралась останавливаться. — Сколько я была без сознания? — Несколько часов, - сказала Хагакурэ. - Сейчас утро следующего дня. Очако прикрыла глаза, пытаясь уложить это в голове. Целые сутки - и Изуку всё это время был где-то там, один, всё дальше и дальше. — А ты? - спросила она наконец, всмотревшись в невидимое лицо подруги, будто могла разглядеть в пустоте её выражение. - Ты как? — Мне повезло больше всех, - невесело усмехнулась Хагакурэ. - Он меня почти не тронул. Так, зацепило пару раз по касательной, когда волна прошла. Синяки, вывих запястья - ерунда, на мне даже не заметно. - Она вдруг замолчала, и в этом молчании было что-то тяжёлое. - В отличие от остальных. У Очако похолодело внутри. — Мы давно здесь? — Достаточно. - Хагакурэ вздохнула. - Нас вывезли из Иокогамы только через четыре часа после боя. Больниц там больше не осталось - ни одной действующей, всё разбито в хлам. А вертолёты не могли подняться сразу - пока не стих ветер и не прекратился снегопад, ни один пилот не рискнул бы лететь в такую метель, слишком опасно. Так что мы просто лежали там, на обрыве, и ждали у моря погоды - в буквальном смысле. Где-то полтора часа, если не больше. У некоторых уже началось обморожение конечностей, пока ждали. - Она покачала головой. - Тебя, кстати, тоже занесло снегом почти по грудь, пока не подобрали. — Как остальные? - Очако сжала кулаки, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. - Хагакурэ. Как остальные? Хагакурэ помолчала - слишком долго для человека, которому нечего скрывать. — Плохо, - сказала она наконец, тихо. - Очень плохо, Очако. — Говори, - выдохнула Очако. - Всё говори. Я должна знать. — Хорошо. - Хагакурэ глубоко вздохнула, будто собираясь с силами. - Оджиро… ему ампутировали половину хвоста. Деку сломал его у самого основания, там нечего было спасать. Он сейчас в сознании, ходит, но… хвост был с ним всю жизнь, понимаешь? Он теперь пытается держаться, шутит даже, но я видела его лицо, когда врачи сказали про то, что он никогда больше не сможет использовать причуду. Очако прикусила губу. — Бакуго, - продолжила Хагакурэ, и голос её стал ещё тише, - в коме. Ему делали операцию - пересаживали лёгкое и часть печени, они были раздавлены полностью. Рёбра - все, до единого, в крошку. Он потерял столько крови, что врачи до сих пор не понимают, как он вообще выжил до операционной. Сейчас состояние стабильное, но они не говорят, когда он очнётся. И очнётся ли вообще. Комната будто сжалась вокруг Очако. — Мина не может поворачивать голову, - Хагакурэ говорила дальше, монотонно, будто если остановится - не сможет продолжить. - Арматура прошла в паре сантиметров от позвоночника. Сказали - месяц полной неподвижности, иначе одно резкое движение, и она себе сломает шею. У Цую… - Хагакурэ на секунду сбилась. - У Цую чуть не оторвало язык, когда её швырнуло в деревья. Пришлось сшивать. И голова пробита - трещина черепа, но, слава богу, кровь не задела мозг. Повезло, реально повезло. — А Иида? - прошептала Очако. — Глаза больше нет. - Хагакурэ сказала это прямо, без смягчения, потому что смягчать такое было уже некуда. - Осколок вошёл слишком глубоко. Правого глаза у него больше не будет никогда. Очако зажала рот ладонью. — Момо в коме, - продолжила Хагакурэ. - Не от удара - от истощения. Она выжимала из себя причуду до последнего, пока билась, и организм просто не выдержал. Она… она вся высохла, Очако. Как будто из неё выкачали всё. Врачи говорят, что дышит еле-еле, но стабильна. Плюс переломы - руки, ключица. У Джиро камнем раздавило один из джеков, второй ушной, - пришлось его отрезать, там нечего было спасать. И тоже множественные переломы, как у всех почти. У остальных - тоже сплошные переломы, кто-то тяжелее, кто-то легче. В сознании и на своих ногах сейчас только я, Оджиро - у него ведь только хвост, - Иида, Минета, Тодороки, Денки и Токоями. Остальные либо без сознания, либо просто не могут встать. Тишина повисла в палате - тяжёлая, гудящая. — Он даже не старался, - выдавила наконец Очако, и голос её дрожал. - Он бился с нами вполсилы, Хагакурэ. Я это видела. Он даже не старался - и уложил нас так, что некоторые чуть не умерли. — Знаю, - тихо сказала Хагакурэ. Очако несколько секунд смотрела в потолок, а потом резко, через боль, села на койке. — Мне нужно идти, - сказала она, отбрасывая одеяло. - Все, кто может ходить, должны идти дальше и искать его. У меня есть зацепка. Мне срочно нужно к Момо, я… — Хватит. Голос Хагакурэ прозвучал так резко, что Очако замерла на полуслове. — Хватит, Очако. - Хагакурэ поднялась с кресла, и невидимая фигура нависла над кроватью, полная напряжения, которое чувствовалось даже без лица. - Серьёзно. С нас всех хватит. Ляг обратно. — Я не могу просто лежать, пока он там один и… — Открой глаза! - выкрикнула Хагакурэ, и в её голосе впервые прорвалось что-то похожее на настоящую панику. - Мы там чуть все не погибли! Ты хоть понимаешь это, Урарака?! Бакуго в коме! Момо в коме! У Ииды нет глаза, у Оджиро нет половины хвоста - и это всё то, что он сделал, даже не пытаясь никого убить! Ты представляешь, что будет, если в следующий раз он захочет постараться по-настоящему? Что тогда, Очако? Что тогда мы будем делать? Очако молчала, стиснув простыню в кулаках. Несколько секунд она просто смотрела в одну точку - куда-то мимо Хагакурэ, мимо стен палаты, - будто пыталась разглядеть там, вдалеке, ответ на вопрос, который сама себе боялась задать. — Знаешь, что странно? - сказала она наконец, и голос её звучал глухо, будто издалека. - Слушая тебя, я вдруг поняла, что это не он ушёл от нас. Это мы, кажется, больше не на его стороне. Все, весь класс. Мы стоим тут и решаем, ловить его как зверя или сразу убивать, - и даже не пытаемся понять, что довело его до этого. Мы просто списали его. Так получается? — Он сам ушёл первым, Очако, - тихо, но твёрдо ответила Хагакурэ. - Не мы его бросили - он сам, своими словами, там, на обрыве, сказал, что у нас теперь разные дороги. Я стояла рядом. Я слышала это своими ушами. Он не оставил нам выбора, понимаешь? И знаешь что ещё? Сейчас многие в комиссии, в правительстве, да что уж там - половина обычных людей, которых он спас когда-то, - думают точно так же. Что его больше не нужно ловить и уговаривать. Что с ним нужно говорить не словами, а совсем иначе. Что других вариантов уже просто не осталось. — Ты хочешь сказать, что его нужно… - Очако не смогла договорить, будто сами слова застревали в горле. — Да, - оборвала Хагакурэ, и в этом коротком слове было столько боли, что оно прозвучало страшнее любого крика. - Именно это я и хочу сказать. Мне самой тошно от этого, Урарака, поверь, тошно до дрожи. Но того Деку, которого мы знали несколько месяцев назад, - милого, неуклюжего, вечно бормочущего себе под нос про причуды, - больше нет. Пойми ты это уже, наконец, потому что я не знаю, как ещё тебе это объяснить. То, что осталось, - псих и убийца. Он сам, своим ртом, там, на обрыве, сказал, что ему нравится убивать, что он не собирается сдерживаться. Как, чёрт возьми, ты собираешься помочь тому, кому в этом призналась не жертва обстоятельств, а человек, которому это действительно нравится, Очако? Как?! Очако молчала. Слова застряли где-то в горле, тяжёлые, беспомощные. Она медленно спустила ноги с кровати, поморщившись от боли в плече, и потянулась к сложенной на стуле форме. — Раз вы не хотите помогать мне, - сказала она тихо, но твёрдо, - я найду его сама. Спасу его сама. — Ты дура что ли? - Хагакурэ шагнула ближе, и в голосе её звучало почти отчаяние. - Ты слушала меня вообще? Пойми, блять, что в этом просто нет смысла. Он убьёт тебя, Очако. Он может даже не узнать тебя, когда увидит - неужели ты сама этого не понимаешь? Очако открыла было рот, чтобы ответить, - но в этот момент дверь палаты открылась. В дверях стоял Иида. Очако не сразу узнала его - и, узнав, едва не выронила форму из рук. Правую сторону его лица закрывала свежая повязка, плотная, ещё местами тёмная от подсохшей крови, - там, где раньше был глаз, теперь была только белая марля, туго примотанная к голове. Левая рука висела на перевязи, зафиксированная неподвижно от плеча до кисти. Он держался неестественно прямо, как всегда, - но было видно, чего ему это стоит: каждый шаг давался через боль, и он на миг зажмурился здоровым глазом, переступая порог, будто само движение простреливало его насквозь. Очки, те самые, знакомые ей с самого первого дня в Юэй, исчезли - остался лишь голый, незащищённый взгляд, и от этого его лицо казалось совсем чужим, беззащитным, каким Очако его никогда не видела. — Не делай этого, Урарака, - сказал он, и голос был хриплым, надтреснутым, но твёрдым. — Иида. - Очако замерла, форма так и осталась зажатой у неё в руках. - Ты тоже? — Я тоже, - подтвердил он, медленно проходя в палату и опускаясь на край соседней койки - осторожно, стараясь не потревожить сломанные рёбра. - Хотя, наверное, совсем по другой причине, чем Хагакурэ. Он бросил короткий взгляд в сторону невидимой фигуры, и та неловко отвела бы глаза, если бы это было возможно увидеть. — Помнишь Стейна? - спросил вдруг Иида, и голос его дрогнул на этом имени, будто оно до сих пор царапало горло изнутри. - Человека, который искалечил моего брата. Который отнял у него возможность бегать - навсегда. Ты знаешь, что я тогда чувствовал, Урарака? Не страх. Не горе, даже. Я хотел его убить. Своими руками. Я был готов растоптать всё, чему меня учили, - справедливость, закон, само право называться героем, - лишь бы дотянуться до него и заставить заплатить. И если бы не ты, Тодороки и Мидория, если бы вы тогда меня не остановили силой, буквально силой, - я бы, наверное, сейчас сидел не в этой палате, а в тюрьме. Или был бы мёртв. — Это другое, Иида, - тихо возразила Очако. - Ты хотел мстить. Я хочу спасти. — Разве? - Иида покачал головой, и в этом движении было больше горечи, чем возражения. - Тогда я тоже был уверен, что делаю единственно правильную вещь. Что если я доберусь до Стейна, что-то встанет на свои места. Что это будет иметь смысл. А знаешь, что я понял позже, когда всё улеглось? Что человек, который уже переступил черту, не ждёт, чтобы его спасли или наказали. Он просто идёт дальше, своей дорогой, - и всё, что ты можешь сделать, оказавшись у него на пути, это либо остановить его силой, либо самому стать частью того, что он оставляет позади. Третьего не дано, Урарака. Я узнал это на собственной шкуре, и мне безумно жаль, что теперь ты рискуешь узнать то же самое - только цена в твоём случае будет куда выше, чем сломанная рука. — Значит, ты хочешь, чтобы я просто сдалась, - выдохнула Очако. — Я хочу, чтобы ты не повторила мою ошибку, - тихо сказал Иида, и в его голосе была не злость, а какая-то вымученная, глубоко личная усталость. - Только моя ошибка чуть не стоила жизни мне одному. А твоя, боюсь, будет стоить жизни только тебе - потому что его, в отличие от Стейна, некому будет остановить в последний момент. Никто не придёт и не оттащит тебя от края, Урарака. В прошлый раз этим человеком была я, а до этого - Мидория. Сейчас рядом с тобой не будет никого. — Я хочу, чтобы ты честно посмотрела на то, что происходит, - сказал Иида, и в его голосе не было злости - только усталость, глубокая, беспросветная. - Урарака, посмотри на себя со стороны. Ты бежишь за ним через полстраны, через кровь, через трупы, которые он оставляет за собой, - и всё ради чего? Ради надежды, что где-то там, глубоко внутри, ещё остался тот мальчик, которого ты любишь. Знаешь, на кого это похоже? На влюблённую школьницу, которая бегает за самым красивым парнем в классе, а он раз за разом её отшивает, унижает, разбивает ей сердце - а она всё равно возвращается, потому что верит: ещё один раз, ещё одна попытка - и он наконец её увидит. Только это - не любовная драма из дорамы, Урарака. Это не закончится тем, что он однажды прозреет и обнимет тебя посреди дождя. Это закончится тем, что он тебя убьёт. Так же, как чуть не убил всех нас. Слова повисли в палате, тяжёлые, острые. — Может, ты прав, - тихо сказала Очако, глядя прямо на него. - Может, меня действительно некому будет остановить. Но тогда тем более я не могу просто сидеть здесь и ждать, чем это закончится. Если рядом с ним не будет вообще никого - лучше пусть это буду я, чем никто. Иида долго молчал, глядя на неё единственным здоровым глазом. — Тогда какой в этом смысл? - спросил он наконец, почти шёпотом. - Объясни мне. Правда, объясни. Какой в этом смысл, если результат один - твоя смерть? — Смысл в том, - Очако выпрямилась, и голос её, дрожащий секунду назад, вдруг стал твёрже, - что он не тронул меня. Там, на обрыве. Из всего класса - у всех переломы, кома, ампутации - а меня он просто убрал с дороги. Аккуратно. Как убирают что-то хрупкое, чтобы не разбить. Он мог сломать меня так же легко, как остальных. Не сломал. Значит, там, под всем этим, ещё что-то есть, Иида. Что-то, что помнит меня. И если есть хоть один шанс - хоть один, - что я смогу до этого достучаться, я обязана попробовать. Иначе я не смогу с этим жить. Мне нужно с ним поговорить. Просто поговорить. Иначе - никак. Иида смотрел на неё долго. А потом, тяжело выдохнув, опустил голову. — Я не смогу тебя остановить, да? - спросил он тихо. — Нет, - ответила Очако. - Не сможешь. — Тогда… - Иида поднял на неё взгляд, и в этом единственном здоровом глазу читалось что-то среднее между страхом и отчаянной, вопреки всему, надеждой. - Пусть тебе повезёт, Урарака. Очако молча оделась, застегнула форму, стараясь не морщиться от боли в плече, и коротко кивнула им обоим. — Спасибо, - сказала она тихо. - Обоим. Что бы вы обо мне сейчас ни думали. И вышла из палаты, не оборачиваясь. Дверь за ней закрылась, и в палате повисла тишина - долгая, тяжёлая, из тех, что наступают, когда сказать больше нечего, а расходиться не хочется. — Знаешь, - тихо произнесла наконец Хагакурэ, глядя на закрытую дверь, - я вот думаю: неважно, дойдёт она до него или нет. Очень скоро начнётся такая война, что обрушит конец света, - и её от этого никак не спрятать, ни в этой палате, ни где бы то ни было ещё. Она либо окажется в самом её центре, либо будет наблюдать со стороны. Третьего, кажется, правда не дано. Иида долго молчал, глядя на закрытую дверь. — Тогда остаётся только надеяться, что она окажется на правильной стороне, когда всё начнётся, - сказал он наконец, тихо. - Какой бы эта сторона ни оказалась. Палата Момо была тихой - слишком тихой, если не считать мерного попискивания монитора у изголовья. Очако замерла на пороге, и у неё перехватило дыхание. Момо лежала на койке почти неузнаваемая. Кожа - серая, туго обтянувшая скулы, будто из неё выкачали не только силу, но саму жизнь до последней капли; губы потрескавшиеся, запавшие глаза обведены тёмными, почти чёрными кругами. Руки, лежащие поверх одеяла, были тонкими, почти прозрачными, испещрёнными синяками от капельниц и швами там, где кости под кожей были сломаны и собраны заново. Волосы, всегда аккуратно уложенные, разметались по подушке спутанными, потускневшими прядями. Она дышала - едва заметно, грудь поднималась и опускалась слишком медленно, слишком слабо, - но дышала. На соседней койке, укрытый одеялом до подбородка, весь в бинтах и ссадинах, тихо спал Тодороки. Одна рука была загипсована, на скуле - глубокая ссадина, стянутая швами. Очако подошла к Момо медленно, будто боялась, что резкое движение может что-то сломать окончательно. Опустилась на стул рядом, взяла её холодную, тонкую руку в свои - и почувствовала, как к горлу подступает ком. — Момо, - прошептала она, и по щекам покатились слёзы, которые она не пыталась сдержать. - Момо, прости меня. Прости, что не смогла тебя защитить, блять. - Она сжала её пальцы крепче. - Но я тебе обещаю. Я верну тебя. Я верну вас всех. Просто… дай мне немного времени. Она сидела так ещё несколько секунд, глядя на осунувшееся, чужое лицо подруги, - а потом, вытерев слёзы тыльной стороной ладони, потянулась к сумке Момо, стоявшей у изножья кровати. Она знала, что искать. Пальцы дрожали, перебирая содержимое, - и наконец нашлись: маленький плоский приёмник, размером с ладонь, с крохотным экраном, на котором едва заметно пульсировала одна-единственная точка. Потому что там, в бою на обрыве, когда Изуку схватил её за плечи, лишая веса, чтобы убрать с дороги, - за те несколько секунд, что она провисела рядом с ним в воздухе, беспомощная, невесомая, - она успела незаметно для него прижать к тёмному краю его рюкзака крохотный маячок. Совсем крошечный, почти незаметный на ощупь. Она сама не знала, зачем это сделала, - какой-то отчаянный, почти инстинктивный жест, за долю секунды до того, как он её отшвырнул. И теперь маячок пульсировал ровно, устойчиво, указывая одну и ту же точку на карте. Сидзуока. — Что ты делаешь? Голос заставил её вздрогнуть. Тодороки, приподнявшись на локте, смотрел на неё с соседней койки - сонно, но настороженно, здоровым глазом щурясь на свет. — Тодороки, - выдохнула Очако. - Прости, я не хотела тебя будить. Я… - Она замялась, сжимая приёмник в руке. - Я рылась в вещах Момо. Знаю, как это выглядит. — И как это выглядит? - спросил он, медленно садясь, придерживая перевязанную руку. Она рассказала ему всё - коротко, торопливо: про маячок, про Сидзуоку, про то, что собирается идти одна, что бы ей ни говорили. Тодороки слушал молча, не перебивая. А когда она закончила, он долго смотрел на неё - тем самым спокойным, немного отстранённым взглядом, каким смотрел всегда, когда решал для себя что-то важное. — Я надеюсь, что ты сможешь его спасти, - сказал он наконец, тихо. - Правда надеюсь, Урарака. Очако удивлённо моргнула, не ожидая такого от него - после всего, что произошло на обрыве. — Возьми это, - добавил Тодороки, и, поморщившись от боли, потянулся здоровой рукой к тумбочке рядом с койкой Момо, где, среди прочих вещей, лежала знакомая потрёпанная тетрадь в зелёной обложке. Дневник Мидории. — Откуда он у тебя? - выдохнула Очако, беря тетрадь дрожащими руками. Страницы были мятыми, обгоревшими по краям, но - целыми. — Когда вещи из общежития Юэй перевозили во временное общежитие рядом с этой больницей, - тихо объяснил Тодороки, - я нашёл его среди прочего. Забрал себе, ещё до того, как всё остальное, что от него оставалось, сожгли дотла. Не знаю, зачем. Просто не смог оставить его гореть вместе со всем остальным. - Он посмотрел на тетрадь в руках Очако, и что-то в его лице дрогнуло. - Может, тебе он нужнее, чем мне. Очако прижала дневник к груди, чувствуя, как снова подступают слёзы - на этот раз другие, не только горькие. — Спасибо, - прошептала она. - Тодороки. Спасибо тебе. — Удачи, Урарака, - сказал он тихо и, поморщившись, откинулся обратно на подушку, прикрывая глаза - то ли от боли, то ли просто не желая смотреть, как она уходит. Он не сказал больше ничего. Просто медленно поднялся, коротко кивнул ей на прощание и вышел из палаты - обратно в свою, дальше по коридору, оставляя её один на один с пульсирующей точкой на маленьком экране. Очако постояла ещё мгновение над койкой Момо, сжимая в одной руке маячок, в другой - дневник Изуку. А потом развернулась и, не оглядываясь, вышла из палаты, в коридор, в холодное токийское утро. Сидзуока ждала.

***

Палата была маленькой, почти аскетичной - откидная кровать, стул, узкое окно, за которым виднелась серая полоса токийского неба. Всемогущий сидел не на кровати, а на стуле, ссутулившись, руки неподвижно лежали на коленях, и он смотрел в одну точку на полу, будто там, в трещине линолеума, было написано что-то важное, что он никак не мог разобрать. Он думал о прошедших днях. О том, во что всё это превратилось. О том, что где-то в глубине этих мыслей пряталось нечто, в чём он не признавался даже самому себе: тень облегчения, что не ему пришлось стоять на той площади в Дейке и делать выбор, который сделала Леди Гора. Дверь палаты открылась без стука. — Не спишь, - констатировал Айзава, входя. Выглядел он немногим лучше самого Всемогущего - серое лицо, тёмный круг под здоровым глазом, обычно растрёпанные волосы теперь были в откровенном беспорядке, а гипс на спине выглядывал из-под расстёгнутого ворота больничной пижамы. Он опустился на край кровати, поморщившись, и какое-то время молчал, просто глядя на Всемогущего с той тяжёлой, изучающей внимательностью, с какой смотрел на нерадивых студентов, - только сейчас в этом взгляде не было и следа привычной иронии. — Не сплю, - тихо согласился Всемогущий. - Не могу. Стоит закрыть глаза - и сразу начинаю прокручивать всё заново. — Я только что был во втором корпусе, - произнёс Айзава, не тратя времени на предисловия. Голос его звучал ровно, но за этой ровностью чувствовалась усталость, въевшаяся глубже кожи. - У своих учеников. Всемогущий медленно поднял голову. — И как они? Айзава долго молчал, прежде чем ответить, - слишком долго для человека, у которого хорошие новости. — Хреново, - произнёс он наконец, потерев лицо ладонью. - У половины класса состояние, которое врачи вслух называют "критическим", а между собой, я слышал, - "предсмертным". Бакуго и Момо в коме, обоих подключили ко всему, к чему только можно подключить человека. Список можно продолжать долго, и ни один пункт в нём не звучит обнадёживающе. Всемогущий закрыл глаза, будто эти слова были физическим ударом. — Это я виноват, - прошептал он. - Если бы я тогда, раньше, сделал что-то иначе… — Слушай, - Айзава подался вперёд, и в голосе его прорезалось нечто среднее между злостью и отчаянием, - если ты сейчас же не заткнёшься со своим самобичеванием, я, чёрт возьми, встану с этой кровати, невзирая на рёбра, и въебу тебе как следует - вдруг это вправит тебе мозги лучше любых слов. Сейчас не время нести эту хуйню, Тошинори. У нас есть проблемы посерьёзнее твоей вины. Всемогущий слабо, через силу, усмехнулся - впервые за утро. — Какие ещё проблемы могут быть серьёзнее того, что твой класс лежит на грани смерти? Айзава посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Война, - сказал он просто. - Настоящая, блять, война, Тошинори. Крупнее и кровавее всего, что мы видели раньше, включая финальную битву с Шигараки. Ты хоть понимаешь, кого сюда прислали? — Понимаю, - кивнул Всемогущий. - Видел их своими глазами. — Тогда ты понимаешь не всё, - Айзава качнул головой. - Это не случайные люди, которых наскребли по списку доступных героев. Их подбирали целенаправленно - и не пять стран, Тошинори, а фактически весь мир, все, у кого была хоть какая-то информация о происходящем. Каждую страну спрашивали не "кого вы можете прислать", а прямо: "у кого из ваших есть причуда, способная реально навредить этому мальчику или прикончить его". Не обязательно эффектная причуда. Не обязательно та, что красиво смотрится на арене. Просто по-настоящему мерзкая, неудобная, из тех, что цепляются за слабые места и не отпускают. И отобрали именно таких. Всемогущий долго молчал, обдумывая сказанное. — Ты прав, - произнёс он наконец, тяжело выдохнув. - Но даже так они, боюсь, до конца не понимают, с чем имеют дело. Айзава прищурился. — Продолжай. — Один за Всех, - тихо сказал Всемогущий, и в его голосе смешались гордость и ужас одновременно. - Причуда мутирует в его теле, Шота. Мутирует и развивается так, как не развивалась ни у одного из предыдущих владельцев - ни у меня, ни у тех, кто был до меня. У каждого носителя проявлялись новые грани, да, это нормально для накопительной причуды. Но у Изуку… - Он покачал головой, будто сам не веря собственным словам. - Это не просто новые грани. Это будто сама причуда наконец нашла тело, способное выдержать её истинный потенциал, и раскрывается в нём без всяких ограничений. Он развивал её - развивает до сих пор, каждый день, - до такой степени, что я, в свои лучшие годы, на самом пике, каким меня помнит весь мир, никогда не смог бы сравниться с тем, чем он владеет сейчас. Я был просто мостом, Шота. Переходным звеном, которое донесло причуду до него в более-менее целом виде. Он - тот, для кого она была предназначена изначально. Айзава долго смотрел на него, обрабатывая услышанное. — То есть даже эти пятеро могут оказаться недостаточно, - медленно произнёс он. — Я не знаю, существует ли вообще число героев, которое было бы достаточным, - тихо ответил Всемогущий. А потом, помолчав, добавил: - Кстати. Раз уж заговорили о числе - я слышал, скоро прибудет ещё один. Из Америки. Айзава приподнял бровь. — Звезда и Полоса? — Она самая, - кивнул Всемогущий. - И, если честно, Шота, из всех уже прибывших меня беспокоит именно она - и не потому, что я мало о ней знаю, а как раз наоборот. Мы знакомы лично, ещё с тех времён, когда я сам выезжал за границу по линии международного сотрудничества героев. Я видел её в деле не по докладам, а своими глазами - и я прекрасно знаю, на что способна её причуда. Она способна переписывать порядок реальности одной лишь фразой - в пределах трёх правил разом, вроде "гравитация здесь не действует" или "эта конструкция не может рухнуть". И поверь мне, Шота: она не шестая в этом списке, она вишенка на этом сучьем торте. Одна из самых опасных фигур, что вообще существуют на этой планете. И если она сюда прилетит, она не отступит и не сдастся на полпути - я слишком хорошо её знаю, чтобы на это надеяться. Айзава потёр переносицу двумя пальцами - жест, знакомый Всемогущему ещё с преподавательских времён: так Айзава выглядел, когда упирался в проблему без простого решения. Потом, будто спохватившись, полез в карман больничной пижамы, достал смятую пачку сигарет и зажигалку и, не спрашивая разрешения, закурил прямо в палате, выдохнув дым в сторону от кровати. — Ладно, - сказал он наконец, сделав ещё одну затяжку. - Будем надеяться, что до неё дело дойдёт как можно позже. - Он мотнул головой, отгоняя мысль. - Давай пока про тех пятерых, что уже тут. Присмотрелся к ним? — Немец беспокоит меня больше остальных, - сказал Всемогущий. — Айзен, - вспомнил Айзава. - Тот, с зеркалами. — Он самый. Причуда, которая позволяет исчезать из боя и появляться там, где не ждёшь, - уже само по себе хреново. Но дело не только в тактике. У него взгляд человека, который всё решил задолго до того, как переступил порог этой больницы, и передумывать не собирается. С таким трудно будет договориться, если до этого дойдёт. — Согласен, - кивнул Айзава. - Хотя меня больше напрягает не он, а та русская девчонка. — Нэсти, - вспомнил Всемогущий. — Она самая. - Айзава прищурился, будто заново прокручивал в голове их появление. - Он холодный, потому что сам так решил. Доспехи, которые надел на себя. А она улыбается так, будто вообще без понятия, зачем эти доспехи нужны. Будто ей они и на хрен не сдались. А людей, которые могут веселиться, обсуждая чью-то казнь, я боюсь куда больше тех, кто хотя бы делает вид, что ему тяжело. — А остальные трое? — Египтянин - чистый тактик, метательные заряды издалека, в открытый бой не лезет, но недооценивать его не стоит - судя по докладам, разбирал целые группировки в одиночку, ни разу не подпустив к себе. Британец вообще не боец - чистый аналитик, но, если верить репутации, слабое место находит за пару секунд взгляда, у кого угодно. А вот француз… - Айзава на секунду замолчал. - Француз - единственный из пятерых, кто, кажется, реально не хочет тут находиться. Слышал, как он говорил с остальными в коридоре, ещё до того, как их сюда провели. — И что говорил? — Что предпочёл бы, чтобы всё закончилось быстро - ради самого пацана, не только ради них. - Айзава невесело хмыкнул. - Забавно, да? Из всех пятерых именно он ближе всех к тому, чтобы нас понять. Может, поэтому от него и стоит ждать меньше всего проблем, если дойдёт до драки между нами и ними. — А слухи? - тихо спросил Всемогущий. - Ты говорил, что-то слышал. Не только про француза. Айзава подался вперёд, понизив голос. — Говорят, - начал он, - что летальный протокол продавили не единогласно. Что как минимум одна из пяти стран упиралась до последнего, и её пришлось убеждать чем-то посерьёзнее логики про угрозу. И ещё говорят, что… Дверь распахнулась без стука, резко, будто кто-то торопился. На пороге стояла невысокая пожилая женщина - совсем крошечная, ссохшаяся от возраста, с седыми волосами, собранными в тугой узел, и неизменной капельницей на колёсиках, которую она везла за собой, как трость. Исцеляющая девочка. Её лицо было испещрено морщинами усталости - не только от этой ночи, а от десятилетий, за которые она выходила не одно поколение героев, - но взгляд оставался таким же острым и цепким, каким его помнил Всемогущий с собственных студенческих лет. В руках она держала небольшой деревянный поднос с инструментами и на мгновение задержалась в дверях, будто не сразу решаясь войти. — Простите, что перебиваю, Тошинори, - сказала она, и голос был тихим, но твёрдым, без и следа старческой дрожи. - Мне нужно проверить тебя. Это быстро. Айзава поднялся, поморщившись. — Как раз вовремя, - бросил он, глянув на Всемогущего. - Мне всё равно пора обратно во второй корпус. - Он задержался у двери. - Зайди к детям, когда сможешь. Им сейчас нужен ты, а не я. Всемогущий кивнул. Айзава вышел, оставив его с Исцеляющей девочкой наедине. Она подошла, поставила поднос на тумбочку и какое-то время молча проверяла показатели монитора - привычными, отработанными за долгие годы движениями. Всемогущий вспомнил, что за последние сутки она заходила уже несколько раз, но толком они ещё не разговаривали - слишком много дел было у них обоих. — Как самочувствие? - спросила она, не отрываясь от прибора. — Бывало лучше, - тихо ответил он. - Хотя вы это и без меня видите. Она слабо улыбнулась - усталой улыбкой человека, который повидал слишком много за долгую жизнь. — Видела и похуже, - сказала она. - Хотя, если честно, ненамного. Закончив с показателями, она вдруг замерла, будто собираясь с духом, и полезла в карман халата. Достала небольшую керамическую банку - простую, без украшений, плотно закрытую. Всемогущий похолодел, ещё не понимая, что перед ним. — Что это? — Прах, - тихо сказала старушка, и голос впервые дрогнул. - Инко Мидории. Всемогущий не сразу нашёл силы ответить. — Откуда он у тебя? — Я была рядом, в том крематории, куда её привезли, - объяснила Исцеляющая, глядя на банку так, будто до сих пор не верила, что держит её в руках. - Я хочу ещё раз попросить тебя об одном, Тошинори. Ты ведь помнишь тот разговор в коридоре, ещё в первые дни, - про кремацию, про горстку праха, которую мне тогда с трудом удалось выбить у Комиссии. Вот она. Я сдержала слово. — И? - переспросил он, не понимая. — Я сидела с ней те несколько часов, что у неё оставались, - тихо продолжила Исцеляющая. - Просто чтобы она не была одна. И, наверное, за это время я поняла о ней и о её сыне больше, чем хотела бы понимать. Когда всё закончилось, я не смогла просто сдать прах в общий крематорий, как полагается по протоколу для неопознанных или невостребованных. Взяла себе. Но именно тебе я хочу доверить последние останки Инко, так как именно ты был ближе всех к ней. Всемогущий взял банку в руки - осторожно, будто она могла рассыпаться. Оказалась тяжелее, чем он ждал, и от этой тяжести к горлу подкатил ком. — Я прошу тебя, - продолжила старушка, - похоронить её в хорошем месте. Не могу сказать, в каком именно, - думаю, ты и сам поймёшь, когда придёт время. - Она помолчала, потом посмотрела прямо на него, и в глазах была почти умоляющая настойчивость не по годам. - Дождись, пока всё это закончится. Что бы ни случилось с её сыном - хорошее, плохое, любое, - похорони её прах только после. Не раньше. — Обещаю, - хрипло сказал Всемогущий, прижимая банку к груди обеими руками. - Дождусь. И найду для неё лучшее место, какое только смогу. Исцеляющая девочкакивнула, будто это было единственное, что она хотела услышать, и в глазах у неё блеснули слёзы - тут же смахнутые. — Спасибо, - прошептала она. Она отступила, забрала поднос и направилась к двери - собранная, будто минуту назад не вручила убитому горем старику прах женщины, которой больше нет. У самого выхода она остановилась, обернулась - медленно, будто раздумывая, стоит ли вообще. — Тошинори, - тихо позвала она. Он поднял взгляд. Она смотрела на него ещё секунду - и что-то в лице дрогнуло, будто слова, которые она собиралась сказать, вдруг показались либо слишком тяжёлыми, либо слишком бессмысленными для этого момента. — Ничего, - сказала она наконец, качнув головой. И вышла, тихо прикрыв дверь, - оставляя его одного, разбитого, с банкой в руках, в маленькой палате, где серый утренний свет из окна падал на пол, не освещая по-настоящему ничего.

***

Коридор тянулся длинной белой лентой, пропахшей антисептиком и чем-то ещё, более тяжёлым - тем особым запахом, который появляется в местах, где слишком много боли скопилось за слишком короткое время. Айзава шёл медленно, тяжело опираясь на стену свободной рукой, - рёбра отзывались болью на каждый шаг, а сломанная спина напоминала о себе тупой, ноющей тяжестью где-то между лопаток. Мимо провозили каталки, сновали медсёстры с озабоченными лицами, где-то за одной из дверей тихо плакала женщина - и он старался не думать, кто это может быть и по кому. Он направлялся к Ииде. Не столько как учитель, обязанный проверить состояние ученика, сколько как человек, которому нужно было своими глазами увидеть, что хоть кто-то из его класса ещё держится на ногах, ещё может сидеть, говорить, дышать без трубок и капельниц. После разговора с Всемогущим, после всего услышанного про международную команду, про войну, которая маячила на горизонте, ему отчаянно нужно было увидеть что-то живое. Что-то, за что ещё стоило бороться. Он остановился у нужной двери, на секунду прикрыл единственный здоровый глаз, собираясь с силами, - а потом толкнул её и вошёл. Палата Ииды была тесной для стольких людей сразу, но никто не жаловался. Хагакурэ сидела на подоконнике, обхватив колени руками. Оджиро устроился на соседней койке, поджав под себя то, что осталось от хвоста, - непривычно, неловко, будто тело ещё не запомнило новую форму себя. Минета примостился на стуле у двери, необычно тихий. Денки полулежал в кресле, одна рука на перевязи, и клевал носом, то и дело вздрагивая и просыпаясь. Токоями стоял у окна, тёмным силуэтом на фоне серого неба, - молчаливый, как всегда, но с той особой, напряжённой неподвижностью, которая выдавала, что он тоже прислушивается к каждому слову. Тодороки только вошёл, придерживая перевязанную руку, и остановился у изножья кровати Ииды, не садясь. Сам Иида полулежал на подушках, всё ещё в свежей повязке на месте глаза, - и именно в этот момент дверь открылась, и на пороге возник Айзава. Он выглядел немного лучше, чем накануне, но в его единственном здоровом глазу впервые за сутки мелькнуло что-то похожее на облегчение при виде собравшихся в палате. — Вот вы где, - сказал он, обводя взглядом комнату. - Хорошо. Всемогущий скоро подойдёт, хотел всех проведать. - Он на секунду замолчал, пересчитывая присутствующих взглядом, и напряжение в его лице чуть смягчилось. - Рад видеть, что хоть кто-то из вас на своих двоих. Он прошёл чуть дальше в комнату и остановился, облокотившись на спинку свободного стула. — Урарака очнулась? - спросил он буднично, будто спрашивал о погоде. - Хотел зайти к ней следующей. В палате повисла тишина - резкая, неестественная, из тех, что можно почувствовать кожей. Хагакурэ замерла на подоконнике. Денки моментально проснулся, будто его окатили водой, и уставился в пол. Минета внезапно нашёл что-то невероятно интересное в узоре больничного одеяла. Даже Токоями отвернулся от окна. Айзава медленно обвёл взглядом комнату, и лицо его начало меняться - от вопросительного к встревоженному. — Что, - медленно произнёс он. - Что не так? Иида глубоко вздохнул, будто собирался нырнуть под воду. — Она ушла, - сказал он тихо. - За Мидорией. Одна. Секунду Айзава просто смотрел на него, будто не расслышал. — Что? - переспросил он, и голос его стал тише, опаснее. - Какого хрена, Иида? Одна? Когда? — Несколько часов назад, - ответил Иида, не отводя взгляда. - Мы пытались её отговорить. Хагакурэ пыталась, я пытался - оба, каждый по-своему. Она не послушала. Сказала, что пойдёт одна, если придётся. — Почему мне никто не сказал?! - взорвался Айзава, и в его голосе прорвалось то, что он обычно держал под замком, - неприкрытый, отчаянный страх. - Она там одна погибнет, вы понимаете это?! Против него, одна, без прикрытия?! Куда она вообще пошла? У неё хотя бы есть план, или она просто рванула наугад, как самоубийца?! — У неё есть координаты, - тихо сказал Тодороки, впервые подав голос. Он стоял неподвижно, глядя куда-то мимо Айзавы. - Урарака, когда дралась с ним, успела прикрепить к его рюкзаку маячок Момо - незаметно, во время боя. Потом Очако нашла приёмник в её вещах сегодня утром. Сигнал стабильный. Она знает, куда лететь. Айзава замер, обрабатывая услышанное, и в его лице боролись сразу несколько вещей - ярость, страх, что-то похожее на изумление. — Она знает, куда лететь, - повторил он глухо. - Это должно меня успокоить? — Нет, - тихо сказала Хагакурэ с подоконника. - Но это единственное, что у нас сейчас есть, Айзава-сенсей. Единственный шанс, что кто-то вообще доберётся до него - и, может быть, сможет с ним поговорить, а не просто напасть. — Она единственная, кого он не тронул в бою, - добавил Иида, тихо, но твёрдо. - Из всего класса. Мы все думали об этом - и, наверное, поэтому в итоге не смогли её остановить, как бы ни старались. Если у кого-то и есть шанс, то это у неё. Айзава долго молчал, глядя в пол, и его плечи, обычно ссутуленные от усталости, теперь были опущены ещё ниже - будто на них легло что-то новое, невыносимо тяжёлое. — Я тоже надеюсь на это, - произнёс он наконец, тихо, почти неслышно. - Богом клянусь, я тоже на это надеюсь. Потому что если я ошибаюсь и он всё-таки её тронет… Он не договорил. В палате никто не решился закончить эту фразу за него. Пока он молчал, пока в тесной палате измученные ребята и их сломленный учитель молча цеплялись за единственную оставшуюся у них надежду, - сама эта надежда была уже далеко от них, на самом краю города. Далеко на юге, там, наверху, на пустой крыше какого-то здания, Очако Урарака стояла, глядя в низкие, тяжёлые облака. Был последний день апреля - но весна, казалось, забыла об этом крае страны напрочь. Снег больше не шёл, но лежал вокруг плотным, нетронутым покровом - на крышах, на карнизах, на голых ветках деревьев внизу, - будто зима отказывалась сдавать позиции. Воздух был сырым, туманным, промозглым до костей; дыхание превращалось в белые облачка. Ветер гулял по крыше порывами, трепал полы её формы, забирался под воротник. Небо было плотным, однородно-серым, без единого просвета, - будто кто-то накрыл весь мир мокрым одеялом и придавил сверху. Она понимала: попроси она хоть одного про-героя, хоть один вертолёт, хоть один самолёт - и её остановят. Скажут сидеть с классом, скажут, что одной лететь навстречу самой страшной угрозе на планете - самоубийство, глупость, истерика влюблённой девочки. Свяжут, если понадобится, лишь бы удержать. Значит, просить было нельзя. Значит, оставался только один способ - тот, что всегда был при ней, вписанный в саму её кровь. Она подняла обе руки перед собой, соединила подушечки пальцев вместе - большой к большому, указательный к указательному, - и на мгновение замерла, вслушиваясь в тишину внутри себя. Мир качнулся. Земля, которая секунду назад была под ногами твёрдой, надёжной опорой, вдруг стала необязательной - просто одной из возможностей, а не единственным вариантом. Очако почувствовала, как её тело теряет вес, - привычное, знакомое ощущение, отработанное за три года тренировок почти до автоматизма. Обычно за этим следовала лёгкая, уверенная коррекция курса коротким выдохом, и тело слушалось безукоризненно - в спаррингах, в тренировочных боях, в десятках ситуаций, где невесомость была её главным козырем. Но сейчас, поднимаясь всё выше над крышей, она впервые за всю жизнь пыталась сделать то, чего не пробовала никогда, - не просто зависнуть в воздухе на несколько секунд, а по-настоящему лететь, долго, далеко, без единой точки опоры на много часов вперёд. Ветер, который на крыше казался просто холодным и неприятным, здесь, в воздухе, превратился в противника нового, незнакомого масштаба - он толкал её, крутил, норовил унести куда-то вбок, прочь от курса, и с каждым порывом ей приходилось заново, ещё и ещё, вымерять баланс между собственным весом и его полным отсутствием, - то, чему её никто и никогда не учил, потому что этого просто ещё не пробовал никто из класса. «Дыши, - сказала она себе, стиснув зубы от очередного резкого порыва. - Ты умеешь управлять телом в невесомости. Это ты знаешь. Просто теперь тебе нужно продержаться так не пять секунд, а несколько часов подряд». Она вспомнила уроки Мидории - да-да, именно его, ещё в самом начале, когда он терпеливо разбирал с ней, как работает импульс в невесомости, как экономнее расходовать дыхание, чтобы не сбить ритм. Тогда это было игрой, тренировкой, весёлым упражнением на заднем дворе академии, рассчитанным на секунды, не на часы. Сейчас ей предстояло растянуть те же самые движения на весь оставшийся путь - и именно это, а не сама техника, было по-настоящему новым и пугающим. Она выровняла дыхание и, поймав момент затишья между порывами ветра, выдохнула размеренно, экономно - ровно столько, сколько нужно для мягкой коррекции курса, а не судорожный, панический толчок. Тело качнулось - послушно, плавно, именно так, как ей и было нужно. Получилось. Очако почувствовала, как в груди разливается что-то тёплое, почти забытое, - радость, чистая, детская, неуместная в этот страшный, холодный день. Она попробовала снова - маленький выдох, короткая коррекция курса - и тело слушалось безукоризненно, находя тот самый устойчивый, экономный ритм, который ей предстояло удерживать теперь много часов подряд. — Получилось, - выдохнула она вслух, и голос её, унесённый ветром, потонул где-то в облаках. - Получилось! Она рассмеялась - коротко, почти истерично, на грани слёз и восторга одновременно, - паря там, высоко над крышей, свободная от собственного веса, свободная от земли, свободная, кажется, впервые за очень долгое время от того тяжёлого, придавливающего груза страха, который носила в себе с самого утра. Она продолжала подниматься, теперь уже уверенно, размеренными импульсами выдоха меняя высоту и направление, - и с каждым метром облака вокруг становились гуще, плотнее, серее, пока не поглотили её целиком. На несколько долгих секунд мир исчез. Не осталось ничего - ни земли, ни неба, ни горизонта, только влажная, холодная, слепящая белизна вокруг, забивающаяся в лёгкие с каждым вдохом, оседающая ледяной испариной на ресницах и волосах. Очако плыла сквозь эту белизну вслепую, ориентируясь лишь по внутреннему чувству, - и на мгновение к ней снова подступил тот же липкий, тянущий страх, что и в первые секунды взлёта: а вдруг она заблудилась, а вдруг летит не туда, а вдруг там, впереди, нет ничего, кроме ещё большей пустоты… А потом облака вдруг расступились. Она вырвалась наверх - и у неё перехватило дыхание, на этот раз не от страха. Над ней раскинулось небо такой чистоты и синевы, какой она не видела уже, казалось, целую вечность. Солнце - настоящее, яркое, почти забытое за неделями снега и пепла - заливало всё вокруг рассыпчатым, слепящим золотом, отражаясь в мельчайших кристалликах льда, что ещё оставались на её ресницах. А внизу, насколько хватало глаз, простиралось море облаков - белое, пышное, бескрайнее, похожее на застывший океан взбитых сливок, на котором лежали длинные, мягкие тени от утреннего света. Ни одного шва, ни одной трещины - только бесконечная, сияющая гладь, тянущаяся до самого горизонта, где она сливалась с бледной синевой неба в одну размытую, невозможно красивую линию. Здесь, наверху, не было ни снега, ни серости - только резкий, разреженный холод, который кусал сильнее, чем внизу, и ветер, ещё более злой и пронизывающий на такой высоте, трепал её волосы и одежду безостановочно. Но была и тишина - густая, звенящая, абсолютная, если не считать этого ветра, - и Очако, паря в ней, вдруг почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы, которые на этот раз были не от страха и не от боли, а от чего-то куда более простого и оттого непереносимого: от красоты, которая существовала здесь, наверху, совершенно отдельно от всего ужаса, творившегося на земле внизу. Она позволила себе несколько секунд просто повисеть в воздухе, ничего не делая, - только дышать, только смотреть. Солнце слепило ярко, резко, без единой дымки атмосферы между ней и им, - но не грело совершенно, и мороз здесь, наверху, кусал куда злее, чем на крыше, с которой она взлетела. А потом, вытерев глаза тыльной стороной ладони, она достала из кармана формы маленький приёмник - тот самый, с крохотным экраном, - и всмотрелась в мигающую точку на карте. Сигнал был чётким, устойчивым, зовущим её дальше на юго-запад - туда, где за горизонтом, за морем облаков, за много часов полёта, ждал город Сидзуока. И где-то там, в этом городе, ждал он. Очако сделала глубокий вдох полной грудью - холодного, чистого, солнечного воздуха, - развернулась в сторону нужного направления, и, оттолкнувшись коротким, уверенным выдохом, полетела вперёд - маленькая фигурка, парящая высоко над облаками, между двумя мирами: тем, что остался внизу, разбитым и замёрзшим, и тем, что ждал её впереди, неизвестным и, возможно, смертельным. Но она летела. И, кажется, впервые за очень долгое время - летела не только к нему, но и к себе самой, к той части себя, которая давно забыла, каково это - выбирать своё собственное небо.

***

Токио. Временная резиденция интернациональной группы. Раннее утро.

Он проснулся раньше будильника - как просыпался почти всегда, задолго до рассвета, задолго до того, как остальным нужно было вставать. Привычка, въевшаяся за годы: спать мало, вставать первым, никогда не позволять себе роскошь понежиться лишние десять минут в постели. Айзен поднялся, натянул футболку и прошёл в общую ванную комнату, которую делил с остальными четырьмя, - узкую, безликую, с одним длинным зеркалом над раковиной, тянущимся во всю стену. Он включил воду, подождал, пока она станет тёплой, и наклонился над раковиной, зачерпывая её ладонями, умывая лицо. Выпрямившись, он на секунду задержался перед зеркалом - высокий, широкоплечий, с той прямой, почти неестественно ровной осанкой, что вырабатывается только годами дисциплины. Коротко стриженные тёмные волосы, тронутые сединой на висках; тяжёлая, квадратная челюсть, гладко выбритая - он никогда не отпускал бороду, считая её лишней деталью, за которой слишком удобно прятать лицо, а прятаться он себе не позволял; серые, почти стальные глаза, глубоко посаженные под прямыми бровями; резкие, будто высеченные морщины у рта - следы не возраста, а выражения лица, которое слишком долго держали неподвижным. Лицо, которое когда-то, судя по всему, было по-настоящему, дьявольски красивым, а теперь казалось просто хорошо сделанной маской. Он поднял взгляд - и, как и почти каждое утро уже несколько лет подряд, из отражения на него посмотрел не совсем он. Формально - те же скулы, те же глаза, тот же возраст. Но в этом взгляде было другое: расслабленное, самодовольное, с ленивой, снисходительной ухмылкой, которую сам Айзен не позволял себе носить на лице уже почти два десятилетия. — Доброе утро, - произнёс отражённый голос, чуть растягивая слова. Айзен даже не поморщился. Он давно перестал вздрагивать от этого - слишком много раз слышал одно и то же, слишком давно это стало не потрясением, а просто ещё одной унылой обязанностью дня, вроде бритья или завязывания шнурков. — Опять ты, - произнёс он ровно, вытирая лицо полотенцем. - Думал, за столько лет мне надоест тебя видеть каждое утро. Ошибся. — А мне вот не надоедает, - отражение ухмыльнулось шире. - Знаешь, за эти несколько лет я успел привыкнуть, что ты каждый раз делаешь вид, будто это в новинку. Такая маленькая ежедневная драма. Мило, если честно. — Хочешь, чтобы я привык к тебе окончательно? - холодно спросил Айзен. - Не дождёшься. — Грубо, - фыркнул Феликс, всё с той же тошнотворно-самодовольной улыбкой человека, который когда-то одним взглядом мог очаровать целый зал и наслаждался этим. - Хотя чего я ожидал за столько лет. Ты всегда был груб со мной. Забавно, учитывая, что мы с тобой - одно и то же лицо. — Мы больше не одно и то же лицо, - процедил Айзен. - Ты - то, кем я был. Прошедшее время, Феликс. Мёртвое время. — Ты же понимаешь, как это звучит со стороны? - Феликс склонил голову набок. - Взрослый мужик каждое утро разговаривает сам с собой в зеркале и называет свою же физиономию именем в прошедшем времени. Причём не первый год уже. Знаешь, а ведь так было не всегда. Было время, когда ты просто смотрелся в зеркало и видел там себя, без всей этой драмы про "прошлое" и "настоящее". Пока ты сам не решил, что должен от меня избавиться. — Я не избавился, - тихо сказал Айзен. - Судя по тому, что ты до сих пор здесь и открываешь рот каждое чёртово утро уже которой год подряд. — Ну да, - Феликс пожал плечами. - Меня ведь нельзя просто выкинуть, правда? Я не грязная рубашка, которую можно сжечь и забыть. Я - ты, каким ты был до того, как одна женщина сказала тебе пару неприятных слов и решила, что ты недостаточно хорош для неё. И знаешь, что забавно? Я в чём-то по-прежнему прав. Ты стал холодным, скучным, одиноким куском дерьма, который боится почувствовать хоть что-то, лишь бы больше никогда не унижаться так, как унизился тогда. Хотя бы я, - Феликс расплылся в широкой улыбке, - хотя бы я умел получать удовольствие от жизни. Хотя бы я нравился людям. — Людям нравилась пустая оболочка, которая ничего не стоила, - выплюнул Айзен, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, застарелое, знакомое до тошноты - привычная, отработанная годами злость. - Ты трахал всё, что двигалось, тратил деньги на понты, врал в глаза каждому, кто хоть немного к тебе привязывался, и называл это жизнью. Ты был жалок тогда, и ты жалок сейчас, застрявший в этом чёртовом стекле, потому что больше нигде тебе не место. — А ты, - Феликс подался вперёд, и в его голосе прорезалось что-то острое, злое, - думаешь, что стал лучше? Посмотри на себя, блять. Сорок три года, ни семьи, ни друзей, только работа и чужие смерти на совести. Хотя бы я умел любить кого-то, пусть неправильно, пусть через постель и деньги, - но умел. А ты даже этого себе не позволяешь, потому что панически боишься снова стать мной. Так кто из нас двоих на самом деле жалок? Айзен не ответил. Вместо этого он с размаху ударил кулаком по зеркалу. Стекло пошло трещинами - не разбилось насквозь, но покрылось сетью мелких, острых линий, разрезавших отражение на десятки кривых, разрозненных кусков. Костяшки заныли, на одной из них выступила кровь, тонкой полоской стекая к запястью. — Заткнись уже наконец, - глухо бросил он в сторону расколотого стекла, тяжело дыша, и в этих словах было больше усталости, чем злости, - усталости человека, который произносит одно и то же уже который год подряд и знает, что и завтра придётся повторить это снова. Дверь позади него открылась без стука. — Эй, - раздался тихий, встревоженный голос Сильвена. - С тобой всё в порядке, Феликс? Что-то в лице Айзена дёрнулось - резко, мгновенно, будто по нему пропустили ток. — Никогда, - выдавил он, разворачиваясь к Сильвену всем корпусом, и голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости, - слышишь меня, блять, никогда больше не называй меня этим ёбаным именем. Понял? Айзен. А не эта мразь. Сильвен растерянно отступил на шаг, подняв руки в примирительном жесте, но Айзен уже не смотрел на него - он оттолкнул его плечом и вышел в коридор, не оборачиваясь, оставляя за спиной разбитое зеркало, кровь на костяшках и звенящую, неловкую тишину.

Токио. Испытательная арена. 11:00.

Здание раньше было чем-то вроде национального стадиона - огромная чаша трибун, уходящая ввысь ярусами, с полем, которое за одну ночь успели перекроить рабочие бригады: срезали траву, залили новый бетон, разметили зоны, установили среди руин-декораций стальные конструкции, стеклянные переходы, обломки бетонных плит, имитирующие городскую катастрофу. С потолка, спрятанного где-то в темноте под самым куполом, свисали технические леса и камеры на кранах - десятки объективов, готовых зафиксировать каждое движение. Комната для брифинга находилась под трибунами - просторная, с длинным столом, рядом стульев и огромным окном во всю стену, выходящим прямо на арену. Аудитор и Айзен уже сидели там, когда стрелка часов на стене показала ровно одиннадцать. Не без минуты. Не с опозданием. Ровно. Эдвард Хейл расположился у самого края стола, аккуратно разложив перед собой блокнот и карандаш, - параллельно столу, идеально ровно, будто выверял угол линейкой. Тёмные очки сидели на переносице так же привычно, как и всегда. Айзен занял место напротив, у окна, скрестив руки на груди и глядя на арену внизу с тем же холодным, оценивающим прищуром, с каким смотрел на всё вокруг. Несколько минут они молчали - не из враждебности, а просто потому, что ни один не считал нужным заполнять тишину пустыми словами. Дверь распахнулась в пять минут двенадцатого. — Так и знала, что вы двое приползёте раньше всех, - весело объявила Нэсти, входя первой, следом за ней - Сильвен и Хасан. - Серьёзно, вы что, спите здесь? — Пунктуальность - не преступление, - сухо заметил Хейл, не поднимая головы от блокнота. — Пунктуальность - это скучно, - парировала Нэсти, падая на ближайший стул и закидывая ноги на соседний. - Кстати, Эдди, у меня вопрос. Аудитор чуть напрягся, но промолчал, лишь коротко скрипнув карандашом по бумаге. — Эдди, - повторила она с явным удовольствием, будто пробуя имя на вкус. - Эй, Эдди. Ты меня слышишь вообще, Эдди? — Слышу, - процедил он сквозь зубы, всё ещё не поднимая головы. - И буду благодарен, если ты перестанешь называть меня этим до отвращения нелепым… — Эдди, - в третий раз перебила она, широко улыбаясь, - а правда, что твоя причуда работает даже через бинокль? Или тебе обязательно нужны прямо вот эти твои глазки-бусинки в двух метрах от жертвы? — Через оптику работает хуже, - отрезал он, - и хватит, чёрт возьми, звать меня… — Эдди, - вдруг вклинился Анубис, приподняв брови с искренним, не издевательским любопытством, - а если серьёзно, у тебя мигрени бывают от долгого использования? Просто интересно, как это ощущается. Аудитор наконец поднял голову - медленно, будто через силу, - и на мгновение показалось, что сейчас он взорвётся окончательно. Но вместо этого он просто откинулся на спинку стула и устало выдохнул. — Знаете что, - сказал он ровно. - Мне поебать. Зовите как хотите. Хоть горшком, только в печку не суйте. Нэсти издала восторженный, почти детский вопль и хлопнула ладонью по столу. — Наконец-то! - воскликнула она. - Уморили парня. Ура, товарищи, у нас теперь официально есть Эдди! — Один раз, - буркнул он. - Согласился один раз. Не надо превращать это в праздник. — Поздно, - радостно отозвалась она. - Уже превратила. Айзен, до этого молча наблюдавший за перепалкой с выражением человека, наблюдающего за цирком блох, наконец не выдержал. — Вы вообще, блять, соображаете, зачем мы здесь? - произнёс он холодно, не повышая голоса, отчего слова прозвучали ещё тяжелее. - Совсем скоро нам предстоит операция, от исхода которой, возможно, зависит судьба нескольких стран разом, а вы устраиваете здесь ясли, обсуждая клички, как будто мы на школьной перемене. Мне искренне интересно, вы вообще собираетесь работать, или просто прилетели за казённый счёт потрепаться и посмотреть на достопримечательности? В комнате повисла короткая, неуютная тишина. Нэсти медленно опустила ноги со стула. Хасан бросил на Айзена долгий, спокойный взгляд, не проронив ни слова. Первым тишину нарушил Сильвен - и голос его, обычно тихий и почти извиняющийся, вдруг прозвучал неожиданно твёрдо. — Прежде чем читать нам лекции о том, кто здесь бездельничает, а кто работает, - произнёс он, не сводя глаз с Айзена, - может, стоило бы для начала разобраться с тем, что происходит у тебя с самого утра перед зеркалом? Мне почему-то кажется, что кое-кому из присутствующих сегодня как раз есть что на этот счёт вспомнить. Айзен дёрнул щекой - едва заметно, на долю секунды, - но этого хватило, чтобы Сильвен понял: попал точно в цель. — Не лезь не в своё собачье дело, - процедил Айзен, и в голосе его впервые за утро прозвучало не превосходство, а что-то более уязвимое, поспешно спрятанное обратно за ледяной фасад. Эдди, до этого молча наблюдавший за обменом репликами, чуть склонил голову набок - и, хотя тёмные линзы очков надёжно прятали направление его взгляда, что-то в самом повороте головы выдавало: он смотрит прямо на Айзена, и смотрит очень внимательно. — О, - протянул он с искренним, почти азартным любопытством, - а вот это уже интересно. Что там у нас с зеркалами, Айзен? — Ебало завали, тебя не спрашивали, - огрызнулся тот. — А ты вообще кто такой, чтобы читать нам мораль? - невозмутимо продолжила Нэсти, будто и не услышала ответа. - С каких пор ты у нас тут стал богом с моральным правом решать, кто ведёт себя правильно, а кто нет? Мы тут не в церкви, чтобы ты нас отчитывал за неподобающее поведение. — Я говорю очевидные вещи, - холодно отозвался Айзен. - Кому-то из вас, очевидно, они нужны. Нэсти на мгновение замолчала, не найдясь, что ответить, - и именно в этой паузе Эдди медленно, будто нехотя, снял очки и посмотрел на Айзена в упор. В комнате не было ярких источников света, и без тёмных линз его серо-зелёные глаза казались неожиданно бледными, почти прозрачными. Он повернул голову - теперь уже совершенно прямо, без всякой двусмысленности, - и его взгляд остановился на Айзене, задержавшись на две, три, четыре секунды дольше обычного разговорного контакта. — Забавно, - сказал он наконец, и в голосе его прозвучала не злость, а что-то более холодное, более точное - клиническое. - Ты носишь маску получше моих очков, знаешь. Ходишь тут весь такой ледяной, правильный, бетонный - буква закона, как ты сам любишь говорить. А внутри - сплошная ложь. Причём не той красивой лжи, которую хоть уважать можно за качество исполнения. Дешёвой. Дрожащей. Такой, что срывается каждый раз, стоит кому-то упомянуть не то отражение или не то имя вслух. Лицо Айзена изменилось мгновенно - не покраснело, не исказилось гримасой, а будто застыло ещё жёстче, чем обычно, каменной маской, за которой на долю секунды промелькнуло что-то совершенно неконтролируемое. — Рот свой поганый закрой, - выговорил он почти шёпотом, но в этом звуке сквозила такая глухая ярость, что любой крик показался бы детским лепетом. — А то что? - невозмутимо спросил Эдди, не отводя взгляда. - Ударишь меня, чтобы доказать, что я не прав? Отличный способ опровергнуть аргумент - кулаком в лицо вместо ответа. Айзен рванулся вперёд так резко, что стул под ним с грохотом отлетел назад, и в следующую секунду его рука уже была занесена прямо к лицу Эдди, который даже не попытался отшатнуться, продолжая смотреть на него с той же холодной, спокойной прямотой. — Эй! - рявкнул Сильвен, вклиниваясь между ними и перехватывая занесённую руку Айзена обеими ладонями. - Хватит! Совсем сдурели оба?! Хасан оказался с другой стороны на долю секунды позже, аккуратно, но твёрдо оттесняя Эдди назад, к его стулу. — Прекратите, - сказал он тихо, но с той же спокойной, тяжёлой настойчивостью, с какой обычно закладывал метки. - Серьёзно. Совсем скоро мы идём против того, кто нас всех, возможно, размажет по стене одним движением, а вы тут собираетесь друг другу морды бить в переговорной. Смешно же, чёрт возьми. Айзен медленно опустил руку, всё ещё тяжело дыша, и Сильвен, убедившись, что тот не рванётся снова, наконец отпустил захват. — Пошёл ты, - процедил Айзен в сторону Эдди, всё ещё сверля его взглядом, прежде чем окончательно отвернуться. — Взаимно, - невозмутимо отозвался тот, снова водружая очки на переносицу. - С обеих сторон, я так понимаю. Нэсти, до этого молча наблюдавшая за сценой с широко открытыми глазами, вдруг громко, демонстративно вздохнула. — Ну наконец-то хоть какое-то развлечение, - протянула она. - А то я уж думала, вы все тут исключительно скучные зануды. Приятно ошибиться. — Ты невыносима, - буркнул Эдди, поправляя очки. — Знаю, - радостно отозвалась она. - Это часть моего обаяния. Сильвен, воспользовавшись тем, что общее напряжение немного спало, тихо шагнул к Нэсти, наклонившись чуть ближе. Нэсти сразу же придвинулась к нему ближе, всё ещё глядя туда, где секунду назад стоял побагровевший от злости Айзен. — Так, - сказала она вполголоса, понижая голос до заговорщического шёпота, - а ну колись. Что случилось сегодня утром и при чём тут вообще какое-то зеркало? Ты явно неспроста это сказал, я же видела его лицо. Сильвен на секунду замялся, но всё же кивнул. — Я сегодня утром зашёл в ванную и увидел, как он… Договорить он не успел. Дверь распахнулась настежь, впустив звук множества шагов и гул нескольких голосов сразу. Первым вошёл генерал Такэда Хироши - такой же сухой и невыразительный, каким его запомнили ещё накануне, - следом за ним двое военных с планшетами, а за ними - целая процессия людей, разительно не подходящих к военной обстановке зала: мужчины и женщины в дорогих, безупречно скроенных костюмах, с часами, стоившими, вероятно, больше, чем годовой бюджет иного небольшого города, - элита, приехавшая, судя по всему, специально ради зрелища. Замыкала процессию Савада Рейко - в своём неизменном строгом костюме, с той же гладкой, отработанной улыбкой на лице. — Доброе утро, - произнёс Такэда, останавливаясь у центра стола. - Надеюсь, вы готовы к сегодняшней программе. Айзен, всё ещё не до конца остывший после стычки с Аудитором, скользнул взглядом по вошедшим - и, заметив Саваду, его лицо снова помрачнело. — Какого хрена эта дура здесь делает? - произнёс он резко, не потрудившись даже понизить голос. Такэда медленно повернул голову в его сторону, и в его обычно бесстрастном взгляде на мгновение мелькнуло что-то похожее на предупреждение. — Госпожа Савада, при всех её просчётах, - произнёс он жёстко, чеканя каждое слово, - сделала для координации этой операции больше, чем кто-либо другой в этой комнате, и продолжает делать это по сей день. Возможно, вам стоит для начала разобраться в фактах, прежде чем бросаться подобными оценками вслух, при всех, в присутствии командования. Айзен стиснул челюсти, но, к удивлению остальных, промолчал - и после короткой паузы всё же выдавил, глядя прямо на генерала: — Прошу прощения. Это было неуместно. Такэда коротко кивнул, принимая извинение, и отступил на полшага, будто передавая слово. Савада вышла вперёд, обводя присутствующих тем же ровным, профессиональным взглядом, каким смотрела на них накануне. — Раз уж моё вчерашнее появление прошло, скажем так, не самым удачным образом, - произнесла она с лёгкой, тщательно отмеренной улыбкой, - позвольте мне попробовать ещё раз. Доброе утро. Рада видеть всех вас в добром здравии и, судя по всему, - она мельком глянула на перевёрнутый стул Айзена, - в прекрасной боевой форме уже с утра. Никто не улыбнулся. — Не буду тратить ваше время на долгие речи, - продолжила она, ничуть не смутившись. - Скажу прямо: до предполагаемого столкновения с целью осталось ровно три дня. Прибытие шестого номера из Соединённых Штатов, к сожалению, задерживается на неопределённый срок. А значит, у нас с вами не так много времени, чтобы научиться друг другу доверять и работать слаженно, а не просто отбывать формальность бок о бок. Она сделала небольшую паузу, обводя взглядом каждого по очереди. — Именно поэтому сегодня мы привезли вас не просто на экскурсию по этому прекрасному, - она кивнула в сторону огромного окна, за которым виднелась арена, - недавно отремонтированному стадиону. Мы устроим небольшую тренировку. Спарринг между командами. — Между какими ещё командами? - тихо спросил Анубис. — Поскольку в вашем составе есть человек, чья ценность заключается прежде всего в стратегическом мышлении, а не в физической силе, - пояснила Савада, коротко кивнув в сторону Эдди, - мы решили, что честнее будет разделить оставшихся четверых на две команды по двое. Нас с командованием сегодня интересует именно физическая сторона вопроса - слаженность, сила, скорость реакции в паре. Она вынула из папки лист бумаги и, не дожидаясь вопросов, зачитала: — Первая команда: Айзен и Перевозчик. Вторая: Нэсти и Анубис. Нэсти удивлённо приподняла брови, покосившись на Хасана, который в ответ лишь пожал плечами с лёгкой, спокойной улыбкой. — Драться можете в полную силу, - продолжила Савада. - Никто вас здесь не сдерживает и не собирается вмешиваться раньше времени - у нас достаточно медицинского персонала наготове, а стадион выдержит куда больше, чем вы способны ему причинить. Мы будем наблюдать сверху. - Она сделала паузу, и её взгляд скользнул в сторону Аудитора. - И, разумеется, наш аналитик не будет просто сидеть сложа руки. Прежде чем вы выйдете на арену, попрошу вас, - она посмотрела прямо на него, - предоставить командованию полную оценку: кто, по-вашему, победит, у кого выше шансы, какие сильные и слабые стороны есть у каждого из четверых. Считайте это частью экзамена - не только для них, но и для вас. Аудитор коротко кивнул, ничуть не удивившись такой просьбе. — Разумеется, - произнёс он ровно. — Прекрасно, - Савада сложила руки перед собой, снова растягивая губы в той самой отрепетированной улыбке. - Тогда не будем терять времени. Прошу всех на арену. Когда общая группа начала расходиться к выходам на поле, Сильвен и Айзен направились в сторону дальнего коридора вместе - молча, не глядя друг на друга, и тишина между ними тянулась так долго, что, казалось, вот-вот превратится в физически ощутимую тяжесть. — Ты в порядке? - спросил наконец Сильвен, не выдержав. - После того, что произошло в переговорной. — В полном, - коротко бросил Айзен, не сбавляя шаг. — Я это видел, - тихо продолжил Сильвен. - Своими глазами, сегодня утром. Не собираюсь давить и лезть с расспросами. Просто хочу, чтобы ты знал - если понадобится поговорить об этом, или вообще о чём угодно, я всегда рядом и готов поддержать. А насчет плана... — Мне не нужна твоя поддержка, - перебил его Айзен резко, впервые за весь разговор бросив на него быстрый, ледяной взгляд. - Особенно твоя. Мне противно находиться с тобой в одной команде, если хочешь знать правду. Не потому, что ты плох - я даже не успел составить о тебе мнение, - а просто потому, что я привык работать один, а не подстраивать тактику под чужие слабости. План придумаем по ходу боя, когда я увижу, на что способны эти двое. А до тех пор - не мешай мне. Просто держись рядом и делай то, что я скажу, когда скажу. Сильвен остановился на середине шага, глядя ему вслед долгим, тяжёлым взглядом, в котором внезапно не осталось ни капли прежней мягкости. «Он меня недооценивает, - подумал он спокойно, почти без злобы, наблюдая, как Айзен уходит вперёд, даже не обернувшись проверить, идёт ли он следом. - Совершенно, катастрофически недооценивает». Впрочем, подумал он тут же, ничего нового в этом не было. Родители всю жизнь смотрели мимо него точно так же - мимо его работы, мимо его наград, мимо всего, чего он добился сам, без единой чужой уступки, - в сторону младшего брата, которому почти ничего не приходилось делать, чтобы заслужить их внимание. Сильвен давно привык быть тем, кого недооценивают. Возможно, даже слишком привык - настолько, что перестал напоминать об этом кому бы то ни было. До поры до времени. Он ничего не сказал вслух. Просто молча зашагал следом, пряча за невозмутимым лицом холодную, тщательно скрываемую усмешку. В другом коридоре, ведущем к противоположному входу на арену, Нэсти шла рядом с Анубисом, оживлённо жестикулируя. — Смотри, - говорила она, - если он реально такой шустрый, каким показал себя на демонстрации, нам нужно сразу разделить его внимание. Ты его метишь издалека, пока я беру на себя Сильвена. — Логично, - кивнул Хасан, задумчиво потирая подбородок, - но подумай вот о чём: Айзен привык действовать через отражения. Если мы сразу же выбьем все удобные для него поверхности из зоны боя или загоним его туда, где отражений минимум, у него резко упадёт мобильность. С Сильвеном сложнее - он весь бой в обороне, ждёт момента для касания. Значит, наша задача - не дать ему этот момент. Держать дистанцию, не подпускать вплотную, особенно тебя. — Особенно меня? - фыркнула Нэсти. - Спасибо за доверие. — Именно поэтому я и прошу, - серьёзно сказал он, останавливаясь на секунду и глядя ей прямо в глаза. - Прикрывай меня в ближнем бою, если он до меня доберётся. Я против прямого контакта - не боец совсем. Если он коснётся меня голой рукой хоть раз, боюсь, разговор о моём участии в этом бою можно будет заканчивать. — Замётано, - кивнула Нэсти уже без тени шутки в голосе. - Обещаю, не подпущу его к тебе. Она на секунду задумалась, разглядывая его сосредоточенное, спокойное лицо, а потом вдруг фыркнула. — Слушай, - сказала она, - а может, я буду звать тебя как-нибудь покороче? "Анубис" - это, конечно, красиво и всё такое, но выговаривать долго, особенно если придётся орать это посреди боя. Как насчёт… Хас? Хасан на мгновение опешил, а потом искренне, тепло рассмеялся - впервые за всё утро с такой открытой лёгкостью. — Хас, - повторил он, будто пробуя имя на вкус, точно так же, как несколько минут назад делала сама Нэсти с именем Аудитора. - Мне нравится. Годится. — Вот и отлично, - довольно кивнула она. - Значит, договорились, Хас. Теперь пошли покажем этим двоим, кто здесь на самом деле сильнейшая команда. Они синхронно, не сговариваясь, ускорили шаг - и коридор впереди уже расступался, открывая вид на ослепительно освещённую арену, где их уже поджидали противники.

Бой.

Галерея нависала над ареной на высоте нескольких этажей - длинная стеклянная полоса, отделявшая наблюдателей от поля толстым, пуленепробиваемым стеклом. Внутри было тихо, прохладно, пахло свежим кофе из термосов, расставленных на приставном столике для гостей. Элита - трое мужчин и одна женщина в костюмах, которые стоили больше, чем годовой бюджет иной больницы, - расположились полукругом у стекла, кто-то уже поднёс к глазам бинокль, кто-то предпочитал просто щуриться вниз, на далёкие фигуры на поле. Такэда стоял чуть в стороне, сцепив руки за спиной. Савада - рядом с ним, у самого края стекла, с планшетом в руках. Аудитор занял место у противоположного конца галереи, чуть особняком от остальных, - и с той самой минуты, как он вошёл, не отрывал взгляда от арены внизу, время от времени чуть наклоняя голову, будто прислушивался к чему-то, чего не слышал никто вокруг. — Простите за любопытство, - произнесла вдруг женщина из числа гостей, полноватая, с массивными кольцами на пальцах, - но я никак не могу понять: почему вы всё время отворачиваетесь, стоит кому-то из нас заговорить с вами? Это невежливо выглядит, знаете ли. Аудитор медленно перевёл на неё взгляд - на мгновение, не дольше, - а затем снова отвернулся к стеклу. — Особенность причуды, - произнёс он ровно, не потрудившись развернуться полностью. - Моя причуда активируется зрительным контактом продолжительностью от двух-трёх секунд. Она не спрашивает моего разрешения работать - если я смотрю на человека дольше нужного, я узнаю о нём больше, чем мне хотелось бы, а чаще всего - куда больше, чем хотелось бы ему самому. Скрытый страх. Ложь. Слабые места, физические и не только. Постоянно держать это включённым - утомительно, если не сказать невыносимо. Поэтому да, я отворачиваюсь. Не из невежливости. Из соображений гигиены. — Гигиены? - удивлённо переспросил один из мужчин. — Психической, - коротко пояснил Аудитор. - Некоторые вещи лучше не знать о случайных знакомых за утренним кофе. Женщина неловко поправила одно из своих колец и предпочла больше не развивать тему. Савада, до этого молча наблюдавшая за разговором, шагнула чуть ближе. — Раз уж мы заговорили об этом, - произнесла она, - самое время воспользоваться вашим талантом по назначению. Матч начнётся через несколько минут. Командование хотело бы получить вашу полную оценку заранее - кто победит, у кого выше шансы, какие сильные и слабые стороны есть у каждого из четверых. Форма свободная, но, пожалуйста, будьте предельно откровенны. От этого может зависеть, как мы в итоге распределим их на настоящей операции. Аудитор коротко кивнул, поднял со столика оставленный кем-то бинокль и поднёс его к глазам, наводя резкость на четыре фигуры, уже занимавшие позиции на противоположных краях искусственных руин внизу. Несколько долгих секунд он молчал, просто наблюдая, - и все, включая Такэду, невольно подались чуть ближе, ожидая. — Хорошо, - произнёс он наконец, опуская бинокль и складывая руки за спиной, будто готовясь читать лекцию. - Начну по порядку. Айзен. Он сделал короткую паузу, явно подбирая слова с той же аккуратностью, с какой обычно делал пометки в блокноте. — Технически - лучший боец из всех четверых, вне всяких сомнений. Столько лет практики, столько нейтрализованных целей категории чрезвычайной опасности - это не просто цифры в досье, это отточенный, почти хирургический инстинкт. Он читает бой на несколько шагов вперёд, использует отражения не только для перемещения, но и для банальной разведки - буквально видит поле боя одновременно с нескольких углов через каждую подходящую поверхность. Но у него есть по-настоящему страшная слабость, и она вовсе не техническая. - Эдди сделал короткую паузу. - Он совершенно не умеет работать в команде. Столько лет одиночной работы сделали из него превосходного бойца и никудышного напарника: он и сейчас, стоя рядом с человеком, от которого зависит половина его собственной безопасности, ведёт себя так, будто того попросту не существует. И есть слабость похуже. Та маска хладнокровного мудака, которую он носит настолько долго и настолько убедительно, что, кажется, сам в неё уже поверил, - это самая большая ложь из всех, что я видел за последние сутки. И самая опасная. Потому что человек, который врёт самому себе о собственной неуязвимости, однажды оказывается совершенно не готов к тому дню, когда эта маска треснет в неподходящий момент. — Хотите сказать, ему не стоит доверять Сильвену? - уточнил один из адъютантов Такэды. — Хочу сказать обратное, - сухо поправил Эдди. - Ему стоит доверять Сильвену куда больше, чем он это делает. Собственно, переходя к нему. Он снова поднял бинокль, наводя его на высокую фигуру в сером пальто, замершую у края одной из бетонных плит. — Сильвен - полная противоположность Айзена по манере, но не по опасности, - продолжил он. - Пассивный на первый взгляд стиль, почти оборонительный: трость, парирование, экономия сил, никакой спешки. Легко ошибиться и принять эту манеру за слабость или нерешительность. Это не так. Это терпение. Он ждёт единственного момента - того самого прямого касания голой рукой, - и как только этот момент случится, бой для его противника закончится в ту же секунду, вне зависимости от того, как хорошо тот держался до этого. Есть, впрочем, тонкость: если ему придётся коснуться сразу двоих подряд, почти без паузы между касаниями, - расход настолько велик, что после второго касания он несколько секунд, а то и дольше, будет практически небоеспособен. В этот момент всё должно лечь на плечи Айзена. И вот тут, боюсь, кроется проблема. Судя по тому, что я вижу, Айзен попросту не собирается подстраивать тактику под чужие уязвимые моменты - не прикроет, не поможет, не скорректирует ничего ради напарника. Его маска и характер не позволяют довериться кому-то настолько, чтобы работать по-настоящему сообща. Так что если Сильвен окажется уязвим после двойного касания, помощи он, скорее всего, не дождётся. - Эдди сделал паузу. - И есть кое-что похуже для их команды. Я почти уверен, что он до последнего не станет касаться Нэсти напрямую, если у него будет хоть малейшая альтернатива. И вот в этом его настоящая слабость - не в технике, не в расчёте. В чувствах. Они будут мешать ему сосредоточиться на победе куда сильнее, чем любой физический недостаток. Он опустил бинокль и на мгновение прикрыл глаза, будто собираясь с мыслями, прежде чем перейти к следующей паре. — Нэсти, - произнёс он наконец, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на осторожность. - Здесь всё сложнее. Технически её причуда - едва ли не самая опасная из всех пяти в этой комнате, если довести её до предела: полный контроль над кровью, своей и чужой, способность в буквальном смысле разорвать человека изнутри одним усилием воли. Раз уж мы говорим о деталях, которых нет в досье, - на поясе у неё, помимо аптечки, есть три маленьких запечатанных флакона. Не с лекарствами. С кровью. Собственной, судя по всему, и не самой обычной - редкая группа, если исходить из того, насколько бережно она с ними обращается, будто это не запас, а что-то вроде патронов последней надежды. Я бы предположил, что её причуда завязана не просто на крови как таковой, а именно на группе и редкости этой крови - чем она реже, тем сильнее, видимо, эффект, который из неё можно выжать. Флаконы, полагаю, на случай, если собственной, свежей крови в моменте не хватит. Но её реальная уязвимость в этом конкретном бою куда прозаичнее. Если противники будут грамотно уклоняться и не подставятся под прямое попадание, ей придётся снова и снова резать себя, просто чтобы поддерживать оружие в рабочем состоянии, - и с каждым новым надрезом она будет медленно, но неотвратимо слабеть. Мгновенного истощения не случится, но к концу боя от прежней остроты реакции останется немного. И есть ещё кое-что, о чём стоит сказать прямо: из всех четверых она, судя по её же движениям и реакциям, самая неопытная. Она ещё не до конца освоила пределы собственной причуды - действует скорее интуитивно, чем осознанно, - и подозреваю, что даже сама не всегда понимает, на что реально способна на самом пределе возможностей. Это тоже слабость, и не из последних. И, что важнее для вашей общей оценки, - Эдди на секунду перевёл взгляд на Саваду, - сегодня вы, скорее всего, не увидите её предельной формы. Тот самый разрыв сосудов изнутри, ради которого её, полагаю, и держат в обойме, - слишком радикальное средство для тренировочного матча, и она сама это прекрасно понимает. По-настоящему её причуду вы увидите один-единственный раз - в бою с Тёмным Кроликом, если до этого дойдёт. Не раньше. — А Анубис? - спросила Савада, делая пометку в собственном планшете. — Хасан, - Эдди чуть заметно поправил её, хотя вслух не стал объяснять почему. Он снова поднял бинокль, задержав взгляд на фигуре в песочных одеждах чуть дольше обычного. - Прежде чем перейти к тактике, скажу то, чего нет ни в одном досье. Под левым рукавом, у самого запястья, у него спрятан клинок - узкий, изогнутый, в ножнах, вшитых прямо в ткань, так что при обычном осмотре его попросту не нащупать. Лезвие покрыто чем-то тёмным, маслянистым, и судя по тому, как старательно он избегает задевать его голыми пальцами, - это яд. Причём не самодельный - похоже на фамильный рецепт, из тех, что передают из поколения в поколение вместе с прочими семейными секретами. Один неглубокий порез этим клинком - и противник, скорее всего, получит паралич мышц за считанные секунды, задолго до того, как поймёт, что вообще произошло. То есть он вовсе не так беспомощен в ближнем бою, каким хочет казаться. Если кто-то один прорвётся к нему вплотную, у него найдётся, чем ответить. Он опустил бинокль. — Но если Айзен и Сильвен решат работать по нему вдвоём одновременно, этого будет катастрофически недостаточно, и его сомнут за считанные секунды. И тем не менее, если хотите знать моё по-настоящему честное мнение, - продолжил он, - из всех четверых он самый мерзкий противник. В самом буквальном смысле слова. Его метки - не просто удар с задержкой. Пигмент, которым он пишет свои символы, проникает под кожу через крохотный шип на самой печати и связывается с чем-то в нервной системе цели - я не берусь объяснить механизм детальнее, я аналитик, а не врач, - но результат я вижу отчётливо. Он вполне способен, например, наградить Сильвена слепотой на несколько минут, и тогда тот будет брести по этой арене вслепую, размахивая руками, и хрен до кого-нибудь дотронется, при всём его терпении и мастерстве. Единственная его настоящая слабость в том, что вся тактика построена на том, чтобы оставаться незамеченным между бросками. Если противники ни на секунду не выпустят его из виду, если будут держать его в поле зрения постоянно, а не гадать, откуда прилетит следующая печать, - он практически ничего не сможет сделать. Хасан опасен ровно настолько, насколько ему позволяют потеряться из виду. В галерее повисла короткая тишина. Такэда чуть подался вперёд. — То есть, если я правильно понимаю вашу мысль, - произнёс он медленно, - у команды Айзена и Сильвена есть прямой путь к победе, если они сумеют вывести Сильвена на дистанцию касания именно с Хасаном. — Именно, - подтвердил Эдди. - Если Сильвен коснётся Хасана голой рукой хотя бы раз - матч для команды Нэсти и Хасана можно будет считать оконченным. Не потому, что Хасан слаб. Потому, что против подобной причуды у него попросту нет инструментов. И даже если Сильвен заберёт по максимуму - оставит ровно час, больше причуда попросту не позволяет, - это не спасение, а отсрочка. Формально у них будет целый час на то, чтобы поймать Сильвена и заставить его вернуть отнятое обратно. На практике это почти невыполнимая задача: даже нагруженный чужой почти пустой жизнью вперемешку с недостачей собственной, он прекрасно сохраняет подвижность, реакцию, способность уклоняться. Загнать его в угол и вынудить сделать то, чего он делать не обязан, - за один час, - я бы не поставил на такой исход ни цента. — А есть ли шанс, что до этого не дойдёт? - тихо спросила Савада. Эдди снова поднял бинокль, ещё раз обвёл взглядом четыре фигуры внизу, готовящиеся занять исходные позиции, - и в этом взгляде, невидимом за тёмными линзами, было куда больше сосредоточенности, чем показывал его ровный, будничный голос. — Есть, - ответил он наконец. - Если Нэсти окажется достаточно верна напарнику, чтобы прикрыть его ближний бой ценой собственной безопасности, - а по тому, как она держится рядом с ним с самого утра, я бы поставил именно на это, - шансы уравниваются почти полностью. Учитывая совокупность факторов - характер Айзена, эмоциональную сложность ситуации для Сильвена, - я бы дал где-то шестьдесят на сорок. — В чью пользу? - уточнил Такэда. Аудитор помолчал ровно секунду - ту самую, драматическую паузу, за которую в галерее успело смолкнуть даже шуршание бумаг. — Победит команда… Внизу, на арене, разом взвыла сирена, отмечающая начало матча, - резкий, режущий звук, разнёсшийся эхом по всей чаше стадиона.

***

Бетонная пыль поднялась серым облаком в тот же миг, когда Айзен первым сорвался с места - не к противникам напрямую, а вбок, к ближайшему обломку стеклянной перегородки, уцелевшей среди руин декораций. Его отражение мелькнуло в осколках стекла на долю секунды - и тут же исчезло, будто он попросту растворился в воздухе. — Прикрой левый край! - крикнул Сильвен куда-то в сторону дальних обломков, где мгновением раньше исчез Айзен. - Если он выйдет оттуда, я не успею перехватить обоих сразу! Ответа не последовало. Судя по всему, Айзен либо не услышал, либо услышал прекрасно и решил, что перекраивать план ради чужой позиции - ниже его достоинства. Айзен ушёл в бой первым и без раскачки - три быстрых, экономных шага, разворот корпуса, - и не успела Нэсти толком опустить занесённую для удара руку, как он уже был на дистанции атаки, будто сократил её не ногами, а одной лишь волей. Она среагировала на инстинкте, не думая: полоснула ногтем по предплечью и выбросила навстречу короткий, тяжёлый кнут из ещё тёплой, только сорвавшейся с кожи крови. Он не стал блокировать удар и не ушёл в сторону - качнулся всем телом ровно настолько, чтобы кнут прошёл мимо, задев край пальто, и тут же ответил коротким тычком в открывшийся бок. Она едва успела вывернуться, почувствовав, как лезвие прочертило горячую линию по рёбрам - неглубоко, по касательной, но достаточно, чтобы под комбинезоном тут же расползлось влажное пятно. — Быстро, - выдохнула она с широкой, почти счастливой улыбкой, отступая на шаг и тут же сгущая новую порцию крови в короткие острые шипы, - но не настолько, насколько ты думаешь. Она метнула шипы веером, целясь не в одну точку, а сразу в несколько - в грудь, в плечо, в бедро, - вынуждая его выбирать между уклонением и блоком. Он не выбрал ни то, ни другое: коротко нырнул под первый шип, качнул корпусом, пропуская второй в сантиметре от уха, и подставил под третий раскрытую ладонь бронированной перчатки, приняв удар на себя вместо того, чтобы тратить время на манёвр. Со стороны это выглядело до отвращения красиво - будто он заранее знал траекторию каждого из трёх шипов ещё до того, как она вложила в них хоть каплю намерения. «Быстрее, чем должна быть», - отметил он про себя, выравнивая дыхание после третьего уклонения подряд, и что-то в этой мысли отдавало не столько тревогой, сколько сухим, профессиональным интересом - тем самым, с каким он оценивал любую цель, прежде чем решить, насколько серьёзно её стоит воспринимать. Девчонка резала себя так, будто боль для неё вовсе ничего не значила, и именно это, а не сама скорость, заставило его чуть плотнее сжать зубы. Хасан, воспользовавшись тем, что всё внимание Айзена было приковано к Нэсти, метнул диск с фланга - без замаха, коротким, почти незаметным движением кисти, рассчитанным на то, что противник не станет следить сразу за двумя направлениями. Айзен всё-таки следил. Он ушёл с линии броска за долю секунды до касания - не отпрыгнул, не отшатнулся, а сделал ровно один короткий шаг в сторону, экономный, будто на тренировке, - и печать со звоном отскочила от бетонной плиты позади него, не причинив вреда. — Он видит нас обоих одновременно, - процедила Нэсти сквозь зубы, кружа вокруг него по широкой дуге вместе с Хасаном, пытаясь взять его в клещи с двух сторон. — Не совсем, - неожиданно отозвался сам Айзен, разворачиваясь так, чтобы держать в поле зрения обоих сразу, ни на миг не теряя равновесия. - Я не вижу будущее. Я просто слишком давно этим занимаюсь, чтобы вы двое успели меня удивить за один бой. Он снова атаковал - на этот раз в сторону Хасана, коротким, резким выпадом, - и когда Нэсти рванулась наперерез, чтобы прикрыть напарника собственным телом, он использовал её же движение против неё: поймал момент, когда она была уже слишком близко, чтобы остановиться, но ещё не готова ударить, - и с разворота отбросил её плечом в сторону, не потратив на это ни единого лишнего усилия, будто она весила не больше пустого рюкзака. — Сука, - выдохнула Нэсти, кубарем откатываясь по бетону и тут же вскакивая на ноги, зажимая ладонью свежую царапину на скуле. Хасан, воспользовавшись секундной заминкой, метнул диск точно туда, где Айзен должен был оказаться после разворота, - и на этот раз печать наконец нашла цель, чиркнув по краю плеча в момент, когда он ещё не успел полностью восстановить стойку. Едва ощутимый укол, почти незаметный на фоне самого движения, - и крохотный шип остался торчать прямо в ткани у ключицы. Сама печать выглядела почти безобидно - плоский диск размером с крупную монету, тёмно-охряного, землистого цвета, с выцарапанным на одной стороне спиралевидным узором, больше похожим на старое украшение, чем на оружие. Ни свечения, ни видимого эффекта - для постороннего взгляда это была просто зацепившаяся за одежду бирка, на которую и внимания-то обращать не стоило. Только сам Хасан, на долю секунды задержав на ней взгляд, видел то, что было скрыто от всех остальных: тонкие, будто прожжённые изнутри линии символов, проступающие сквозь ткань тускло-золотистым светом, - живые, едва заметно подрагивающие, фамильный алфавит, ждущий одного-единственного произнесённого вслух слова. — Промазал, - прорычал Айзен, тут же атакуя, вкладывая в удар всю скорость восстановленного равновесия. — Как раз наоборот, - спокойно поправил Хасан, отступая назад ровно настолько, чтобы клинок Айзена прошёл в паре сантиметров от его горла. — Так активируй уже, чего ты тянешь?! - выкрикнула Нэсти со своей стороны поля, отбивая очередной удар Сильвена. — Не всё сразу! - крикнул он в ответ, уклоняясь от нового выпада. - Сначала мне надо пережить следующие пять секунд, а потом уже я решу, когда его прикончить этой меткой! Кровавый хлыст Нэсти хлестнул наперерез в тот же момент, целя не в самого Айзена, а в его открытую руку с клинком, - но тот, не оборачиваясь, отшагнул назад и снова канул в отражение ближайшего осколка, будто и не видел удара вовсе. — Он читает всё поле сразу, - процедила Нэсти сквозь зубы, разворачиваясь в поисках нового направления атаки. - Через каждый чёртов кусок стекла здесь. — Значит, будем убирать стёкла из-под ног, - откликнулся Хасан, уже метая второй диск в сторону ближайшей уцелевшей перегородки - не в противника, а прямо в стекло, разбивая его на бесполезные для Айзена осколки. Сильвен, воспользовавшись их сосредоточенностью на Айзене, наконец сократил дистанцию до Нэсти - быстро, экономно, без единого лишнего движения трости. Она развернулась ему навстречу слишком резко, слишком широко - неопытность взяла своё: замах вышел размашистым, открывающим весь корпус, - и на долю секунды перед Сильвеном оказалось её голое, ничем не прикрытое плечо. Момент для касания был идеальным. Но он им не воспользовался. Вместо этого он лишь парировал её удар тростью, отступил на полшага и позволил ей вернуть равновесие, будто и не заметил открывшуюся возможность вовсе. Его глаза - бледно-серые, почти пепельного оттенка, под цвет собственной седины, - на долю секунды метнулись к её открытому плечу и тут же ушли в сторону, будто он сам себе не доверял смотреть туда дольше положенного. — А ты неплохо двигаешься, - выдохнула она, уже снова закрывшись, даже не подозревая, чего он только что не сделал. — Спасибо за комплимент, - коротко ответил он, и голос его прозвучал чуть менее уверенно, чем ему самому, судя по всему, хотелось бы. Где-то за спиной у Нэсти раздался глухой удар и короткий, злой рык Айзена - Хасан, воспользовавшись очередным появлением того из отражения, метнул третий диск точно в момент его материализации, и на этот раз шип вошёл точно, зацепив открытое предплечье. Айзен на долю секунды замер на месте - ровно настолько, чтобы Хасан успел найти метку взглядом среди дыма и пыли и коротко бросить на бегу: — Паралич. Тело Айзена дёрнулось, будто по нему пустили разряд, и он на мгновение застыл посреди боя, не в силах пошевелить и пальцем. «Что за...» - это была первая, дикая и абсолютно бесполезная мысль, успевшая мелькнуть у него в голове, пока собственное тело переставало ему подчиняться. За двадцать лет он ни разу не оказывался настолько беспомощным посреди боя - и в этой беспомощности было что-то почти детское, забытое ещё с академии, ощущение, которое он тут же задавил, стиснув зубы и пытаясь силой воли протолкнуть хоть одну команду через онемевшие мышцы. — Так это ты словом активируешь?! - выкрикнула Нэсти, не прекращая отбиваться от Сильвена. — Потом! - только и успел бросить в ответ Хасан, уже уходя в сторону. Айзен вырвался из оцепенения быстрее, чем тот рассчитывал, - тренированное тело плохо мирилось с чужой волей, - и вложил в единственный доступный рывок всю накопленную ярость: не удар, а бросок вплотную, чтобы вцепиться свободной рукой Хасану в запястье и лишить его возможности метать диски на расстоянии. — Не самая моя сильная сторона, - выдохнул Хасан, - но сойдёт. Он резко вывернул руку - и из рукава, будто по собственной воле, скользнул в его ладонь узкий, изогнутый клинок с тёмным, маслянистым лезвием. Тонкий росчерк лезвия задел предплечье Айзена - неглубоко, почти незаметно, - но того отшатнуло так, будто по руке пустили ток, и она, только что державшая Хасана мёртвой хваткой, вдруг онемела и безвольно повисла вдоль тела. — Это что за дрянь… - прохрипел Айзен, глядя на быстро расползающуюся по коже черноту вокруг царапины. — Семейный рецепт, - невозмутимо отозвался Хасан, отступая на безопасную дистанцию. - Минут через десять отпустит. Раньше этой рукой лучше не махать. Наверху, за бронестеклом, кто-то из элиты присвистнул от удивления. — Хас! - вскрикнула Нэсти, разворачиваясь на месте, но Сильвен тут же снова оказался прямо перед ней, отсекая путь тростью. — Не отвлекайся, - произнёс он тихо. - Он справился сам, и, кажется, куда лучше, чем мы оба рассчитывали. — Ты, чёрт возьми, не понимаешь, - выдохнула она, отбивая новый удар с такой силой, что от кнута полетели багровые брызги, оседая на бетоне тёмными кляксами, - я обещала ему. Она рванулась вперёд, забыв об осторожности, - и Сильвен, не ожидавший такого напора, едва успел отступить, парируя серию быстрых, злых ударов один за другим. Кровь на её предплечьях уже сочилась из нескольких новых, наспех сделанных надрезов - она резала снова и снова, не считая, подпитывая хлыст свежей кровью. Реакция начала проседать - едва заметно, на долю секунды, - но этого хватило, чтобы Сильвен это заметил. — Хватит, - тихо произнёс он, отступая ещё на шаг под градом ударов. - Ты себя без нужды ранишь, а свежей крови надолго не хватит - я же вижу, как ты устаёшь. — А тебе, блять, какое дело? - выкрикнула она, делая новый выпад - но рука предательски дрогнула, и удар прошёл мимо цели дальше, чем должен был. Она выругалась сквозь зубы, сорвала с пояса один из трёх флаконов, зубами выдернула пробку и одним резким движением опрокинула содержимое на раскрытую ладонь. Кровь из флакона была темнее её собственной, почти чёрной, густой, как смола, - и стоило ей смешаться с кровью на коже, кнут в воздухе вздрогнул и налился новой, куда более пугающей плотностью, будто из вялого хлыста превратился в оружие совсем иного класса. Светлые пряди, выбившиеся из растрепавшегося хвоста, уже давно липли к вискам и щекам, тронутые красными брызгами с каждым новым надрезом, - и с каждой новой атакой светлого в её волосах оставалось всё меньше. В глазах, обычно ярко-голубых, читалось что-то новое, чего не было ещё десять минут назад: слишком яркий, почти лихорадочный блеск, отливавший красным в свете прожекторов, - тот самый взгляд, который, видимо, и прятался всё это время за привычной весёлой маской. — Так-то лучше, - процедила она, снова бросаясь в атаку - и на этот раз Сильвену пришлось по-настоящему отступать, а не просто уклоняться для вида. Он не ответил. Просто продолжал пятиться, парировать, уклоняться - и Нэсти, поглощённая собственным напором, слишком поздно заметила, что всё это время он методично, шаг за шагом, отводил её всё дальше от того места, где сражался Хасан. Капюшон, до этого державшийся ровно, окончательно сбился назад от очередного резкого уклонения - и по плечам Хасана рассыпались смоляно-чёрные, коротко стриженные волосы, открывая тёмное от многолетнего египетского солнца лицо. Карие глаза, обычно спокойные и мягкие, сейчас были напряжены до предела: ему приходилось удерживать в поле зрения сразу два направления - уворачиваться от ударов Айзена перед собой и одновременно, урывками, ловить взглядом, где сейчас находится Сильвен, - а губы кривились в странной, неестественно натянутой полуулыбке, больше похожей на гримасу человека, который улыбается не потому, что ему весело, а потому что иначе стиснутые зубы просто не разжать. Хасан тем временем держался против Айзена в одиночку - тот, обозлённый уколом и онемевшей рукой, атаковал теперь только здоровой стороной, вкладывая в каждый удар всю накопленную ярость и не заботясь больше ни о какой тактике вообще. — Тебе конец, - выдохнул он, обрушивая клинок вниз. Хасан откинулся назад, уходя от удара, - но краем глаза уловил движение с другой стороны поля: слишком быстрое, слишком целенаправленное. Сильвен наконец вырвался из затянувшейся дуэли с Нэсти и уже мчался к нему по прямой, не таясь больше. Анубис не колебался. Метнул последнюю печать наперехват - не рассчитывая на многое, просто надеясь зацепить хоть что-то на бегу. Зацепил. Шип впился Сильвену в скулу, оставив крохотную, едва заметную царапину, - и прежде чем тот успел толком среагировать на укол, Хасан уже нашёл метку взглядом. — Ослепни, - выдохнул он. Мир для Сильвена в ту же секунду провалился в абсолютную, беспросветную черноту. — Прости. Ничего личного, - добавил Хасан, отступая, пока тот ещё не успел понять, что произошло. Наверху, за стеклом, кто-то из элиты быстро зашептал что-то соседу на ухо. Но Сильвен не остановился. Его длинное серое пальто, ещё утром безупречное, теперь было в потёках бетонной пыли и разорвано у самого подола, и оно тяжело билось за спиной в такт каждому шагу. Он не мог видеть - но трость в его руке продолжала мерно постукивать по бетону, считывая рельеф под ногами так же уверенно, как считывал бы его зрячий человек, а слух, обострившийся до предела в отсутствие картинки, ловил каждый звук: хриплое дыхание Хасана справа, скрежет его подошв по стеклянному крошеву - и отчаянный, полный ужаса крик Нэсти где-то позади: «ХАС, БЕГИ!» - который, сам того не желая, выдал направление точнее любой карты. Он рванулся на звук - вслепую, но безошибочно. Хасан, уверенный, что выиграл себе достаточно времени, слишком поздно повернулся на шум за спиной, чтобы заметить, как Сильвен, ведомый одним лишь слухом, преодолел последние метры и вышел прямо ему за спину. — Нет! - закричала Нэсти, бросаясь наперерез, но кровавый хлыст в её руке хлестнул воздух в паре сантиметров от его пальто - слишком поздно, слишком далеко. Прежде чем кто-либо успел хоть что-то сделать, голая рука Сильвена легла на открытое запястье Хасана сзади, плотно, без единого зазора. На арене стало тихо - настолько тихо, что было слышно, как где-то в вышине галереи кто-то из элиты резко втянул воздух сквозь зубы.

***

Время остановилось на долю секунды - той самой, растянутой, вязкой доле, в которую укладывается вся катастрофа сразу. Ладонь Сильвена лежала на голом запястье Хасана - плотно, без единого зазора кожи, - и между ними будто открылась невидимая дверь: ни света, ни вспышки, ничего эффектного, только тихий, почти неслышный звук, похожий на долгий, протяжный выдох сразу двух лёгких. Хасан почувствовал это не как боль, а как холод - ледяной, ползущий от запястья вверх по руке, к плечу, к груди, будто кто-то методично, не торопясь, вытягивал из него то, чему он раньше не знал названия, а теперь вдруг ощутил всей кожей: тепло. Жизнь. Годы. — Нет… - выдохнул он, дёрнувшись, но хватка Сильвена, спокойная и безжалостная, не дрогнула ни на миллиметр. Кожа на его запястье, там, где касалась ладонь Сильвена, начала темнеть и стягиваться сеткой мелких морщин - и сеть эта неспешно расползалась дальше, вверх по руке. Чёрные пряди его волос тускнели прямо на глазах, седея у корней; плечи, до этого расправленные, начали слегка оседать, будто на них незаметно легла ощутимая, но не сокрушительная тяжесть - тяжесть не полувека, но доброго десятка с лишним лет разом. — ХАС! - закричала Нэсти, срываясь с места. Она не успела преодолеть и половины расстояния - Айзен уже стоял у неё на пути, будто вырос из-под земли: холодный, невозмутимый, с клинком наготове. Ни он сам, ни тем более Сильвен, у которого обе руки были заняты чужой жизнью, не потратили на это ни капли причуды - хватило одной лишь скорости и отточенной до автоматизма реакции, чтобы оказаться в нужной точке на долю секунды раньше неё. — Не сейчас, - произнёс он ровно, не двигаясь с места. — Уйди с дороги, урод! - выкрикнула она, обрушивая на него кровавый хлыст со всей яростью, на какую была способна. Он отклонился, экономно, будто вообще не воспринимал её удары всерьёз, - но на этот раз, уходя от одного клинка, не заметил второй, тонкий, как игла, вырвавшийся из общего облака чуть ниже, на уровне бедра. Игла чиркнула по тыльной стороне его ладони - неглубоко, едва оцарапав кожу, - и несколько тёмных капель сорвались в воздух, зависнув на долю секунды прежде, чем упасть. Нэсти не упустила момент. Она сжала кулак, будто хватая что-то невидимое прямо из воздуха, - и те несколько капель, вместо того чтобы упасть на бетон, замерли, задрожали и рванулись обратно, но не туда, откуда взялись, а вглубь, туда, где под кожей Айзена бежала его собственная кровь. Он захрипел, впервые за весь бой по-настоящему теряя лицо, - будто что-то внутри его руки одновременно вспыхнуло и рвануло на части, короткая, но абсолютная вспышка боли, никак не связанная с глубиной самой царапины. — Что за чертовщина... - выдохнул он, отшатываясь и прижимая раненую руку к груди. — О, - протянула Нэсти, и в её голосе сквозь ярость прорезалось что-то новое, хищное, почти восторженное, - а у тебя, чёрт возьми, очень хорошая кровь, Айзен. Прямо очень. Он не ответил. Вместо этого попятился на шаг, другой - и, не дожидаясь, пока она успеет закрепить успех, канул в ближайший осколок стекла, исчезая из поля зрения так поспешно, что это меньше всего напоминало его обычную, отточенную манеру. По ту сторону стекла не было ни арены, ни звука боя - только ровная, безликая серость, простиравшаяся во все стороны сразу, будто зеркало было не переходом, а отдельным, замкнутым на самого себя миром. Айзен упал на одно колено, зажимая раненую руку, - боль, всё ещё пульсировавшая где-то глубоко под кожей, отдавалась при каждом ударе сердца. — Ба, кого я вижу, - лениво протянул голос у него из-за спины: его собственный голос, но не совсем, - чуть мягче, чуть развязнее, с той наглой, самодовольной интонацией, которую сам Айзен давно запретил себе носить. - Обычно ты залетаешь сюда и вылетаешь, как пуля, не успев даже поздороваться, а тут, гляжу, решил присесть. Прямо как дома. Что, совсем хреново дела, раз даже сюда приполз? Феликс стоял там, где ему полагалось стоять, - опираясь плечом о невидимую стену серости, скрестив руки на груди, с той самой развязной ухмылкой, которую Айзен помнил ещё по временам, когда сам носил её, не задумываясь. — Заткнись, - процедил Айзен, поднимаясь на ноги. — Ух ты, - Феликс осклабился шире. - Хороший знак, значит там, снаружи, действительно что-то случилось, а не очередная плановая царапина для галочки. Я, между прочим, всё видел - в каждом чёртовом осколке, куда ты сегодня нырял, будто в собственную ванную. Девка тебя приложила. И не абы как - по живому, судя по тому, как у тебя рука до сих пор трясётся. — Не твоё, блять, дело, - выдохнул Айзен, отнимая ладонь от раны и разглядывая тонкую, но всё ещё саднящую линию пореза. — Моё, ещё как моё, - в голосе Феликса впервые за весь разговор прорезалось что-то острое, без обычной ленивой издёвки. - Я торчу здесь один-одинёшенек чёрт знает сколько, слушаю, как ты каждое утро драишь зубы и делаешь вид, что меня не существует, - а стоило какой-то девчонке пустить тебе кровь, ты сразу приполз сюда зализывать раны. Забавно, да? Тот, кого ты так старательно хоронишь заживо, оказался единственным, к кому у тебя хватило смысла прийти, когда действительно больно. Айзен долго молчал, глядя на своё отражение так, будто видел его впервые. — Довольно, - произнёс он тише, без прежней уверенности. — Заебал, - беззаботно откликнулся Феликс, но что-то в его голосе всё же смягчилось, стало почти по-настоящему тёплым, почти братским. - Знаешь что? Часть меня даже рада за тебя. Хоть кто-то наконец умудрился достать тебя по-настоящему, а не через костюм и вежливые формальности. Может, стоит сказать этой своей девчонке с кровищей спасибо, вместо того чтобы от неё бегать. — У меня нет на это времени, - произнёс он наконец, отворачиваясь. — У тебя никогда, блять, нет на это времени, - бросил Феликс ему вслед, и в голосе снова зазвенела прежняя издёвка, хотя усталость из него никуда не делась. - Беги давай, раз приспичило. Но однажды оно у тебя всё-таки кончится, Феликс Райнер. И тогда останусь только я. А мне, поверь, будет чертовски скучно куковать здесь в одиночестве. Айзен не ответил. Он шагнул вперёд, в серость, - и мгновением позже вынырнул обратно на арену из ближайшего уцелевшего осколка, тяжело дыша, будто вернулся не из зазеркалья, а из долгого забега. Сильвен наконец разжал пальцы и отступил на шаг, тяжело дыша - не от усилия, а от того, что где-то в глубине груди его собственное сердце сжималось от вида того, что он только что сотворил. Хасан покачнулся и упал на одно колено. То, что мгновение назад было двадцатисемилетним мужчиной, теперь куда больше походило на человека под пятьдесят, а то и старше, - у глаз и рта залегли резкие морщины, которых не было ещё минуту назад, в волосах почти не осталось прежней черноты, руки чуть подрагивали, дыхание сбилось на хриплые, тяжёлые толчки. Не дряхлый старик - но и не тот человек, что стоял на этом месте секундой раньше. Он поднял взгляд - и в глазах, единственном, что осталось прежним, читалось не столько ужас, сколько горькое, ясное понимание. Нэсти, больше не встречая на пути ни преград, ни противника, наконец добежала до него и рухнула на колени рядом, хватая его за плечи трясущимися руками. — Хас! Ты меня слышишь? Хас, блять, ты меня слышишь?! — Слышу, - прохрипел он, слабо, но всё же пытаясь улыбнуться ей. - Не ори так. У старика и без того голова кругом. — Это не смешно, - выдавила она, и голос её сорвался на что-то среднее между яростью и рыданием. - Совсем, блять, не смешно. — Сколько… - прохрипел Хасан, обращаясь напрямую к Сильвену, - сколько ты оставил? Сильвен не ответил сразу. Вместо этого он молча полез в карман пальто и вытащил маленькие карманные часы на потёртой цепочке - откинул крышку, коротко провернул завод, обнуляя отсчёт, - и тонкая минутная стрелка внутри послушно замерла в исходном положении, готовая отсчитывать ровно шестьдесят минут вперёд, с нуля. — Час, - произнёс он наконец, захлопывая крышку и пряча часы обратно в карман, будто это простое движение стоило ему больше сил, чем весь предыдущий бой. - Ровно час, минута в минуту. Я забрал столько, сколько причуда вообще позволяет забрать за раз - до нижней границы, дальше которой она просто не пускает руку. Дальше уже не мой выбор, а её. — Но по факту, блять, разницы никакой, - выдохнул Хасан с горькой, надтреснутой усмешкой. - Один час на то, чтобы успеть попрощаться, или час на то, чтобы успеть проиграть бой. Ты выбрал за меня, парень. Она резко развернулась к Сильвену, и в этот момент что-то в её лице изменилось окончательно - привычная маска весёлости, которую она носила годами, слетела разом, без остатка, обнажив то, что скрывалось под ней всё это время: холодную, безграничную, звериную ярость. — Я обещала тебе, - прошептала она, поднимаясь на ноги медленно, страшно, - что не подпущу его к тебе. Я, блять, обещала. Она полоснула себя по обоим предплечьям одним слитным, отработанным движением - глубже, чем позволяла себе даже во время утреннего спарринга, - и кровь хлынула настоящим потоком, повисая в воздухе вокруг неё плотным, тёмным облаком, дрожащим, живым, будто откликающимся на её ярость напрямую. — Наст... Нэсти, - тихо, предупреждающе произнёс Сильвен, спохватившись, отступая на шаг. - Остановись. Ты себя убьёшь. — Плевать, - выдохнула она, и облако крови вокруг неё начало сгущаться, обретать форму сразу нескольких клинков одновременно, вращающихся вокруг неё быстрым, смертоносным веером. - Мне, блять, абсолютно плевать сейчас. — Матч ещё не окончен, - вклинился вдруг голос за её спиной - Айзен, чуть более резко и хрипло, чем ему бы самому хотелось, приходил в себя после возвращения из отражения, одной рукой всё ещё придерживая другую, где под разорванным рукавом виднелась тонкая свежая царапина. - У вас всё ещё формально есть час, чтобы переломить исход. Хотя, признаю, вряд ли вы успеете им воспользоваться с толком. — Заткнись! - Нэсти развернулась к нему всем корпусом, и облако крови вокруг неё запульсировало, будто откликаясь на новый прилив её ярости, готовое взорваться в любую секунду одним из тех предельных, разрушительных ударов, о которых Аудитор упоминал в своём прогнозе. Она уже занесла руку, готовясь высвободить всю накопленную силу разом, - но в этот момент за спиной у неё раздался слабый, хриплый голос. — Стоп. Все замерли. Хасан, всё ещё сидевший на бетоне, где она его оставила, поднял дрожащую, покрытую морщинами руку - жест, стоивший ему, судя по всему, немалых остатков сил. — Стоп, - повторил он громче, насколько позволяли надорванные лёгкие. - Матч окончен. Наша команда сдаётся. — Хас, ты чего, - выдохнула Нэсти, разворачиваясь к нему, и облако крови вокруг неё дрогнуло, начиная терять форму, стекая обратно в жидкость. - Я почти его достала, ещё немного и… — И что? - хрипло перебил он, глядя на неё снизу вверх слезящимися, постаревшими глазами. - Убьёшь себя раньше, чем истечёт час моей жизни? Нет, Нэсти. Хватит. Я сказал стоп - значит стоп. Правила есть правила, даже когда очень хочется их нарушить. Она стояла неподвижно ещё несколько долгих секунд, вся дрожа - то ли от истощения, то ли от сдерживаемой ярости, - а затем медленно, будто через силу, опустила руки, и остатки крови, повисшие в воздухе, шлёпнулись на бетон тёмными, влажными пятнами. — Ладно, - выдохнула она наконец, и голос её прозвучал измученно, пусто. - Ладно, блять. Как скажешь. Сирена, отмечавшая окончание матча, разорвала тишину арены резким, протяжным воем. — Матч окончен, - объявил голос из динамиков где-то под куполом стадиона, механический, безликий. - Победа - команда Айзен и Сильвен. Наверху, в галерее, среди элиты пронёсся шёпот - кто-то восхищённо присвистнул, кто-то принялся деловито делать пометки. Такэда коротко кивнул сам себе, будто подтверждая давно составленное мнение. Савада стояла неподвижно, скрестив руки на груди, и на её лице застыло что-то среднее между удовлетворением и холодным расчётом. Внизу, на арене, медицинская бригада уже бежала к Хасану с носилками, но он остановил их слабым движением руки, вместо этого повернувшись к Сильвену, стоявшему в нескольких шагах, - тот выглядел вымотанным не физически, а как-то иначе, глубже, будто сам процесс отнятия чужой жизни высосал из него что-то не менее ценное, чем годы Хасана. — Ты неплохо сражался, - прохрипел Хасан, силясь улыбнуться потрескавшимися губами. - Честно, блять. Даже для победителя ты выглядишь так, будто это тебя только что состарили лет на пятьдесят, а не меня. — Прости, - тихо произнёс Сильвен, опускаясь рядом с ним на одно колено, невзирая на протестующие взгляды медиков. - Я правда сожалею. Я не хотел заходить так далеко, но… — Но правила есть правила, - слабо усмехнулся Хасан. - Я знаю. Не извиняйся. Ты просто выполнил свою работу лучше, чем я успел выполнить свою. — Знаешь, что странно, - вдруг произнёс Сильвен, глядя на собственные руки так, будто до сих пор не до конца верил тому, что они только что сделали. - Пока я забирал, я это почувствовал - не через боль, через скорость. У обычного человека, чтобы вытянуть полных пятьдесят-шестьдесят лет, уходит секунд пятнадцать-двадцать - причуда сама сопротивляется, тянет неохотно. У тебя ушло четыре секунды, Хасан. Всего четыре. - Он покачал головой, и в голосе его не было ни капли облегчения. - Это значит, что того запаса, который был заложен в тебе с рождения, и без моего вмешательства оставалось немного. Сильвен долго молчал, глядя на его иссохшее, постаревшее лицо, - а затем медленно, без единого слова, снял перчатку с другой руки и протянул ладонь, разворачивая её тыльной стороной вверх, обнажая собственное запястье. — Что ты делаешь? - тихо спросил Хасан, настороженно. — То, что должен, - просто ответил Сильвен. - Моя причуда работает в обе стороны. Я верну то, что забрал у тебя. А раз в тебе и без того было заложено так мало, одного только возврата недостаточно - я добавлю сверху немного своего. Так у тебя будет хоть какой-то настоящий запас, а не жалкие крохи, с которыми ты родился. — Да ты, блять, совсем берега попутал?! - выдохнул Хасан, резко отдёргивая руку, и в голосе его прорвалось что-то похожее на настоящую панику. - Вернуть забранное - ладно, это я ещё могу принять. Но добавлять сверху своё?! Ты только что выиграл бой, Сильвен. Ты вообще ничего мне не должен, а уж тем более - платить за меня из собственного кармана. — Должен, - тихо, но твёрдо возразил Сильвен. - Если я использую эту причуду только для того, чтобы забирать, а не отдавать, я ничем не буду отличаться от того, кем меня в итоге сделает эта работа. А просто вернуть украденное - это откуп, не извинение. Дай руку, Хасан. Пожалуйста. Хасан долго смотрел на него - и что-то в этом взгляде, несмотря на весь физический ужас произошедшего, смягчилось. — Ты странный тип, Сильвен, - произнёс он наконец, протягивая дрожащую, покрытую морщинами руку. - Очень странный. Но, кажется, в хорошем смысле. Сильвен принял его ладонь обеими руками и на мгновение прикрыл глаза, сосредотачиваясь. Между ними снова пробежал тот же тихий, почти неслышный выдох - только теперь в обратном направлении: часть той черноты, что оседала морщинами на лице и руках Хасана, начала медленно, неохотно отступать, кожа чуть разглаживалась, дыхание выравнивалось, дрожь в руках слабела. — Не всё возвращается, - тихо произнёс Сильвен, не открывая глаз. - Кое-что из забранного назад не идёт, как бы я ни старался - у причуды есть своя цена, и часть её платишь ты. Но сверху я всё же добавил своего, как обещал. Сколько именно это тебе даёт - не знаю точно даже я, причуда не считает настолько аккуратно. Знаю только, что теперь у тебя есть кое-что настоящее, а не тот огрызок, что был отмерен с рождения. Это не гарантия долгой жизни, Хасан. Но хотя бы шанс на неё. Хасан не ответил сразу - лишь медленно кивнул, будто эта новость легла куда-то рядом с уже принятым и не потребовала лишних слов. Полного исцеления не случилось: он по-прежнему выглядел заметно старше своих двадцати семи, седина в волосах никуда не делась, - но угроза немедленной смерти, судя по тому, как расслабились плечи медиков, наконец державших наготове капельницы, отступила. Сильвен, закончив, покачнулся - лёгкая, едва заметная седая прядь мелькнула у его собственного виска, там, где раньше её не было, - и Нэсти, стоявшая неподалёку, вдруг оказалась рядом, подхватывая его под локоть прежде, чем он успел бы упасть. — Ты идиот, - тихо произнесла она, и в голосе её, вопреки словам, не было прежней ярости - только усталое, потрясённое облегчение. - Полный, законченный идиот. Кто вообще отдаёт годы собственной жизни после того, как только что выиграл бой? — Тот, кому это показалось правильным, - тихо ответил Сильвен, слабо улыбнувшись ей одними уголками губ. Она долго смотрела на него - на новую седую прядь у виска, на измождённое, но спокойное лицо, - и покачала головой, впрочем, без единой капли прежнего презрения в этом жесте. — Идиот, - повторила она мягче. - Но, кажется, я начинаю понимать, почему на тебя вообще можно положиться.

***

— Да отвяжитесь вы уже от меня! - рявкнула Нэсти, не оборачиваясь, пока медсестра семенила за ней по коридору, размахивая рулоном свежего бинта, как оружием. - Я сказала - всё нормально! Сама себя заштопаю, мне не привыкать, я это делаю чаще, чем вы вообще бинты меняете! — Мисс Волкова, прекратите, - медсестра почти перешла на бег, пытаясь забежать сбоку, - у вас открытая рана на предплечье, которая до сих пор кровоточит, и это не считая всего остального… Всего остального было немало. Рваный порез на предплечье, длиной почти с ладонь, всё ещё сочился сквозь наспех наложенную повязку, пропитывая бинт тёмными пятнами быстрее, чем он успевал впитывать. Вдоль рёбер, там, где её достал тычок Айзена в самом начале боя, уже наливался густой синевой кровоподтёк размером с кулак. На скуле саднила ссадина, из которой при каждом резком повороте головы срывалась тонкая, быстро высыхающая струйка крови. Но страшнее всего выглядели её собственные руки - исполосованные вдоль и поперёк десятками намеренных, глубоких надрезов, настолько частых, что кожа местами напоминала не человеческое тело, а перепаханное после битвы поле: свежие, ещё кровоточащие раны наслаивались на едва затянувшиеся корки, а те, в свою очередь, - на старые, уже давно побелевшие шрамы. Бинт, который медсестра на ходу пыталась намотать поверх всего этого, промок насквозь за считанные секунды, и с локтя то и дело срывались тяжёлые тёмные капли, оставляя за Нэсти неровную, дрожащую дорожку по светлому больничному линолеуму. — Мне не нужна перевязка, мне нужно, чтобы вы отстали, - процедила Нэсти, наконец толкнув дверь общей комнаты плечом и всё же слегка морщась при этом движении. - Спасибо за заботу, правда. Но я обычно сама себя латаю лучше, чем вы все вместе взятые с вашими скрепками. Медсестра, поняв, что дальше преследовать бессмысленно, всё же сунула ей в руки моток чистого бинта и с явным неодобрением отстала у самого порога. Компания ввалилась в комнату следом - усталая, потрёпанная, кто прихрамывая, кто морщась при каждом шаге. Хасан всё ещё кутался в плед, который кто-то сунул ему в руки перед выпиской; Сильвен придерживал его под локоть, бледный, с новой седой прядью у виска; Айзен замыкал шествие, с каменным, ничего не выражающим лицом. Первым, кого они увидели, оказался Аудитор - он сидел в кресле у окна с чашкой чая в руках, закинув ногу на ногу, с таким безмятежным видом, будто провёл здесь спокойный вечер, а не разгар международного кризиса. Все дружно замерли на пороге. — Да ладно, - протянула Нэсти, наконец останавливаясь и с недоверием разглядывая его. - Эдди, ты тут давно сидишь? Мы тебя вообще потеряли с самого начала боя. — Где-то с середины тут сижу, - невозмутимо отозвался он, делая очередной глоток чая. - Ушёл сразу, как только сказал своё слово. Дальше сидеть в галерее смысла не было. — Погоди, - нахмурился Хасан, опускаясь на диван. - То есть ты вообще не видел финал? — Не было необходимости, - коротко ответил Эдди. - Я уже знал, чем это закончится.

Галерея элиты. Во время матча

Сирена внизу взвыла в ту самую секунду, когда он должен был закончить фразу, - но Аудитор, ничуть не смутившись, просто дождался, пока режущий звук отгремит эхом по чаше стадиона, и невозмутимо договорил, как ни в чём не бывало: — Победит команда Айзена и Сильвена. В галерее на мгновение повисла ошарашенная тишина. — Вы так уверены? - недоверчиво уточнил один из сопровождающих Такэды. - После всего, что вы только что рассказали про слабости обеих сторон? — Именно поэтому и уверен, - невозмутимо пояснил Эдди, не отрывая взгляда от арены внизу, где четверо бойцов уже расходились по стартовым позициям. - Слабости есть у всех четверых, вопрос лишь в том, чья из них фатальна для победы, а чья - просто неприятна для наблюдателя. У Нэсти и Хасана уязвимость лежит в самой структуре их взаимодействия: слишком много чувств, слишком много желания защитить друг друга ценой тактики. У Айзена с Сильвеном - ровно то же самое. Просто оно там пока ещё не успело толком прорасти. К концу боя прорастёт. Обещаю. — Занятно, - заметила Савада, не отрываясь от планшета, где что-то деловито помечала. - Вы говорите об этом так, будто заранее знаете, чем всё закончится, а не просто прогнозируете вероятность. — Я не гадаю на картах, госпожа Савада, - сухо откликнулся он. - Я читаю людей. Это не одно и то же, при всём уважении к вашей профессии. — Тогда объясните нам, аналитик, ради интереса, - холодно произнёс Такэда, скрестив руки за спиной, - как, по-вашему, будет выглядеть сам матч в деталях? Раз уж вы всё равно, судя по всему, всё знаете заранее. — Не всё, - поправил Эдди, поднимаясь с места и коротко отставляя в сторону недопитую чашку. - Просто достаточно. И, если позволите, дальше я смотреть не собираюсь. У меня нет никакого желания наблюдать вживую, как четверо людей, ставших мне сегодня утром почти симпатичными, будут увечить друг друга на потеху вашей элите. Он развернулся и направился к выходу, не дожидаясь ни возражений, ни разрешения, - и вышел из галереи, тихо притворив за собой дверь. Когда дверь закрылась, кто-то из элиты вполголоса пробормотал что-то неодобрительное насчёт манер иностранных гостей. Такэда лишь качнул головой. — Пусть уходит, - сказал он ровно. - Своё дело он уже сделал, а смотреть бой - не входит в его прямые обязанности. Савада, не отрываясь от планшета, коротко усмехнулась своим мыслям. — Помяните моё слово, - тихо произнесла она, - к концу этой недели он нас ещё не раз чем-нибудь подобным удивит. — Так ты правда предсказал исход ещё до того, как мы вышли на арену? - недоверчиво спросила Нэсти, стягивая с плеча остатки бинта одним резким, усталым движением и падая на диван рядом с Хасаном, не дожидаясь приглашения. — Не исход целиком, - уточнил Эдди. - Только победителя. Детали я, естественно, предположить не мог - я аналитик, а не пророк. — Всё равно жутковато, - пробормотал Хасан, поплотнее закутываясь в плед. — Кстати, раз уж заговорили о предсказуемом, - Хасан вдруг повернулся в сторону Айзена и Сильвена, что-то вспомнив, - если уж на то пошло, вы двое двигались там, на арене, на удивление слаженно. Айзен прикрывал Сильвена ровно в те моменты, когда тот был занят мной, а Сильвен в ответ раз за разом отрезал мне пути отхода, пока Айзен доставал нас обоих. Признавайтесь. У вас был готовый план ещё до начала боя? Сильвен и Айзен переглянулись - и, не сговариваясь, произнесли хором: — Нет. Хасан и Нэсти уставились на них с одинаковым, почти оскорблённым недоверием. — ЧТО?! - хором выкрикнули оба, будто заранее отрепетировали и это. — Вообще никакого плана? - недоверчиво уточнила Нэсти, переводя взгляд с одного на другого. - Серьёзно? Да вы двигались так, будто расписали каждый шаг на бумажке заранее! — Я предпочитаю оценивать ситуацию по ходу боя, - сухо пояснил Айзен. - Никаких заготовленных схем. Планирование раздражает меня почти так же сильно, как некомпетентность. — А я, если честно, - Сильвен слабо улыбнулся, - весь бой был уверен, что он попросту игнорирует моё существование как напарника. Работали параллельно, каждый сам по себе. То, что со стороны это выглядело слаженно, - чистая случайность. — Случайность, - фыркнул Хасан, качая головой. - Ну знаете. Обидно вдвойне, что нас победила не тактика, а два одиночки, которые за весь бой друг с другом почти не разговаривали. — Ещё обиднее, - невозмутимо парировал Айзен, - что вас, при всей вашей хвалёной слаженности, размазали двое, которые за весь бой не сказали друг другу и пары тёплых слов. Хасан открыл было рот для ответа, но тут же его закрыл, не найдя, что возразить. В комнате на мгновение повисла тишина - а потом Нэсти вдруг фыркнула, не выдержав, и следом за ней, неохотно, но всё же улыбнулся и сам Хасан. Айзен, воспользовавшись паузой, шагнул чуть ближе и остановился напротив Нэсти, разглядывая тонкую царапину на тыльной стороне собственной ладони - холодно, изучающе, без всякой враждебности, скорее так, как смотрят на любопытный, ещё не до конца понятный механизм. — Раз уж выдался повод, - произнёс он, меняя тон на сухой, деловой, - профессиональный вопрос. Твоя причуда как-то зависит от группы крови? Работает одинаково с любой чужой кровью или есть разница? Нэсти удивлённо вскинула брови - не такого вопроса она ждала от него в первую очередь, - но потом, чуть помедлив, ответила уже без обычной ужимки, серьёзно. — Есть разница, - сказала она, - и дело не только в группе, тут ещё резус играет роль. — Резус? - переспросил Хасан, явно теряясь в терминологии. - Это то самое плюс-минус, что пишут в медицинских картах? — Именно оно, - кивнула Нэсти. - Смотри: если кровь положительная, она обычно послушная - течёт, как я хочу, почти без сопротивления, неважно, редкая она или нет. С такой удобно работать, но и потолок у неё так себе, не разгуляешься особо. А вот отрицательная - это уже другой разговор. Чем она реже, тем сильнее эффект, который из неё можно выжать, - но и тем упрямее она сама, тем сложнее держать её в узде. — То есть чем опаснее кровь, тем меньше ты её на самом деле контролируешь, - уточнил Сильвен, слегка нахмурившись. - Звучит как не самый безопасный компромисс для тебя же самой. — Редкая отрицательная кровь - это как пытаться управлять диким зверем голыми руками, а не гладить домашнего кота, - невозмутимо согласилась она. - Так что да, не самый безопасный. Зато самый интересный. У меня, для справки, первая положительная. Универсальная, покладистая, работать с ней проще всего на свете, - подозреваю, именно поэтому меня вообще и взяли в Комиссию, а не за какую-то особую врождённую мощь. — А моя? - вдруг спросил Айзен, чуть приподняв бровь - не столько из интереса, сколько из чистого профессионального любопытства. — Вторая отрицательная, - ответила она. - Кстати, именно поэтому, когда я сегодня зацепила пару твоих капель, меня саму будто плечом качнуло сильнее, чем я привыкла с обычной кровью. Опасная штука, если знать, что с ней делать. — Замечательно, - сухо заметил Айзен. - Буду знать, что истекать кровью рядом с тобой - плохая идея вдвойне. — Кстати говоря, - продолжила Нэсти, не обращая внимания на его тон, и похлопала себя по поясу, где висела потрёпанная сумка с флаконами, - у меня в костюме на крайний случай есть парочка флаконов четвёртой отрицательной. Самая редкая и самая злая кровь, какую я вообще видела. — И почему ты её не использовала? - тихо спросил Сильвен, чуть подавшись вперёд. - Судя по тому, как ты это описываешь, с ней бы ты нас обоих размазала в порошок секунд за десять. — Именно поэтому и не использовала, - тихо ответила она, и вся весёлость на мгновение сползла с её лица. - Сегодня даже не доставала - слишком боялась разнести тут всё к чертям собачьим, а не только вас двоих. Уже было однажды такое в моей жизни. Второй раз проверять не тянет. — Полезно знать, - коротко отозвался Айзен, вновь пряча за сухим тоном всё, что могло бы прозвучать как что-то ещё. — Раз уж у нас тут час профессиональных вопросов, - подал голос Эдвард, наконец окончательно откладывая пустую чашку в сторону, - у меня тоже есть один. Сильвен. Ты сегодня добавил Хасану часть своих лет сверху - не просто вернул забранное, а именно доплатил из своего. Как ты вообще определяешь, сколько добавить? На глаз? По ощущению? Сильвен долго молчал, глядя на собственные ладони. — Если честно, - сказал он наконец, - я и сам не смогу тебе это внятно объяснить. Есть какое-то чувство, вроде слуха или равновесия, которое подсказывает, когда хватит, а когда ещё мало, - но я никогда не пробовал разложить его на цифры. Возможно, стоило бы. Как-нибудь в другой раз я, может, и правда попробую объяснить это подробнее - самому себе для начала. — Обещания, - хмыкнул Эдвард, но без обычной язвительности. - Запишу и это тоже. Хасан, до этого молча кутавшийся в плед, вдруг тихо рассмеялся - хрипло, но искренне. — Знаете, что забавно, - сказал он, поворачиваясь к Нэсти. - Час назад я думал, что моя причуда - самая странная и труднообъяснимая из всех присутствующих. А тут, оказывается, Сильвен переплюнул всех нас разом. — Не обольщайся, Хас, - фыркнула Нэсти, легонько толкнув его плечом. - Твоя тоже до сих пор описана процентов на семьдесят. Ты мне так толком и не рассказал, откуда вообще берутся эти твои печати. — Семейный секрет, - невозмутимо отозвался он. - Может, как-нибудь за чаем. — Одни секреты у всех, блин, - обиженно улыбнулась она, и в этой улыбке, впервые за весь этот долгий день, не было ни капли прежней, натянутой, показной весёлости - только усталая, но настоящая. — А ты, Айзен? - вдруг подал голос Хасан, поворачиваясь к нему. - Мы тут все свои причуды худо-бедно разобрали по косточкам, а про твою почти ничего толком не спросили. Каково это вообще - оказываться внутри отражения? Что там? Айзен, до этого молча стоявший у окна, не сразу ответил. Он не обернулся, продолжая смотреть на серый, разбитый снегом и войной Токио за стеклом, и когда наконец заговорил, голос его прозвучал тихо, ровно, без всякого выражения. — Там я не один, - сказал он. Больше он ничего не добавил. В комнате повисла тишина - неуютная, вязкая, та самая, что наступает, когда услышанное явно не предназначалось для лёгкого разговора за чаем. Никто не нашёлся, что на это ответить. Даже Эдвард, обычно готовый к любому повороту разговора, замер с чашкой на полпути ко рту. Айзен, так и не обернувшись, оттолкнулся от подоконника и направился к двери. У самого порога он остановился. — Простите, - произнёс он, всё ещё не оборачиваясь, - за то, что причинил кому-то из вас боль сегодня. Это не было необходимостью. Просто так вышло. - Он на мгновение замолчал. - Нэсти. Тебе - особенно. Я ударил тебя сильнее, чем следовало, ещё в самом начале боя, и не потрудился хотя бы сделать вид, что сожалею об этом на арене. Прошу прощения. Он вышел, тихо притворив за собой дверь, - и оставил всех сидеть в комнате в полном, растерянном молчании, не до конца понимающих, что вообще только что произошло.

***

Элита покидала галерею неспешно, переговариваясь вполголоса, а военные, приставленные их сопровождать, шли следом на почтительном расстоянии, - и ни один из них даже не заподозрил, что где-то в тени верхних, ещё не до конца достроенных рядов, скрытый строительными лесами, всё это время находился кто-то ещё. Айзава, просидевший неподвижно почти весь матч, позволил себе шевельнуться только тогда, когда последний из элиты скрылся за дверью галереи. Поднялся, поморщившись от боли в сломанной спине, и бесшумно двинулся к дальнему выходу - туда, где ещё до начала боя ему пришлось на время убрать с дороги двух охранявших периметр военных. Аккуратно. Без шума. Просто чтобы не подняли тревогу раньше времени. Оказавшись в пустом, безопасном коридоре, он достал телефон и набрал номер, который знал наизусть лучше собственного. — Тошинори, - тихо произнёс он, едва дождавшись ответа. - Это я. Слушай внимательно, времени мало. — Шота, наконец-то, - выдохнул Всемогущий с явным облегчением. - Я уже начал волноваться, что тебя там застукали. — Почти, - сказал Айзава, коротко оглянувшись на пустой коридор позади. - Но обошлось. Просидел там весь матч, от начала до конца, как и планировали. Повезло - зал только-только достроили, камеры ещё не успели провести. Пары нужных людей на входе всё же пришлось на время... убрать с дороги. Ничего, переживут, шишка на голове и только. — Обошлось без лишнего шума? - тихо уточнил Всемогущий. - Никто не заметил, что тебя вообще там не должно было быть? — У меня теперь есть полная картина по всем пятерым, - продолжил Айзава, будто не расслышав вопроса. - Их причуды вживую, манера боя, слабые места - всё своими глазами, а не по бумажке из чужого досье. Он на мгновение замолчал, глядя в тёмное, пустое окно в конце коридора, а потом произнёс - тяжело, устало, без всякой попытки смягчить сказанное: — Тошинори. Это полный пиздец.

***

Временная резиденция интернациональной группы. Вечер.

Здание, отведённое им под временное проживание, больше напоминало наспех переоборудованное общежитие, чем полноценную резиденцию, - длинный коридор с рядом одинаковых дверей, за каждой из которых пряталась маленькая, скудно обставленная комната: узкая кровать, шкаф, стол у окна. У каждого своя - Комиссия, при всей своей экономии, всё же сочла нужным не селить пятерых малознакомых про-героев по двое, особенно учитывая, что среди них была всего одна девушка. За дверью одной из этих комнат Нэсти сидела на кровати, поджав под себя ноги, в свободном открытом топе на тонких бретельках, оставлявшем открытыми плечи и живот, и коротких домашних шортах, - и медленно, методично избавлялась от последствий сегодняшнего дня.  Спиртом или йодом она не пользовалась - причуда справлялась с обеззараживанием сама, куда быстрее и надёжнее любой аптечки. Но за эту скорость приходилось платить болью, куда более острой, чем от самого пореза: она заставляла собственную кровь вокруг каждой раны на мгновение вскипеть, выжигая изнутри всё лишнее, - и только потом, когда края раны неохотно стягивались сами, бралась за бинт. Она делала это молча, стиснув зубы до скрипа, - и всё же с каждой новой раной, "закипавшей" под её же волей, сквозь плотно сжатые губы вырывался короткий, придушенный всхлип, почти беззвучный, - тот самый звук, который она никогда, ни при каких обстоятельствах не позволила бы себе издать на людях. Из глаз то и дело выступали слёзы - не от жалости к себе, а просто от чистой, ничем иным не объяснимой боли, - и она раздражённо вытирала их тыльной стороной ладони между надрезами, упрямо продолжая бинтовать одну рану за другой. В дверь тихо постучали. Нэсти торопливо смахнула с лица последние слёзы и наспех закрепила последний узел на бинте, прежде чем откликнуться. — Не сплю, - сказала она, и голос её прозвучал почти ровно. - Заходи. Дверь тихо приоткрылась. На пороге стоял Сильвен - в свободной домашней рубашке нараспашку поверх простой футболки и пижамных штанах, судя по всему, натянутых наспех, прямо перед тем, как выйти из своей комнаты. Волосы после душа так и остались растрёпанными, без привычной аккуратности, а бледно-серые глаза в тусклом свете комнаты казались почти прозрачными. В руках он неловко удерживал две кружки с чаем, стараясь не расплескать их на ходу. — Как ты? - тихо спросил он, окидывая взглядом её свежие, аккуратные, хоть и явно наспех наложенные бинты, и присаживаясь на единственный стул у стола. — Как видишь, - выдохнула Нэсти, стараясь, чтобы голос прозвучал легко, почти буднично. - Жить буду. У меня перед глазами всё ещё стоит его лицо. Морщины эти чёртовы. — Знаю, - произнёс Сильвен, протягивая ей одну из принесённых кружек, и голос его прозвучал устало, будто он сам не спал уже которые сутки. - У меня тоже. Она приняла кружку обеими руками и наконец подняла на него удивлённые голубые глаза - взгляд получился долгим, изучающим, будто она видела его впервые за весь день. — Ты правда отдал ему часть своих лет, - сказала она не как вопрос, а как утверждение, всё ещё не до конца веря в услышанное. - После того, как выиграл. Никто тебя не заставлял. — Мог себе это позволить, - тихо ответил Сильвен, глядя в свою кружку. — В смысле? - нахмурилась Нэсти. Сильвен долго молчал, будто решая, стоит ли вообще в это углубляться, а потом всё же заговорил - тихо, размеренно, как рассказывают о том, о чём обычно предпочитают молчать. — Моя причуда не показывает точный остаток чужой жизни, - начал он. - Забирает - да, но сколько именно в моменте, я никогда не знаю наверняка. Приходится считать вслепую, по секундам, пока она сама не перестанет работать, - это и есть сигнал, что взял всё, что вообще можно было взять. У обычного человека уходит секунд пятнадцать-двадцать, и это, если считать по среднему, лет шестьдесят, а то и все семьдесят с лишним - смотря сколько человек уже успел прожить. Средняя продолжительность жизни - около семидесяти пяти лет, так что у молодого, здорового человека это почти весь отпущенный ему срок целиком, от рождения и до конца. — Ладно, это я уже примерно поняла, - кивнула Нэсти. - А что там за "мог себе позволить"? — А вот здесь начинается забавная часть, - Сильвен слабо усмехнулся, впрочем, без особой радости. - Когда отдаёшь чужие годы обратно, душа берёт не всё сразу. Она будто отталкивает часть, не может принять целиком - слишком много силы и энергии вливается разом, ей физически много. Так что если хочешь вернуть человеку всё, что забрал, - а тем более если ещё и от себя решил добавить сверху, - одного раза мало. Нужно подождать пару секунд и активировать причуду заново, во второй заход. Иногда и в третий. — И ты сегодня так и сделал? - тихо спросила она. — Сегодня - да, - кивнул он. - Хотя, если честно, обычно я этого не делаю. Невыгодно - ни по времени, ни по силам, а иногда и попросту не могу себе такое позволить. Так что чаще всего эту деталь своей причуды я предпочитаю не афишировать вообще. Но Хасану я правда хотел помочь. Он хороший человек, каких поискать. Не пожалел лишних секунд. Нэсти прищурилась, и на губах у неё медленно расползлась хитрая, понимающая улыбка. — Ах ты хитрюга, - протянула она. - То есть, если по-хорошему не заморачиваться вторым заходом, ты всегда можешь оставить себе кусочек чужой жизни. Тихо, никто и не заметит недостачи - душа же сама отказалась принять всё, верно? Довольно паршивая штука, вообще-то, - вот так спокойно откусывать себе процент от чужого остатка. — Есть такое, - не стал отпираться Сильвен, ничуть не смутившись. - Но есть и другая сторона медали, куда менее приятная. — Какая же? — Каждый раз, когда я забираю годы и не отдаю их сразу обратно, а это копится уже давно, - его голос стал тише, - душа тяжелеет. В буквальном смысле. Иногда трудно дышать. Трудно вставать по утрам. Трудно просто двигаться, будто на плечах лишний груз, которого никто, кроме меня, не видит. За несколько лет использования причуды у меня в душе накопилось, наверное, больше сотни лет чужой недожитой жизни. Когда я сегодня отдал часть Хасану - у которого, как выяснилось, оставалось катастрофически мало своего собственного времени, - мне впервые за долгое время стало легче. В прямом смысле слова. Я до сих пор этому рад. Нэсти долго молчала, обдумывая услышанное, а потом вдруг подалась вперёд. — Погоди, - сказала она. - То есть, получается, ты благодаря своей причуде можешь дожить лет до двухсот, что ли? — Технически - да, - Сильвен кивнул, - но душа и тело - это две разные вещи. Тело всё равно будет стареть и слабеть, как у любого человека, и к сотне лет я буду выглядеть точно так же дряхло, как выглядят все обычные люди в этом возрасте. Просто душа умирать не будет - или, по крайней мере, не так быстро, как тело. Наверное, если бы меня держали на каких-нибудь препаратах, в специальной аппаратуре, что-то поддерживающее, - я, возможно, и дотянул бы до двухсот. Вот только тело к тому моменту, скорее всего, начнёт уже попросту разлагаться заживо. Буду выглядеть как труп, который зачем-то продолжает разговаривать. — Это, блять, пиздец, - выдохнула Нэсти, широко распахнув глаза. - Твоя причуда реально опасная штука. Сложная до жути, но, чёрт возьми, до чего же интересная. Она вдруг нахмурилась, что-то быстро прикидывая в уме. — Погоди-ка, - медленно проговорила она. - Если пятнадцать секунд - это примерно шестьдесят лет, то четыре секунды, за которые ты вытянул Хаса... - она на мгновение замолчала, будто сама не до конца хотела озвучивать вывод, - это максимум лет десять с небольшим. Ему было отпущено от силы лет десять жизни, Сильвен. Может, чуть больше... Сильвен долго молчал, и в этом молчании было куда больше ответа, чем в любых словах. — Мне тоже грустно, когда я это понимаю, - тихо произнёс он наконец. - Каждый раз, когда причуда останавливается слишком быстро, я знаю, что это значит, - ещё до того, как успеваю досчитать секунды до конца. И легче от этого понимания почему-то не становится, сколько бы раз оно ни повторялось. — Знаешь, что странно? - Нэсти покачала головой, отпивая из кружки. - Сегодня утром, ещё до боя, я думала, что понимаю тебя. Тихий, спокойный, слишком осторожный для своей же работы. А потом ты хладнокровно раздавил моего напарника голыми руками, а через минуту сам отдал ему годы жизни, будто это ничего не стоит. Я вообще перестала понимать, что ты за человек. — Я и сам не всегда понимаю, - признался он, слабо улыбнувшись одними уголками губ. - Наверное, где-то между этими двумя крайностями и есть настоящий я. Не самый удобный ответ, знаю. Она долго молчала, крутя кружку в руках, а потом вдруг тихо спросила: — Слушай. Расскажи мне уже, что случилось сегодня утром. С Айзеном. Ты начал говорить перед тем, как всё это безумие с генералами и Савадой началось, а потом мы так и не вернулись к разговору. Сильвен на мгновение замялся, будто взвешивая, стоит ли вообще ворошить это снова после всего пережитого за день, - но потом всё же кивнул. — Я зашёл в ванную рано утром, - начал он тихо. - Хотел просто умыться, обычное дело. А там был он - стоял перед зеркалом и разговаривал сам с собой. — В смысле сам с собой? - нахмурилась Нэсти. - Как это вообще… — Не знаю, - пожал плечами Сильвен. - Я толком не расслышал, о чём. А потом он вдруг, ни с того ни с сего, разбил зеркало кулаком - прямо у меня на глазах. Я спросил, что случилось, и, ничего толком не подумав, назвал его по имени - Феликс. А он оттолкнул меня и вышел, бросив напоследок, чтобы я никогда, ни при каких обстоятельствах больше не смел называть его так. Нэсти долго молчала, обдумывая услышанное, и её лицо, обычно такое живое, на мгновение стало неожиданно серьёзным. — Знаешь, - сказала она наконец, - а ведь это многое объясняет. То, как он себя вёл сегодня в переговорной. Эта его показная ледяная броня, вся эта чушь про "букву закона". Он не такой уж и бесчувственный кусок льда, каким хочет казаться. Он просто в каком-то смысле воюет сам с собой. И знаешь, что ещё странно? Он ведь в конце концов извинился перед всеми нами. Перед каждым. А мне так вообще отдельно сказал - что ударил сильнее, чем следовало, и что жалеет об этом. От него я такого точно не ждала. — Именно, - тихо согласился Сильвен. - И, если честно, после сегодняшнего я стал бояться его немного меньше, а понимать немного больше. Это странное чувство - жалеть человека, который минуту назад отчитывал тебя за детское поведение. Хотя я его до сих пор считаю немного жутковатым. Нэсти фыркнула, впервые за вечер позволив себе слабую, невесёлую улыбку. — Добро пожаловать в наш маленький клуб сломанных игрушек, - сказала она, поднимая кружку в шутливом тосте. - У каждого свой личный демон в шкафу. Или в зеркале, в случае нашего дорогого Айзена. — А у тебя какой? - тихо спросил Сильвен, и в вопросе не было ни капли праздного любопытства - только искренняя, осторожная забота. Она долго смотрела на него, потом вздохнула и вдруг потянулась к резинке на затылке, распуская стянутый за весь день хвост, - светлые, длинные волосы рассыпались по плечам свободной, слегка растрёпанной волной. Лицо Сильвена на мгновение изменилось - удивление скользнуло по нему прежде, чем он успел спрятать его за привычной сдержанностью, а про себя он невольно подумал, насколько же она красива вот так, без своей вечной боевой причёски и без привычной защитной ухмылки. Она опустила взгляд на собственные перебинтованные руки - на свежий бинт, скрывающий под собой и сегодняшние порезы, и годы старых, уже побелевших шрамов. — Мой демон не в зеркале, - сказала она тихо. - Мой демон прямо здесь. - Она подняла руки, показывая их ему открыто, без тени привычного кокетства. - Он у меня под кожей. Всегда был. Сильвен осторожно, будто боясь спугнуть момент, накрыл её перебинтованные руки своими - без всякого напряжения причуды, просто тёплое, человеческое прикосновение. — Спасибо, что говоришь мне это, - сказал он мягко. - Не каждый решился бы показать такое вслух, а не просто спрятать под бинтом. — Сегодня я чуть не убила себя там, на арене, - тихо призналась она, не отнимая рук. - Ради Хаса, да. Но, если совсем честно, часть меня, кажется, обрадовалась поводу зайти так далеко. И вот это меня по-настоящему пугает, Сильвен. Не то, что случилось с ним. А то, с какой лёгкостью я сама была готова себя разрушить, лишь бы получить оправдание. Сильвен долго молчал, осторожно сжимая её руки в своих, - а потом произнёс тихо, но твёрдо: — Тогда я буду рядом каждый раз, когда ты снова окажешься на этой грани. Не для того, чтобы останавливать тебя силой - ты бы всё равно не позволила, я уже понял это про тебя. А просто чтобы быть рядом. Чтобы тебе было к кому вернуться, если решишь отступить от края сама. Нэсти замерла, глядя на него долгим, изучающим взглядом, - и впервые за весь этот бесконечный, страшный день на её лице не было ни маски весёлости, ни защитной иронии, только простая, ничем не прикрытая усталость и что-то ещё, чему она пока не готова была давать название вслух. — Ты слишком хорош для этой работы, знаешь, - сказала она наконец тихо. - Слишком хорош для всего этого дерьма вообще. — Возможно, - согласился он с лёгкой, грустной улыбкой. - Но раз уж я всё равно здесь, и раз уж ты тоже здесь, - было бы глупо не воспользоваться этим по-человечески, верно? На её лице впервые за весь этот бесконечный вечер проступило что-то настоящее - не столько улыбка, сколько просто ослабевшее, спокойное выражение человека, которому наконец не нужно ничего из себя изображать, - и, не убирая рук из его ладоней, она откинулась назад, прикрывая глаза. — Ладно, - выдохнула она тихо. - Может, ты и прав, Силв. За окном за плотными шторами уже опускались токийские сумерки, и где-то дальше по коридору за тонкими стенами общежития слышались приглушённые голоса и шаги остальных, - а в маленькой, скудно обставленной комнате двое, каждый по-своему сломанный этим днём, просто сидели рядом, держась за руки, впервые за очень долгое время не пытаясь ничего доказать друг другу.

***

Сидзуока. Время: ???

Он спал уже который день подряд - неподвижно, беззвучно, в темноте настолько густой и настолько безграничной, что в ней стирались всякие границы между сном, смертью и просто долгим, никем не считанным временем. Ни света. Ни звука. Ни единой зацепки за то, что где-то там, снаружи, всё ещё продолжает существовать реальный, живой мир. И всё это время ему снился сон. Не обрывочный, не смутный, не из тех снов, что забываются раньше, чем успеваешь толком проснуться, - а цельный, подробный, до жути настоящий, будто кто-то заботливо, деталь за деталью, выстроил для него целую жизнь и вложил её прямо под сомкнутые веки. Настолько живой, что если бы кто-то спросил его потом, что было правдой, а что - нет, он бы, наверное, впервые за долгое время не сумел ответить сразу.