Пепельница

The sun goes down

The stars come out

And all that counts

Is here and now

My universe will never be the same

I'm glad you came

Glad You Came - Boyce Avenue

В кабинете пахнет бумагой, а ещё, совсем немного, табаком. Дотторе никогда не был фанатом сигарет, чего уж там, он и вовсе ненавидел этот запах, что забивал нос и лёгкие, мешая думать. А в его случае думать приходилось много, очень много. Приходится открыть окно, впуская свежий морозный воздух – другого в Снежной и не водилось, даже если приходила небольшая оттепель. Погода оставалась прохладной, вынуждая кутаться в свитера и пуховики. Только внутри домов тепло сохранялось достаточно, чтобы не “отбросить коньки”. Дотторе морщит нос, отмахиваясь отчётом, зажатым в пальцах, от полосы дыма, что летит в его сторону. – Я всё ещё советую тебе бросить эту дрянь. Она убьёт тебя раньше, чем старость. Или ещё раньше его убьёт сам Дотторе, если весь его кабинет провоняется этим запахом. Доктор понимает причины – новая должность одного из Предвестников давит на плечи молодого “Панталоне”. Но это не повод прокуривать кабинет своего… некогда начальника. Теперь они были почти равны. Лишь с той разницей, что Делец пока что стоял ниже Доктора по карьерной лестнице. – Или хотя бы не прокуривай мне кабинет! Феофан тонко улыбается, вполне удобно устроившись на небольшом "гостевом" диване. В свободной выпущенной рубашке и свободных же штанах – рядом с Доктором он мог позволить себе быть куда расслабленней, не держать маску высокомерного безразличия, с помощью которой он медленно, но верно пробивал себе путь наверх. Не без помощи Дотторе, конечно же, но и его собственная заслуга в этом есть. Курить Феофан начал совсем недавно, найдя в этом хоть какую-то отдушину, и увлекся так, что пачки уходили одна за одной. Когда-нибудь ему это аукнется, но проблемы нужно решать по мере их поступления. – Ты сам опрометчиво разрешил мне закурить здесь однажды. Неужели так легко отказываешься от своих слов? Смешливо поддевает, но всё же притушивает сигарету о пепельницу, что появилась здесь специально для него – Дотторе не курил вовсе. Снова хочется затянуться, потому что в голове начинают роиться мысли, планы, грандиозные и иногда кажущиеся неосуществимыми. Феофан смотрит на потухший окурок почти с тоской. – Говорят, целовать курящую женщину – всё равно, что облизывать пепельницу. Интересно, распространяется ли это на мужчин? В рубашке чуть зябко под сквозняком, но Феофан слегка небрежен к своему здоровью, к разочарованию Дотторе, которому пару раз приходилось лечить его пневмонию. И пулевое ранение, но тут уже совсем не вина Феофана. Дотторе морщится, как от зубной боли. Прошли года с того дня, как на его операционный стол попал изломанный мальчишка, и сейчас тот уже точно не напоминал то перемолотое судьбой мясо, которое цеплялось за жизнь и любую возможность. Теперь Пантолоне был равным, и Дотторе не может ничего поделать с тем, что чувствует гордость за то, что решение, которое он принял когда-то давно, оказалось верным. В их рядах появился тот, кто отлично умел управлять, и даже гордость Доктора уходила на второй план, когда дело касалось Феофана. – Это надо спрашивать у женщин, которые решились поцеловать курящего мужчину. Доктор машет рукой, прогоняя дым в окно из кабинета, а после закрывает то обратно, чтобы комната совсем не замёрзла. Он тратит слишком много времени на лечение Пантолоне, хотя мог бы заниматься исследованиями. И пока что не признается даже самому себе, почему поступает так. Каждый раз вместо того, чтобы сбросить лечение на кого-то другого, он сам лезет к Дельцу с стетоскопом. Феофан неопределенно пожимает плечами, явно не собираясь целовать незнакомок ради такого эксперимента. Это бы разрушило его образ, который он кропотливо создавал последнее десятилетие. Курение тоже, вообще-то, стало частью образа, и позже Феофан собирается выделить деньги с личного счета на хороший мундштук. Доктор кладёт отчёт на стол, в очередной раз выбирая между делом и чужой компанией второе. – Вряд ли в подобном есть что-то приятное. Уже один запах той дряни, что ты куришь, вызывает у меня головокружение. Шаг к дивану, ещё один. Словно в танце, что они ведут с самого первого дня знакомства. Феофан чуть сдвигается, радушно приглашая Зандика на его же диван, и всё же тянется за ещё одной тонкой сигариллой (те были куда крепче сигарет, и, пожалуй, несколько вреднее), но не закуривает. Просто вертит ту в пальцах, наслаждаясь едва уловимым запахом хорошего табака. Потому что как бы он не пушил хвост, вступая в легкие словесные перепалки с Доктором, по-настоящему идти наперекор он всё ещё не смеет, даже в мелочах (за исключением заботы о собственном здоровье). Феофан все ещё смотрит на него восхищенными глазами мальчишки, которого достали с того света руки его Доктора. И, если честно, не видит в этом особой проблемы, вполне открыто выражая и дружескую привязанность, и благодарность. Всё остальное же, навроде той глупой подростковой влюбленности, проросшей на благодатной почве менторства Доктора, не так уж важно, верно? Зандик опускается рядом с Феофаном, тут же откидываясь на спинку. Часы непрерывной сидячей или стоячей работы, в зависимости от проводимых экспериментов, не сказывались на его здоровье лучшим образом. И всё равно сначала он всегда выбирает озаботиться здоровьем другого человека, оправдываясь тем, что тот хорошо управляется с финансами, что ему поручили. – Это не дрянь, а благородный табак хорошего сорта, – Феофан смеется, старается немного позлить и растормошить своего доктора, – я не травлюсь дешевыми сорняками. Пальцы Зандика перехватывают чужие, вытягивая из них сигариллу, смотря на ту с отвращением. Всё равно, что лично оскорблять все его старания по поддержанию жизни Панталоне. Но он не собирается читать слишком много нотаций, а уже простраивает в голове план, как заставить Панталоне постепенно бросить курение. Или хотя бы снизить количество выкуренных сигарет. Он подается вперёд, останавливаясь около чужого лица, принюхивается. Феофан не сопротивляется, передает сигариллу, свернутую из плотной папиросной бумаги, и выглядит слегка позабавленным. Всё равно же выкурит парочку по дороге в свои комнаты, и ещё с десяток там, пока разбирает отчеты и документы. Это его способ сохранять бодрость и хоть какую-то невозмутимость перед огромными таблицами и сводками, он пока что не умеет так хорошо владеть собой, как Зандик... ...Который сейчас склоняется слишком близко к его лицу. Что там Феофан думал про свою невозмутимость? Вот сейчас она будет трещать по швам, а он даже закурить не сможет. – Даже одеколоном этот запах не перебить. Удивляюсь, как от тебя ещё не шарахаются подчинённые. Даже волосы провонялись. Может, мне стоит вывести для тебя одеколон, который нейтрализует запах сигарет, или… Дотторе снова мысленно погружается в свои эксперименты, вновь ищет способ улучшить жизнь для Панталоне, даже если это не особо тому и нужно. Ладонь замирает рядом с чужим плечом, впиваясь в обивку дивана. У Дотторе красивый цвет глаз. Вишневый, будто у альбиноса. И удивительно длинные ресницы, что вообще не вяжется с образом доктора, но выглядят всё равно очаровательно. Феофан склоняет голову, разглядывая каждую детальку, впервые настолько близко, и явно забывает, что хотел насмешничать и дальше, слишком очарованный сейчас. Пахнет от Дотторе не табаком, а морозным воздухом, и даже дыхание будто вот-вот сложится в клубы пара. И Панталоне совершает глупость. Потому что ловит это дыхание губами, прикрывая глаза. Невиннейший из поцелуев. Мгновение замирает, словно кто-то заморозил их. Зандик не смеет двинуться, когда чувствует жар губ. Не то, чтобы он не думал о подобном. Сложно не привязаться к тому, с кем ты проводишь времени больше, чем с кем-либо из коллег. К тому, кто лучше кого-либо знает тебя и что скрывается за острыми углами, грани которых режут любого, кто подбирается слишком близко. Кроме Панталоне. Дотторе перемещает ладонь с обивки дивана на чужой загривок, тянет к себе ближе, превращая мимолётное касание в более грубый и требовательный поцелуй. Он никогда не умел делиться. Он никогда не был нежным, даже если с Феофаном он хоть немного более мягок, чем с остальными. Но не тогда, когда мысль, которая преследовала его в последние месяцы, исполняется чужими порывами. Не тогда, когда человек, что стал ближе кого-либо, делает шаг, на который он сам не решался. Губы у Дотторе чуть жесткие и прохладные, такие, какими и представлял их когда-то Феофан. И кажутся совсем сладкими после горечи сигарет. Феофан не может позволить себе закрыть глаза теперь, впитывает каждую секунду происходящего, каждую микроэмоцию, что проскальзывает по лицу Зандика и которую можно увидеть с такого ракурса. Он мечтал об этом всю буйную юность, пока не решил, что дружба с Зандиком куда дороже удовлетворения мимолетных порывов. А сейчас, похоже, они оба созрели для чего-то большего. И Феофан не может сдержать тихого, дрожащего выдоха. Он укладывает тонкую ладонь на плечо Зандика, словно тот ведет в танце. Может, так и есть. Ещё бы добавить хоть каплю галантности, но тогда Дотторе не был бы собой, и Феофан давно с этим смирился. Пальцы Дотторе вплетаются в пряди, оттягивают до лёгкой боли. Он знал тело Феофана до каждого сантиметра – вынуждала работа. Но он никогда не касался Панталоне так. Губы у того и правда горчат, и этот вкус отвращает, но Доктор всё равно не может насытиться, словно эликсир вечной молодости, который он всё ещё искал, был на чужих губах. – И правда на вкус как пепельница. Шепчет тихо, наконец, отстраняясь. Кривится, но явно не потому, что ему был противен сам поцелуй. Скорее вкус табака. – Ты никогда не облизывал пепельницу, – смешливо укалывает Феофан, совсем молодой и мягкий сейчас, – разве что только для того, чтобы представить поцелуй с курящим мужчиной. И тянется снова, касается губами уголка рта Дотторе, щеки, стараясь урвать побольше, пока ему позволяют. Дельца не зря считали жадным, и эта жадность никогда не заканчивалась деньгами – всегда нужно хватать кусок побольше и посытнее. Они совершенно точно забыли о работе. О том, зачем по большей части, они собираются в этом кабинете, где рождаются самые невообразимые идеи Доктора. Но сейчас он не против отвлечься от планов или экспериментов. Всего на пару минут, чтобы почувствовать то, что не чувствовал, кажется, давно. Если чувствовал вообще. Дотторе не любил в нормальном смысле этого слова. Но Панталоне хочется себе. Только себе. И желательно на всю вечность, что он мог бы подарить Дельцу, если найдёт способ. Точнее – когда. Это не обсуждается. Дотторе перехватывает ладонь Феофана, переплетают пальцы. И теперь уж точно не планирует отпускать его к кому-то другому. Ни сейчас, ни потом. Это его пациент. На всю оставшуюся вечность. – Больше не кури, прежде чем меня целовать. Не хочу травиться этой дрянью. Врёт сам себе, потому что Панталоне теперь он будет целовать всегда, когда захочется. И не важно, пахнет от того табаком или нет. Панталоне рассеянно гладит ладонь Дотторе большим пальцем, будто пытаясь согреть, и полуулыбка на губах все такая же мягкая. Такая, какую может видеть только его доктор. Феофан тянет ладонь на себя, чтобы поцеловать костяшки, как целуют их дамам – трепетно и невинно. Раз запах табака так раздражает, пусть остаётся на руках, а не на губах. – Так это не единоразовая акция? – Феофан смотрит хитро, прищуриваясь, провоцирует на смущение или оправдания, хотя и того и другого от Дотторе не дождешься, – я не буду против, доктор. Поцелуи продлевают жизнь. И если это станет тем самым эликсиром, над которым работает Дотторе, Панталоне не будет против. Даже если настоящего результата это не принесет, они всегда могут попытаться снова и снова, верно? – Не слышал о таком свойстве поцелуев. Но я уверен, что мы сможем провести… определённые эксперименты. Это даже звучит глупо, но Дотторе отбрасывает эту мысль за ненадобностью. В конце концов, этот эксперимент будет приятен им обоим и, может, хотя бы тут Панталоне не будет ворчать из-за плана лечения, а станет молча выполнять “предписания врача”. У них будет целая вечность, чтобы проверить эту теорию.