Message in a Beetle

(When this began) I had nothing to say, And I’d get lost in the nothingness inside of me. […] But all the vacancy the words revealed Is the only real thing that I've got left to feel. […]

And I've got nothing to say I can't believe I didn't fall right down on my face. (I was confused.) Looking everywhere only to find That it's not the way I had imagined it all in my mind. (So what am I?) What do I have but negativity? 'Cause I can't justify the way, everyone is looking at me. (Nothing to lose) Nothing to gain, hollow and alone, And the fault is my own, and the fault is my own.

I wanna heal, I wanna feel what I thought was never real. I wanna let go of the pain I've felt so long. (Erase all the pain 'til it's gone.) I wanna heal, I wanna feel like I'm close to something real. I wanna find something I've wanted all along: Somewhere I belong.

“Somewhere I Belong,” by Linkin Park

Plastic tubes and pots and pans, Bits and pieces and Magic from the hand. We're making

Weird science! Things I've never seen before, Behind bolted doors, Talent and imagination,

Weird science! Not what teacher said to do. Makin' dreams come true, Living tissue; warm flesh,

Weird science!

“Weird Science,” by Oingo Boingo

      Ева уже привыкла к осуждающим взглядам со стороны. Она участвовала в бесчисленных судебных процессах, давала показания, участвовала в слушаниях и гражданских исках (многие из которых транслировались по телевидению), где ей приходилось оправдываться перед людьми, которые уже вынесли свой вердикт. Иногда она могла поклясться, что физически ощущает на себе тяжесть этих взглядов: сотни тысяч людей смотрели на нее, пока она снова и снова защищала себя.       Хуже всего было то, что сейчас четверо ее ближайших союзников смотрели на нее в полном молчании.       Локкен смотрела на нее с осуждением; Ламай, которая по-прежнему крепко сжимала руку Локкен, словно пытаясь удержаться на плаву, выглядела потрясенной. В глазах Хэтча читались растерянность и печаль. Леклерк был единственным, кто вообще на нее не смотрел. Насколько она могла судить, он не отрывал глаз от своей фляжки с тех пор, как заговорил Ределл. Почему-то это было хуже, чем столкнуться с его гневом: она была для него еще одним поводом заглушить боль алкоголем. Но хуже всего было видеть лицо Димитрия. Он смотрел на нее с отчаянным отрицанием, словно ждал, что она скажет, что все это большое недоразумение. Она знала, что, если она так скажет, он сделает все возможное, чтобы ей поверить, потому что ради тех, кто ему дорог, Димитрий был готов на все, а Ева по жестокой иронии судьбы стала для него таким человеком.       На какой-то безумный миг она задумалась о том, чтобы солгать им. Возможно, она могла бы представить тираду Ределла именно так: жестокой историей, которую он выдумал, чтобы причинить боль людям, которые его раздражали. Но нет. Ящик Пандоры уже не закрыть. Правда была настолько очевидна, если взглянуть на факты объективно. Кроме того, как бы ей ни хотелось скрывать недостатки Грейса (и свои собственные) от людей, которым он был небезразличен, они заслуживали знать, что с ним на самом деле произошло — что она с ним сделала.       Когда она училась на историческом факультете, одна из лекций по историографии, показавшаяся ей особенно увлекательной, была посвящена неизбежному влиянию предвзятости при изучении исторических событий. Поскольку люди по своей природе, ну, человечество в общем, при изучении истории привносят свои культурные, социальные, идеологические и личные взгляды, которые влияют на то, как они подходят к изучению событий прошлого. Поэтому, как бы человек ни старался, он не может по-настоящему объективно интерпретировать прошлое. Забота коллег о Грейсе, их вера в проект и убежденность в том, что они поступают правильно, привели к тому, что они поверили в ложную версию, которую в то время им навязывала Ева, несмотря на противоречащие ей факты: например, то, что Грейс никому, кроме Евы, не сказал, что передумал, что перед отъездом его больше никто не видел, что на протяжении всего полета его накачивали успокоительным под выдуманным предлогом, что он может запаниковать. Это была единственная причина, по которой группа самых умных людей в мире могла упустить из виду столь очевидную уловку. Однако стоило им преодолеть свою предвзятость, и истина стала ясна.        Решив наконец избавиться от бремени своей тайны, она открыла рот... но, когда она посмотрела в умоляющие карие глаза Димитрия, слова застряли у нее в горле. После напряженной паузы она отвела взгляд, не в силах больше выносить их выжидающие взгляды. Почему это было так сложно? Она и раньше признавалась в иных преступлениях на глазах у всего мира.       Почему же она не могла сделать то же самое для людей, которым, как ей казалось, она действительно должна была сказать правду?       И вдруг ее осенило: она боялась сказать им правду, потому что, в отличие от всего остального человечества, ей было не все равно, что о ней думают эти люди. Нет, даже больше: она не хотела их терять, потому что они были для нее не просто коллегами. За эти годы они стали ее друзьями.       Всю свою жизнь, даже в детстве, Ева ни с кем не была по-настоящему близка. У нее были люди, которые ей нравились и с которыми ей было приятно проводить время: однокурсники, знакомые, коллеги, когда она начала работать. Ева, конечно, любила своих родителей и младшую сестру, и они любили ее, но на расстоянии, как это принято во многих семьях в странах Северной Европы. Она быстро разочаровалась в свиданиях: романтические атрибуты казались ей глупыми, а преимущества постоянного общения и регулярного секса не стоили того, чтобы тратить на них время и внимание, — тем более что она не могла заставить себя испытывать к партнерам те чувства, которые должна была испытывать. Ее мысли, сокровенные чувства и сердце всегда принадлежали только ей, и она никогда не испытывала потребности делиться ими с кем-то из знакомых или требовать того же в ответ.       Поэтому, когда она неизбежно расставалась с людьми или они расставались с ней (потому что жизнь разводила их в разные стороны или потому что они упрекали ее, называя слишком холодной, бесчувственной, непреклонной), она не испытывала особой тоски. В конце концов, уже будучи взрослой, она пришла к выводу, что просто не способна испытывать сильные чувства к другим. Это открытие ее не расстроило, и она не чувствовала себя обделенной, потому что, казалось, никто, кроме ее семьи, ее не любил. Она всегда считала, что именно это делает ее сильной — независимость и уверенность в себе. Ей никто не был нужен, и она никому ничем не была обязана.       Затем появился доктор Райланд Грейс — скромный, неловкий человек, которого она вытащила из комфортной жизни в Сан-Франциско на другом конце света и погрузила в напряженный научный и бюрократический кошмар на авианосце в Южно-Китайском море. Когда он завершил свои исследования астрофагов, она была готова отправить его обратно в Сан-Франциско и забыть о нем. Но, к ее удивлению, он настоял на том, чтобы остаться. Более того, сам того не желая, он быстро стал ключевой фигурой в проекте «Аве Мария», самым опытным и преданным его сторонником (помимо самой Евы), и работал не покладая рук, чтобы обеспечить успех проекта.       В те первые дни Ева быстро разглядела в нем потенциал великого человека, но даже она была поражена тем, каких высот он достиг (хотя сам он, похоже, никогда не осознавал собственной ценности и значимости). Он постоянно ее удивлял. У него было неповторимое обаяние, которое располагало к нему окружающих, и редкое для большинства ученых умение находить общий язык с людьми, далекими от науки, что делало его бесценным посредником между такими администраторами, как она, и людьми, выполнявшими самую важную работу. В их работе он был идеальным дополнением Евы: шел на компромисс там, где она проявляла упрямство, сочувствовал там, где она была жесткой, и, несмотря на свой блестящий ум, полагался на интуицию там, где она полагалась на рациональный подход. Но самым ценным для их работы и людей, с которыми они работали, было его чувство надежды, которое не угасало даже перед лицом почти неминуемой гибели человечества. Его непоколебимая вера в то, что в конце концов они добьются успеха, не давала многим их коллегам впасть в отчаяние, в отличие от Евы с ее прагматичным цинизмом. Ламай была права, когда сказала Ределлу: Грейс стал сердцем проекта «Аве Мария».       Впервые в жизни Ева по-настоящему на кого-то полагалась — и не только в работе. По мере того, как сроки реализации проекта растягивались с месяцев до лет, груз ответственности и ожиданий, которые возлагал на нее мир, постепенно начал ее тяготить. Она хорошо это скрывала (по крайней мере, так ей казалось). Но один человек заметил это и без лишнего шума пришел на помощь. Все началось с того, что он взял на себя ее обязанности на совещании, потом за нее составил отчет. Он собирал информацию, принимал решения за нее, когда это было возможно, и сообщал ей только о тех решениях, которые, по его мнению, она должна была принимать сама. Со временем, по мере того как она все больше убеждалась, что может положиться на него в том, что нужно сделать, она начала обращаться к нему за помощью (хотя и старалась не просить больше, чем он мог дать), и он всегда справлялся. Медленно, но верно бремя ответственности снова стало для нее посильным. Ее сердце перестало бешено колотиться каждый вечер, когда она падала в постель после очередного 18-часового рабочего дня, в страхе предвкушая испытания, которые принесет следующий день. Она стала менее раздражительной, реже срывалась на окружающих, стала более терпеливой и даже иногда улыбалась. Теперь не все зависело только от нее.       Постепенно они пополняли свою группу зачинщиков. Сначала Димитрий, затем Локкен, Ределл, Ламай и Хэтч. По мере того, как каждый из них вживался в свою роль, словно недостающие кусочки пазла, которые нужно сложить один за другим, чтобы получилась единая картина, она чувствовала себя увереннее и больше не сомневалась в их шансах на успех. Но никто из них не был для нее так важен, как Грейс.       Невозможно было понять, когда между ними возникло нечто большее, чем просто профессиональные отношения. На самом деле все эти пять лет они провели на работе, так что границы между профессиональным и личным практически не существовало. Возможно, именно так Ева и позволила этому начаться. Они вместе улыбались над неудачными шутками Грейса или над редкими проявлениями черного юмора Евы. Чашка жидкого кофе из столовой, которую она ставила на свой стол ранним утром, и в ответ — маленькая бутылочка дешевого китайского ликера, которую они неизбежно делили друг с другом, когда засиживались допоздна, мучаясь над бесконечными неразрешимыми проблемами. Одеяло, таинственным образом появляющееся на ней, когда она засыпала на жестком диване в зоне отдыха, Грейс храпел на другом конце дивана, положив голову на руку, очки сползали у него с носа, а на коленях лежала стопка бумаг. Легкое похлопывание по плечу после долгого дня, приглашение подышать свежим воздухом на палубе, когда выдавалась редкая свободная минутка. Ночные разговоры о жизни, после того, как даже Ева больше не могла смотреть в свой компьютер, но не имела возможности уснуть, потому что работа преследовала ее даже там: он делился историями о своих учениках, она рассказывала ему о своем времени в ESA; он говорил о своем горе из-за смерти родителей, она упомянула карьеру художницы своей сестры; с тихим стыдом он делился своими страхами и неуверенностью, что он неудачник как ученый, как академик, как друг, и, в свою очередь, она делилась своими собственными, что несмотря на все их усилия, проект провалится, и они будут нести ответственность за его провал. Конец человечества; он признался в своем беспокойстве, что когда-нибудь (если мир вообще зайдет так далеко) он умрет в одиночестве, потому что не был создан для отношений (она не была готова признать, что чувствовала то же самое). Он был ее правой рукой, наперсником, человеком, которому она доверяла больше всех на свете, — все это она могла признать самой себе. Но даже в своих мыслях она не могла назвать его тем, кем он был на самом деле: единственным настоящим другом, который у нее когда-либо был.       Отправив Грейса на смерть, она ожидала, что ее будут мучить чувство вины и стыд. Но она не учла, что его отсутствие оставит в ее жизни зияющую пустоту. Хотя в то время она не признавалась в этом даже самой себе, отчасти она отошла от дел после запуска проекта потому, что в глубине души не верила, что справится без него.       Затем, через год после запуска, когда она сидела в одиночестве в тюрьме, которую сама себе построила, кто-то другой упрямо преодолел барьер, который Ева воздвигла вокруг своего сердца, — и привел с собой компанию. Спустя долгое-долгое время зияющая дыра в ее груди так и не заполнилась (след, который оставил Грейс, был присущ только ему и никому другому), но она неосознанно освободила место для других, чтобы они могли обустроиться там, и дыра уже не казалась такой огромной, как раньше. Она снова позволила себе эти маленькие моменты: несносное пристрастие Дмитрия обниматься при каждой встрече; бесконечные телефонные звонки с Хэтчем, где он говорил о работе минут тридцать, а остальное время расточал восторженные отзывы о своей девушке (потом о жене, потом о детях, с годами); редкий счастливый момент с Леклерком, когда он приготовил им всем блинчики с нуля, его застенчивая улыбка, когда Ева честно сказала, что это лучшее, что она когда-либо пробовала; споры с Локкен по поводу их работы, которые стали больше походить на развлечение, чем на настоящий конфликт; открытие, что она и Ламай разделяют тайную любовь к кофе Starbucks, и обмен подарочными картами, поскольку драгоценный напиток становился все более дефицитным и дорогим.       После завершения проекта и отправки Грейса к звездам все уже никогда не было как прежде. Сама Ева изменилась в ходе работы над проектом, как и все остальные, но они менялись вместе и продолжали поддерживать друг друга в новом и все более пугающем мире, в котором оказались. Какая ирония судьбы: в тот момент, когда Ева Стрэтт поняла, что у нее есть настоящие друзья, она была обречена навсегда их потерять.       — Ева? — душераздирающе неуверенный голос Димитрия вырвал ее из раздумий. Она повернулась к нему и, к своему огромному удивлению, почувствовала, как из глаза выкатилась слеза. Она и не заметила, что плачет. — Скажи, что он солгал. Пожалуйста.       Она отвернулась, не в силах вынести его умоляющий взгляд. Она покачала головой, но, понимая, что этого недостаточно, заставила себя посмотреть ему в глаза, посмотреть в глаза всем им (даже Леклерк теперь смотрел на нее) и, преодолев комок в горле, наконец выговориться, чтобы сбросить с души груз, который тяготил ее все эти годы.       — Я не могу, — хрипло сказала она, — потому что это сделала я. Я отправила его на тот корабль против его воли.       Все смотрели на нее с ужасом, словно она была каким-то злобным, уродливым существом, которое они только что обнаружили среди них.       В тишине Еве показалось, что она слышит, как ее разбитое сердце тихо хрустит, разламываясь надвое.       Как нельзя кстати, именно в этот момент в лабораторию ворвался один из коллег Димитрия и сообщил, что зонд вот-вот привезут. Он явно не понимал, что происходит: одни из самых влиятельных людей в мире были потрясены до глубины души (один из них жадно пил из фляжки), а его соотечественник рухнул на скамью, обхватив голову руками. Ева незаметно вытерла слезы и взяла себя в руки, чтобы ответить за Димитрия. Она сообщила, что они сами доберутся до места, и что с ними все в порядке, и что им больше ничего не нужно (пожалуйста, уходите).       Отчасти ей хотелось проигнорировать вызов: она была не в том состоянии, чтобы выполнять свою работу, а ее команда и подавно. И она должна была дать им больше объяснений, чем смогла. Но чувство ответственности взяло верх, как и всегда (иногда она ненавидела себя за это, но такова была ее суть, и пытаться что-то изменить было бесполезно).       После минуты мучительного молчания она прочистила горло.       — Я предлагаю начать подготовку к вскрытию зондов; Дмитрий, это твоя лаборатория, так что, если ты не против. — Она неловко указала перед собой.       Он поднял голову с рук, его глаза покраснели и опухли, и недоверчиво посмотрел на нее.       — Что?       Ева прерывисто вздохнула и сказала:       — Мы здесь, чтобы выполнить работу, довольно важную, поэтому я предлагаю пойти и сделать это.       Локкен яростно сказала:       — Ты не можешь просто так замять это дело!       — Я и не собиралась, — сказала она, пытаясь сохранять самообладание, но не в силах унять легкую дрожь в голосе. — Мы поговорим об этом, когда придет время, но сейчас у нас есть долг…       — Это ты сказала Грейсу? — спросил Хэтч, и его горе почти затмило гнев в его голосе. — У него был долг?       Ева опустила голову. Она не могла справиться с этой ситуацией так, как привыкла: профессионально, без эмоций, навязывая свою волю грубой силой. Сам Грейс когда-то упрекал ее за злоупотребление властью. Много раз за эти годы она сдерживала себя, и его голос звучал в ее голове, как голос совести. Вместо этого ей придется их убеждать. Немного смягчившись, она сказала:       — Я знаю, что у вас есть вопросы, и вы заслуживаете на них ответы. И я обещаю, что сделаю это после того, как мы закончим то, ради чего сюда пришли.       Половина из них одновременно начали протестовать, но она подняла руку и, слегка повысив голос, перебила их:       — Сегодня мы здесь не ради себя. Мы здесь ради всего человечества. Тридцать лет мы жили под дамокловым мечом; мы все видели, как наши соотечественники, товарищи и друзья умирали от голода, непогоды, болезней и войн. Благодаря нашим усилиям, — она посмотрела прямо на Леклерка, человека, который сделал больше всех для спасения населения; он, как всегда, отвел взгляд, не в силах увидеть что-то хорошее в том, что он сделал, за той болью, которую он причинил, — и усилиям других, — она посмотрела на остальных, — мы потеряли меньше людей, чем предполагали изначально. Однако мир все равно скорбит о потере почти двух миллиардов человек, и это число будет расти с каждой секундой, пока мы медлим с действиями. Лично я хотела бы узнать, была ли услышана наша молитва, обращенная к звездам.        Интересно, подумали ли они, что она имела в виду «Аве Мария» или самого Грейса? Она и сама не знала.       Ева ждала их ответа в очередной мучительной тишине. Видя по их лицам, что они колеблются, она продолжила:       — Кроме того… — она сделала глубокий вдох, — на этих пробах записаны последние слова Райланда Грейса, и мне бы хотелось их услышать.       Возможно, это было манипулятивно с ее стороны, но это была правда.       — Что бы они ни сказали обо мне.       Они переглянулись, словно совещаясь без слов, но не включая ее в свой молчаливый совет. Она подавила легкую обиду — что такое еще одна капля в ее океане горя? Неудивительно, что, исключив ее из обсуждения, они обратились за советом к Димитрию (она знала, что, если бы Грейс остался, они обратились бы к нему). Он выглядел невыносимо усталым. Без свойственной ему жизнерадостности, он выглядел так, будто все его почти 60 лет взяли над ним верх, будто он одной ногой стоит в могиле. От напоминания о его возрасте у Евы по спине побежали мурашки. Сколько времени пройдет, прежде чем она потеряет еще одного друга (если после сегодняшнего дня его еще можно так называть)? Потом он собрался с силами, и наваждение исчезло, хотя иррациональный страх Евы отступал гораздо медленнее.       — Ладно. — Он встал, и все последовали его примеру. — Мы сделаем свою работу. А потом поговорим.       Его низкий от природы голос произнес последние слова с неприятным оттенком угрозы.       — Спасибо, — сказала Ева, но он не обратил на нее внимания. Он прошел мимо нее, как будто ее и не было, и у нее рухнуло сердце. Остальные последовали его примеру и предпочли не обращать на нее внимания, хотя Локкен хотя бы соизволил бросить на нее злобный взгляд.       Ева напомнила себе, что на данный момент это лучший из возможных исходов. Но от этого ей не стало легче. Она плелась в хвосте, с мрачным юмором размышляя о том, что ее привычное положение — всегда быть впереди — изменилось на противоположное. Она с удивлением осознала, что ее почти не беспокоит то, что она плетется в хвосте, как заблудшая черная овца, вместо того чтобы вести за собой стадо. Ей просто повезло, что она все еще с ними, и она с ужасом ждала неизбежного момента, когда ее прогонят.

***

      

      Их молчаливая процессия прошла через несколько кабинетов, заполненных различным оборудованием. Вскоре стали слышны громкие звуки механизмов и людей, и они вошли в лабораторию, которая была гораздо больше той, с которой они начали. Потолок уходил вверх на несколько этажей, оставляя достаточно места для сборки компонентов ракет, спускаемых аппаратов, зондов и других крупных приборов, необходимых для освоения космоса. Они продолжали двигаться в глубь помещения, где лаборанты в белых халатах и рабочие в куртках толпились у проёма в стене, через который проникал холодный воздух снаружи… и что-то ещё. На несколько секунд все тревоги и печали Евы улетучились, уступив место неподдельному удивлению. После стольких лет они были такими же, как в тот день, когда их упаковали в головной обтекатель «Аве Мария». Ну, почти такими же…       — Пол, Ринго, что они с вами сделали, черт возьми?! — Рабочие быстро расступились, когда Хэтч подбежал к зондам и склонился над ними словно мать, беспокоящаяся за ребенка с ободранным коленом.       Остальные рабочие быстро закончили свои дела и вышли из лаборатории, закрыв за собой дверь. Ева и остальные подошли ближе, чтобы получше рассмотреть зонды. Как Хэтч отметил на снимках, когда они впервые заметили их в космосе, их корпуса были модифицированы. Однако только сейчас, при личном осмотре, они смогли рассмотреть их во всех деталях. К верхней части каждого из них был прикреплен большой металлический цилиндр, а с противоположной стороны — тяжелый металлический блок, назначение которого она даже не пыталась угадать. Это были самые заметные изменения, но при ближайшем рассмотрении на корпусе обоих зондов обнаружились странные царапины и вмятины. Локкен провела рукой над одним из них — длинная прямая темная полоса портила белоснежный корпус.       — Это не от космического мусора, — сказала она. — Любопытно.       Хэтч оторвался от металлических цилиндров (которые он постукивал и ощупывал) и надел очки, чтобы рассмотреть вмятины и царапины.       — В это что-то вдавливали с помощью какого-то механизма; чтобы оставить такую царапину, нужен металл. О боже, это же отверстия от сверла! Они что, крепили их на болтах или как-то иначе? О чем они только думали?! — Он закинул руки за голову, и было видно, что он на грани паники. — Ох, вся суть этих зондов в том, что их предполагалось не трогать! Автономные устройства, отделенные от остальной части корабля на случай каких-либо системных сбоев на «Аве Мария»! — Он провел руками по лицу. — О-о-о, это могло обернуться очень катастрофическими последствиями.       — Очевидно, что нет, — Ева попыталась вывести его из этого непродуктивного состояния. — Что бы они ни сделали, я уверена, что у команды была на то веская причина, и зонды добрались сюда, так что в конечном счёте никто не пострадал.       Хэтч ещё немного поворчал, бросив на неё сердитый взгляд, который, как ей показалось, был вызван не столько её словами, сколько тем, что она вообще посмела заговорить. По крайней мере, он немного успокоился.       Так продолжалось до тех пор, пока Димитрий нерешительно не спросил:       — Э-э, Стив? Топливные баки… они были полностью герметичными, да?       Хэтч ответил немного рассеянно:       — Что? А, да. Чтобы сохранить целостность астрофагов. Зонды были полностью заправлены для возвращения домой, так что экипажу не было смысла возиться с баками.       — То есть… не было бы смысла, ну не знаю… сверлить его и заделывать заново?       — Что?.. — Хэтч чуть не споткнулся и не упал, подбегая к задней части жуков. — ЧТО?!?! — воскликнул он, увидев, куда показывает Димитрий. Ева тоже присмотрелась. И действительно, на металле обоих топливных баков виднелось аккуратное круглое отверстие размером с большое сверло.        — Э-э, — слабо произнес Хэтч, — кажется, мне нужно присесть.       Ламай подбежала к нему и придвинула пластиковый стул, на который Димитрий помог усадить Хэтча. Тот сидел, бормоча себе под нос что-то про «сумасшедших астронавтов» пытаясь отдышаться. Ева уже не в первый раз подумала о том, что годы никак не повлияли на чудаковатость Хэтча. На самом деле она думала, что все как раз наоборот. Позволив вспыльчивому мужчине немного понервничать, Ева (которой не терпелось узнать, что же это такое) продолжила изучать дополнительные цилиндры в поисках подсказок об их назначении. Она достала из кармана очки для чтения, чтобы лучше рассмотреть детали. Фрезерный станок на борту «Аве Мария» мог создать нечто подобное, но цвет металла был каким-то странным… она не могла понять, в чем дело. А потом она обнаружила кое-что еще.       — Здесь что-то написано, — — Здесь написано: «Открывать только после прочтения журналов. Не нагревать. Требуется алмазная пила». «Открывать только» и «Не нагревать» были написаны заглавными буквами и подчеркнуты для акцента.       Хэтч вышел из ступора.       — Алмазная пила? Для стали? Это самый твердый металл, который мы отправили на фрезерный станок, чтобы его можно было обработать. С такой пилой можно справиться обычной угловой шлифовальной машиной.       В ответ Димитрий лишь пожал плечами.       Ева хмыкнула.       — Думаю, пришло время получить ответы. Ты можешь восстановить накопители с данными?       Хэтч кивнул, все еще хмурясь от непонимания происходящего.       — Да… кто-нибудь, дайте мне пилу, мне нужно вскрыть панели.       — Это не повредит устройство?       — Если только команда не внесла какие-то другие неожиданные изменения в конструкцию, — проворчал он, подходя к столу с инструментами в углу комнаты, чтобы взять то, что ему было нужно. — Здесь явно поработала Илюхина. Сумасшедшие русские.       — Эй! — возразил Димитрий, хотя и улыбался, — не оскорбляй моего товарища. — По привычке он повернулся к Еве, чтобы разделить с ней веселье, но она увидела, как теплота исчезла из его глаз, когда он все вспомнил, она отвернулась раньше, чем он успел это сделать.       Хэтчу потребовалось около 30 минут, чтобы вскрыть обе панели и извлечь жесткие диски на 5 ТБ, после чего он передал работу по восстановлению данных Ламай, которая лучше всех разбиралась в компьютерах. Они принесли с собой специальные модернизированные ноутбуки для работы с тридцатилетней технологией. Не в силах усидеть на месте, Ева и остальные члены группы с тревогой крутились вокруг Ламай (вероятно, раздражая ее), пока она делала свою работу. Все, кроме Хэтча, который, передав то что нужно, тут же вернулся к изучению своих драгоценных зондов.       — Сколько времени… — начала было Ева.       — Через несколько минут. — Ламай перебила ее нехарактерно грубо — она была полностью сосредоточена на своей задаче (или, возможно, выплескивала часть своего недовольства Евой; сказать было невозможно). — Сначала мне нужно сделать копии данных. Боже мой, я и забыла, насколько медлительны твердотельные накопители ….       Хотя надвигающийся апокалипсис замедлил экспоненциальный рост ИТ-инноваций, он не остановил их полностью. Современные компьютеры сделаны из сплавов, способных практически мгновенно обрабатывать терабайты данных (и это касается не только обычных потребительских ПК и планшетов; большинство представителей научного сообщества в наши дни имеют доступ к квантовым процессорам, которые обладают совершенно другим уровнем скорости и мощности). Ева с трудом могла припомнить, когда в последний раз ей приходилось так долго ждать, пока компьютер закончит резервное копирование.       — Вот и все, — с удовлетворением сказала Ламай, просматривая данные. Она попросила Димитрия настроить проектор, чтобы все могли видеть экран. Все собрались вокруг, чтобы посмотреть на файлы и папки: (1 ГБ) 1-WATCH_THIS_FIRST.mov(0,5 КБ) 2-READ_ME_AFTER-FILE_DIRECTORY.txt (8 МБ) Заметки по исследованию (29 МБ) рецепты (4 КБ) Я БЫЛ ПРАВ (отсоси у меня, МакТаггарт) (20 ГБ) Видеозаписи с миссий (без редактирования, извините, я ленивый) (5 ГБ) Личные сообщения (1,6 ТБ) Данные о рейсе «Аве Мария» (прилагаются по инструкции, но зачем, вопрос?) (26 ГБ) необработанное аудио (5 ГБ) данные о таумёбе (6 МБ) заметки об исследованиях Тау Кита (150 ГБ) бета-версия приложения Translator       Там было всего два незашифрованных файла, все остальное хранилось в зашифрованных папках, защищенных паролем. Взломать их было несложно, но Ева предположила, что это было сделано для того, чтобы получатели не открывали файлы без разрешения. Хотя ей было любопытно, зачем все эти тайны и строгое требование сначала посмотреть видео.       Леклерк спросил:       — Что такое «Таумёба»?       Ламай пожал плечами.       Локкен спросил:       — Кто такой МакТаггарт?       — Научный руководитель Грейса, — рассеянно ответила Ева. — Они не ладили. Во многом из-за него нашего уважаемого доктора выгнали из академического сообщества. — Она нахмурилась и пробормотала: — Здесь должен быть бортовой журнал.       Димитрий пожал плечами.       — Может, у них не было времени? — Он фыркнул. — Я ленивый человек. Хах, готов поспорить, это Грейс. У него странное чувство юмора.       Ламай сказал:       — Интересно, что это за приложение-переводчик? Должно быть, его разработали Грейс или Илюхина. Но что тут переводить? Они все говорят по-английски.       — Что за хрень? — все, кто стоял вокруг проектора, резко повернулись к Хэтчу. Он в полном недоумении смотрел на портативный спектрометр (очень похожий на термометр-пистолет), которым, судя по всему, только что просканировал цилиндр на голове Пола. Он просканировал корпус зонда, нетерпеливо дождался завершения анализа и, когда прибор издал звуковой сигнал, кивнул, соглашаясь с результатами. Затем он развернулся и просканировал цилиндр на голове Ринго. Завершив анализ, он повторил свое восклицание на невероятно высокой ноте:       —ЧТО за БЛЯДЬ?!       Димитрий обеспокоенно подошел к нему.       — Стив, что…       Хэтч отпрянул с почти испуганным видом и указал на один из цилиндров, словно на особенно опасную ядовитую змею, которая только что попалась ему на пути.       — Это не сталь, — сказал он почти обиженно.       Локкен несколько снисходительно сказал:       — Что значит «это не сталь»? Конечно, это сталь, что же ещё это может быть?       — Не знаю, но это не сталь! — Он маниакально размахивал спектрометром у нее перед носом, пока она не выхватила его у него из рук. — Здесь есть железо и углерод. Да, как и ожидалось. А еще, — он загнул пальцы, — цинк, медь и чертовски много аргона!       Димитрий фыркнул.       — Это невозможно.       Глаза Ламай округлились, но Локкен, которая смотрела на спектрометр, была поражена еще больше, ее губы сжались в тонкую линию. Еве казалось, что она еще никогда не видела ее такой растерянной.       Ева спросила немного сухо:       — А что это значит для тех из нас, кто никогда не был силен в химии?       Леклерк ответил ей:       — Аргон — один из благородных газов, названных так потому, что у них восемь валентных электронов. В природе они ни с чем не вступают в реакцию. При экстремальных условиях из него можно получить некоторые искусственные соединения, но создать из них твердый металл невозможно.       Димитрий медленно произнес:       — Значит, со спектрометром что-то не так, да?       — Нет! — сказал Хэтч, все еще на грани истерики. — Я уже проверил: состав корпуса зонда в норме. Кроме того, цвет и структура не соответствуют стали. И ты это слышишь? — Он сильно стукнул по контейнеру пальцем. — Ничего! Ни вибрации, ни резонанса. Обычная сталь очень хорошо проводит вибрацию и звук. Что это, черт возьми, такое? Ничего.       Все молча смотрели друг на друга. Ева повернулась к доктору Ламай.       — Думаю, пришло время ознакомиться с объяснением, которое нам прислала команда, да?       Ламай неуверенно кивнула, как и все остальные, застигнутые врасплох этим странным поворотом событий. Что же именно проделала команда в космосе?       — Э-э, да. Сейчас я… О боже. Подождите, мне нужно скачать другое программное обеспечение. Это довольно старый формат файлов, и я не думаю, что у меня есть обратная совместимость…       Ох уж эти технологии. На самом деле удивительно, что они вообще что-то с ними сделали. Ева нетерпеливо притопывала ногой.       — Вот, — с удовлетворением сказала Ламай, повозившись с ноутбуком около минуты. Она хотела нажать на кнопку воспроизведения, но замешкалась, рефлекторно оглянулась на Еву, словно спрашивая разрешения, покраснела и опустила глаза.       Ева собралась с духом, одновременно страшась того, что сейчас произойдет, и изнывая от предвкушения.       — Включайте.       Казалось, все затаили дыхание, когда в центре экрана появился до боли молодой доктор Райланд Грейс с широкой улыбкой на лице и очками, свисающими с одного уха.              —Привет, Земля!