Message in a Beetle

I’m worse at what I do best, And for this gift, I feel blessed. Our little group has always been And always will until the end.

"Smells Like Teen Spirit,” by Nirvana

      Две недели спустя Ева Стратт подъехала на такси к штаб-квартире «Роскосмоса» в Москве. Международная космическая федерация (созданная 17 лет назад в результате уникального международного сотрудничества, необходимого для запуска «Аве Мария», и в создании которой Ева и ее команда сыграли немалую роль) доставила зонды с МКС на шаттле на ближайшую к их орбите авиабазу, оказавшуюся в Казахстане. Оттуда они были доставлены на бронированном транспорте в ближайшее космическое агентство, у которого были полномочия и инструменты, необходимые для их вскрытия. Этим местом была Россия.       Давным-давно Стратт пообещала, что, если зонды вернутся, первыми их содержимое увидят те, кто стоял у истоков проекта (те, кто еще был жив). Это будет первый раз за более чем десять лет, когда они соберутся все вместе; в конце концов, все они были очень занятыми людьми. Администраторы у входа встретили Еву и обратились к ней на родном русском языке, на который с радостью перейдя на него. Все они шли быстро, чтобы не замерзнуть — даже по московским меркам было холодно (с учетом ветра температура должна была быть около -30 °C).       Как только они вошли в большое стеклянное здание, ее провели через просторный вестибюль, мимо ряда несколько старомодных кабинетов и конференц-залов, а затем спустились на несколько этажей ниже, в большую инженерную лабораторию. Ей сообщили, что зонд только что доставили и что технические специалисты агентства сейчас выгружают его из транспорта и готовят к осмотру. Стив Хэтч, создатель зонда, должен был помочь с его вскрытием, но ей сказали, что это произойдет не раньше, чем через полчаса. Мысленно она увеличила это время до часа: русские славились многими вещами, но не пунктуальностью.       Как только она вошла в большую лабораторию, где должны были вскрыть зонд, какой-то чересчур расторопный русский заключил ее в медвежьи объятия.       — Ева! — воскликнул Дмитрий. — Ты здесь!       Она несколько секунд с, как ей показалось, достойным восхищения терпением выносила его энтузиазм, а затем мягко, но решительно отстранилась. За те тридцать лет, что она его знала, он старел самым изящным образом. Теперь уже полностью седые волосы и глубокие морщины от улыбки только придавали ему солидности. Годы ничуть не умалили его ослепительной улыбки, которая сияла ярче солнца. За годы, прошедшие с их воссоединения, Ева помогла Димитрию и Леклерку воплотить в жизнь их идею складского хозяйства. Всего через два года были разработаны первые прототипы. Спустя 10 лет они стали основным методом ведения сельского хозяйства на трех континентах. С тех пор Димитрий отошел от непосредственных исследований и стал выполнять скорее административные функции, работая вместе с Евой над продвижением проектов других ученых, которые, по их мнению, могли принести наибольшую пользу. Из-за этого она виделась с ним гораздо чаще, чем с остальными. Несмотря на то, что их характеры не слишком подходили друг другу (его шумное обаяние часто действовало ей на нервы), она обычно была рада его обществу (хотя никогда бы не призналась в этом ему в лицо — он и так был о себе слишком высокого мнения).       Из комнаты донесся насмешливый голос.       — Наконец-то.       Хотя за спиной у Димитрия она ничего не видела, по сухому тону и норвежскому акценту Ева поняла, что это доктор Локкен, которая за долгие годы совместной работы так и не прониклась к ней симпатией. Более того, Ева подозревала, что неприязнь Локкен (как к самой Еве, так и к ее методам работы) с годами только усилилась. Тем не менее Локкен из вежливости склонила голову в знак приветствия, и Ева сделала то же самое в ответ. Какими бы разными они ни были, их объединяла приверженность профессионализму, что позволяло им поддерживать рабочие отношения. После завершения проекта Локкен почти сразу же вернулась к работе над проектированием космических станций и шаттлов, в частности к использованию технологии центрифуг для создания искусственной гравитации. За годы работы она совершила революцию в сфере космических путешествий и живни в целом: благодаря искусственной гравитации астронавты могли дольше оставаться в космосе, не рискуя здоровьем, и получили возможность проводить исследования с помощью приборов, разработанных для условий земной гравитации, что экономило дорогостоящее время и ресурсы, которые раньше требовались для доставки образцов на поверхность планеты для изучения. Технология Локкен использовалась на борту МКС, была включена в планы по созданию будущей лунной колонии «Артемида» и применялась в обновленных миссиях «Арес», целью которых теперь является определение возможности создания колонии на Марсе.       Ева обратилась ко всем:       — Прошу прощения за опоздание. Погода в Амстердаме не позволяла вылететь.       На самом деле, после нескольких часов, проведенных в частном самолете в ожидании, пока ветер стихнет до безопасного уровня, чтобы можно было взлететь (а это заняло гораздо больше времени, чем сам относительно короткий перелет), она все же приказала пилотам взлетать, несмотря на их яростные протесты. После мучительного часа в условиях сильной турбулентности они наконец миновали зону шторма где-то над Литвой. Ева была уверена, что на ладонях до сих пор видны вмятины от ногтей, которые она сжимала в кулаки на протяжении большей части этого тяжелого путешествия. Одной из первых социально-экономических сфер, пострадавших от ослабления солнечного света, стала индустрия авиаперевозок. Из-за непредсказуемой погоды, изменений в глобальных воздушных потоках и возросших рисков, связанных с полетами, коммерческие авиаперевозки практически сошли на нет. В наши дни в воздухе в основном летают частные, правительственные и военные самолеты, и то только в тех случаях, когда скорость имеет первостепенное значение. Ева считала, что в данном случае это правило применимо.       Доктор Ламай сочувственно кивнула. Своим мягким, мелодичным голосом (который почти не изменился за эти годы) она сказала:       — Я ехала на поезде из Гонконга. Так медленнее, но безопаснее.       Из всех них Ламай путешествовала больше всех (не считая самой Евы). Она посвятила свою карьеру тому, чтобы усовершенствовать автономные медицинские технологии, разработанные для «Аве Мария», и сделать их доступными для тех, кто больше всего в них нуждался. Несмотря на то, что реакция на кризис, вызванный пандемией COVID-19, оказалась более слаженной и глобальной, чем ожидала Ева, страны по-прежнему оставляли большую часть ресурсов для себя. Это привело к сокращению финансирования и пожертвований для программ помощи и организаций, таких как Красный Крест и Красный Полумесяц, а также к тому, что медицинские работники из более богатых стран были вынуждены вернуться на родину, чтобы удовлетворить собственные возросшие потребности в медицинской помощи. В результате многие страны третьего мира остались без жизненно важной поддержки. Ламай настаивала на том, что ее автоматизированные системы оказания медицинской помощи — это не то же самое, что настоящие врачи, но они помогают справиться с кадровым кризисом в странах, где мало медицинских работников и ресурсов, предоставляя базовую автоматизированную помощь. Кроме того, благодаря развитию искусственного интеллекта, который стал более надежным, ее команда смогла интегрировать нейронные сети в операционные системы роботов, повысив их эффективность и расширив возможности диагностики и лечения более сложных заболеваний. Сама доктор Ламай курсировала между исследовательскими центрами, где она и ее команда разрабатывали технологию, и сообществами, которым она ее представляла. Она лично контролировала установку и внедрение роботов, чтобы убедиться, что они работают должным образом и доступны для тех, кто в них больше всего нуждается. В обязанности Евы входило следить за тем, чтобы у нее всегда были средства на работу.       Стив Хэтч сочувственно поморщился.       — Понимаю тебя. В наши дни путешествовать — та еще морока. — Он улыбнулся. — Но как же здорово, что мы снова вместе, правда? Я уже сто лет не видел вас всех вместе!       В отличие от остальных, после завершения проекта Хэтч сосредоточился на изучении космоса. Он метался между космическими агентствами по всему миру, убеждая всех, кто готов был его слушать, в важности дальнейшего развития Сети дальней космической связи НАСА и аналогичных программ. Он был уверен, что его зонды найдут дорогу домой, но на всякий случай хотел создать системы связи, которые помогли бы им преодолеть последний отрезок пути. Это была непростая задача, ведь правительства были склонны перенаправлять бюджеты на удовлетворение базовых потребностей своих стран, но Ева напоминала лидерам, что все это — временные меры. Сколько бы они ни экономили, ни копили, ни выменивали для своих людей, все это не имело бы значения, если бы человечество не нашло способ устранить первопричину их страданий. В конце концов, Хэтч поступил правильно: благодаря DSN они узнали о возвращении зондов на Землю на несколько недель раньше, чем могли бы.       Кроме того, он был единственным из них, кто женился и завел семью. Судя по последней рождественской открытке, которую он отправил Еве, его младший сын заканчивал школу.       — Не могли бы мы начать обсуждать причину, по которой мы все здесь собрались? — возразил доктор Леклерк, его французский акцент был таким же сильным, как всегда. Пот на его лбу и дрожь в руках свидетельствовали о том, что он не стал пить утренний кофе, вероятно, из уважения к важности момента, но это явно давалось ему нелегко. Для климатолога эти годы были самыми тяжелыми. Он всегда был самым хрупким из них, и его работа по кропотливому поддержанию средней глобальной температуры, которая, вероятно, была самым важным аспектом всего, что они делали для сохранения человечества, давалась ему нелегко. Невозможно подсчитать, сколько видов растений и животных вымерло, сколько биомов было навсегда изменено, сколько людей и домов было разрушено наводнениями и непогодой, вызванными его манипуляциями с климатом. Для человека, который занялся климатологией, чтобы сохранить окружающую среду, его намеренные попытки навредить ей ради защиты своего вида, должно быть, были сродни постепенному разрушению собственной души. Учитывая, что это такая неточная и непредсказуемая наука, ему было трудно понять, правильно ли он поступает. Однако с годами другие специалисты в этой области неохотно признавали, что климат сейчас, скорее всего, более стабилен, чем был бы, если бы он ничего не предпринимал. Утешение было слишком слабым и запоздалым: год назад угрюмый Димитрий признался Еве (за бокалом спиртного), что, по его прогнозам, Леклерк умрет в ближайшие несколько лет. Русский знал, о чем говорил: он не в первый раз терял друзей и коллег из-за водки и медленной мучительной смерти от цирроза печени.       Доктор Роберт Ределл лениво развалился на лабораторном столе, прикрыв глаза рукой от света.       — Да, не то, чтобы это было не весело, но я бы предпочел поскорее покончить с этой маленькой встречей и узнать, спас ли нас всех святой доктор Райленд, прежде чем его прикончили.       Ределла было сложнее всего убедить вернуться к их делу. Новозеландец по-прежнему оставался бессовестным мошенником, но в конце концов он сыграл важную роль в налаживании стабильных цепочек поставок астрофагов от производителей из Сахары туда, где они были нужны. Его связи в Северной Африке оказались полезными в условиях нестабильной политической обстановки и коррупции в регионе. Если он и набивал карманы, Ева и остальные закрывали на это глаза, хотя и не одобряли его методы — в конце концов, все это делалось ради общего блага. Тем не менее никто из участников проекта не скрывал своего отвращения к его методам и характеру, да и он не делал вид, что они ему нравятся. Однако Ева внимательно следила за его деятельностью. У Ределла было опасное сочетание инсайдерской информации о проекте и полного отсутствия моральных принципов. Было бы неразумно отпускать такого человека далеко от себя.       В ответ на его слова повисла гробовая тишина. Это было бессердечно даже для Ределла (который никогда не отличался вежливостью, а с годами стал еще более язвительным).       — Что? — спросил он, правильно истолковав их молчание как осуждение. — Мы ведь за этим его и послали, верно?       — Вот почему все трое членов экипажа вызвались добровольцами, — холодно ответила Локкен.       Он пренебрежительно махнул рукой, прикрыв глаза, а затем закинул ее за голову и продолжил говорить, глядя в потолок.       — Яо и Илюхина были там, чтобы поддерживать работу корабля, с чем Райленд, наверное, и сам бы справился; на самом деле они были просто няньками. Ни у одного из них не было навыков, чтобы разобраться в сути проблемы. С таким же успехом ты мог бы спасти пару жизней, Стратт, и оставить их дома. — Он фыркнул. — По правде говоря, тебе стоило отправить Дюбуа и Шапиро восвояси, как только они присоединились к миссии. Все знали, что ты хочешь, чтобы на этом корабле был твой золотой мальчик. — Он усмехнулся, но в его смехе было больше горечи, чем веселья. — Ну, все, кроме него, идиота. А чего хочет Ева Стратт, то Ева Стратт и получает. — Он резко выпрямился и воинственно кивнул в ее сторону. — Ну что ж, теперь, когда все кончено, можешь рассказать нам: ты ведь их убила, чтобы расчистить путь для Райленда? — Уголок его рта дернулся в ухмылке. — Или это просто счастливая случайность, что взорвалась исследовательская лаборатория?       Ева скрывала свои душевные терзания. Она была достаточно честна с собой, чтобы признать, что какая-то ее часть, состоящая из чистой логики и безжалостной рациональности, не была счастлива (нет, она была далека от этого), но… была довольна тем, как все сложилось. Она с самого начала хотела, чтобы Грейс был на том корабле; всем, кроме него самого, было ясно, что он лучше всех подходит для этой задачи. Но он не вызвался добровольцем, когда они искали кандидатов, и она была готова принять Дюбуа или Шапиро, которые оба были достаточно компетентны. В противном случае она бы не утвердила их кандидатуры для первоначального плана и была опечалена их безвременной кончиной — и тем, что это значило для Грейса.       Тем временем Димитрий, которому все это надоело, подошел к Ределлу и поднял его за лацканы пиджака.       — Ты оскорбляешь Еву и наших друзей своей ложью!       Ределл напрягся, когда его схватил за шиворот русский двухметрового роста, но сохранил невозмутимый вид.       — Серьезно? Друзей? Мы знали эту команду всего пару лет. И то по касательной. Только Райленд проводил с ними время. Остальные прекрасно довольствовались тем, что держались на расстоянии, когда это было возможно. Зачем привязываться к тем, кого собираешься отправить на смерть?       Ева заметила, как некоторые в зале поморщились. В его словах была доля правды, какими бы вводящими в заблуждение и жестокими они ни были.       — Но теперь их нет, и не думайте, что я не вижу, как вы все с радостью рассказываете на камеру, как сильно вы любите их и скучаете по ним. Кто-нибудь из вас хоть раз приглашал их куда-нибудь выпить?       По мере того, как Ределл говорил, лицо Димитрия краснело все сильнее, а хватка становилась все крепче, так что казалось, будто он вот-вот разорвет ткань в руках. Наконец он с отвращением оттолкнул Ределла, и тот с грохотом упал на лабораторный стол, едва не опрокинув его содержимое на пол. Ева была рада, что Димитрий не ударил его.       — Ты всегда был ничтожеством. — В голосе Димитрия звучала насмешка. — Тебе станет легче, если ты попытаешься утянуть нас за собой в это дерьмо?       Ределл злобно ухмыльнулся.       — Ты всегда был здесь, со мной. Ты просто купился на тот маленький миф, который вы все годами навязывали публике, притворяясь, что мы — кучка разношерстных героев, которых наш бесстрашный лидер собрал вместе, чтобы спасти Землю. Вы выставляли нас в выгодном свете, чтобы остальной мир не узнал, на какие чертовски опасные и незаконные вещи мы шли, чтобы поднять этот корабль в воздух и запереть нас здесь. Но на этом все не закончилось, верно? Вы все вкусили власти и не захотели с ней расставаться! Поэтому спустя годы вы продолжаете заниматься тем же дерьмом во имя «спасения человечества», делаете все, что вам вздумается, и никто вам слова не говорит, а от ваших действий, скорее всего, больше вреда, чем пользы.       Еве показалось, что она поняла истинную причину горечи Ределла. Каждый из них в той или иной степени пострадал от славы (или дурной славы, как в случае с Евой) после завершения проекта, хотя и не так сильно, как команда заочно. По-настоящему наслаждался этим только Димитрий; остальные либо избегали всеобщего внимания (Леклерк и Ламай), либо неохотно использовали его, чтобы повлиять на общественное мнение в поддержку своей работы (Хэтч и сама Ева, хотя она хранила полное молчание в интервью, когда ее спрашивали о ней самой и о команде проекта «Радуйся, Мария»). Однако СМИ, а значит, и общественное мнение, никогда не относились положительно к Ределлу, бывшему заключенному, а ныне просто деграданту. В статьях и книгах о проекте его имя всегда упоминалось в последнюю очередь (или не упоминалось вовсе), его нынешним усилиям уделялось меньше всего внимания, и в целом мир о нем забывал, если только его не критиковали. Даже родная страна не смогла по-настоящему принять его из-за его неоднозначного прошлого. Возможно, поначалу его не слишком беспокоили незаконно нажитые богатства и тот факт, что он не гнил в тюрьме, но, судя по всему, с годами его обида только росла.       Локкен возразила:       — Мы все делали все, что могли, с теми ресурсами, которые у нас были в то время, и продолжаем делать то же самое. — Ее голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Как и вы, только у вас гораздо меньше сомнений. С чего вдруг вас стала волновать этическая сторона наших действий?       В его голосе зазвучала неподдельная ярость, когда Ределл перестал притворяться, что все это было большой шуткой.       — Я просто устал от гребаного лицемерия с вашей стороны! — Ламай, Леклерк и Хэтч вздрогнули от его крика. — По крайней мере, я знаю, что я полное ничтожество. А вы все притворяетесь, что ни в чем не виноваты, что можете прикрываться тем, что делаете все «ради всеобщего блага», потому что это каким-то волшебным образом все оправдывает. В наши дни гребаные СМИ ведутся на это, не так ли? Когда они не растекаются в поэтических речах о святой команде, они пресмыкаются перед вами, целуя ваши яйца, как будто вы сделали что-то большее, чем отправили трех идиотов на верную смерть за дюжину световых лет отсюда, потому что они были настолько глупы, что поверили, будто у них есть хоть малейший шанс во всем разобраться, прежде чем они покончат с собой. Надо было просто перерезать им глотки здесь, на месте. Это было бы милосерднее и чертовски дешевле.       — Довольно, — ледяным тоном произнесла Ева. — Оскорбляйте нас всех, если хотите, но, если вы еще хоть раз попытаетесь принизить значимость подвига экипажа, я вас уволю.       Не обращая внимания на ее угрозу, он посмотрел на нее и насмешливо склонил голову набок.       — Это была их жертва? Или твоя?       У Евы екнуло сердце.       — Я не…       — Да ладно тебе, милая, — протянул он, — ты что, думала, никто не посчитает? Мы все были там, когда Райленд принял решение, после того как Дюбуа и Шапиро подорвались и бросили нас на произвол судьбы. Ты попросила его благородно занять их место, в одиночку, как маленького хорошего солдата, которого ты втайне от всех воспитывала. Но он разрушил твои планы, не так ли, Стратт? Он сказал нет. Мы все его слышали, не так ли? Он оправдывался тем, что хочет быть рядом со своими учениками. — усмехнулся Ределл. — Боже, он всегда был трусом. Я видел это по его глазам, он был в ужасе. Он всегда был трусливым ничтожеством.       Хэтч резко дернулся от таких слов, но его реакция, похоже, только раззадорила Ределла, который получал садистское удовольствие от их смущения.       — На самом деле я не могу винить Райланда; я тоже никогда бы не сел на этот корабль, даже если бы от этого зависела судьба мира. Как и все мы, он был только рад, что кто-то другой отправился на самоубийственную миссию. Но совсем другое дело, когда в этой миссии участвуешь сам… Но вдруг, — Ределл щелкнул пальцами, — как по волшебству, он решил передумать за день до отплытия корабля! Изгнанный из страны ученый, ставший школьным учителем, наконец набрался смелости, чтобы «поступить правильно», не запачкав руки ни один из его так называемых друзей. Его будут помнить, как героя за его благородную смерть, а мы все, в безопасности и уюте, будем так гордиться его «храбростью». Какое идеальное, удобное завершение нашей истории, не правда ли? — Он рассказывал свою извращенную сказку с драматизмом и энтузиазмом актера, испытывая жуткое злорадство.       Димитрий был так взбешен, что его обычно безупречный английский зазвучал с ошибками.       — Как смеешь ты, ты… — он перешел на русский, чтобы оскорбить его (жаль, что Ределл не знал этого языка; Димитрий был весьма убедителен в своих ругательствах), — Грейс отдал нам все, свою жизнь, свой дом, чтобы спасти нас. И у тебя хватает наглости называть его трусом? Ты хочешь сказать, что кто-то заставил его сесть на этот корабль?       — Дзынь-Дзынь! Вручите ему приз.       — Я… он был нашим другом… мы бы никогда…       Ределл фыркнул.       — Ты? Нет, я никогда не думал, что у тебя хватит на это смелости. — Он перевёл взгляд на Еву, и это подтвердило её подозрения: он знал — или, что более вероятно, сделал обоснованное предположение. Не успела она осмыслить это открытие, как он снова посмотрел на Димитрия. Она была избавлена от обвинений… пока что. — Конечно, во многом виноваты и вы. Из всех грехов, которыми грешат люди в этой комнате, глупость к ним не относится. С другой стороны, намеренное игнорирование… — он пожал плечами. — Это было лучшее решение для вас и для того, что осталось от вашей совести, так что вы — он широким жестом обвел комнату, — его так называемые лучшие друзья, были рады верить, что он ушел по собственной воле, лишь бы все вокруг были довольны.       В комнате стояла гробовая тишина. У Димитрия отвисла челюсть, от шока он потерял дар речи. Хэтч медленно расхаживал по комнате, одной рукой прикрывая живот, а другой крепко зажимая рот, пытаясь сохранить самообладание, но безуспешно. Ламай, напротив, застыла, как загнанный зверь, и лишь медленно покачивала головой взад-вперед, отрицая происходящее и пребывая в ужасе.       В какой-то момент во время выступления Ределла Леклерк рухнул на один из лабораторных столов и безучастно уставился на склянку, которую, должно быть, спрятал в кармане пальто, но пока не притронулся к ней, чтобы выпить содержимое.       Локкен… Локкен нахмурилась, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль. Она о чем-то думала. Напряженно. Затем ее взгляд стал более сосредоточенным и остановился на Еве. На ее обычно невозмутимом лице отразилась целая гамма эмоций: шок, неверие, горе и, наконец, смесь гнева и отвращения. Ева отвернулась, надеясь, что ее лицо не выдало ее, но сомневалась, что это имело значение. Как и она сама, Локкен редко позволяла эмоциям затмевать разум, и к Еве она испытывала мало теплых чувств. Вероятно, единственная причина, по которой Локкен раньше не задумывалась о правде, заключалась в желании видеть в Грейсе только хорошее. Они никогда особо не ладили, но и не враждовали, и любое чувство вины, которое Локкен испытывала из-за своего поведения по отношению к нему, могло стать таким же сильным стимулом, как и искренняя привязанность, побуждающая ее бережно хранить его память. Но если предположить, что Грейс не согласился отправиться на задание по собственной воле, значит, кто-то его заставил. Людей, которые могли бы это сделать, было очень мало, и почти все они находились в комнате. Таким образом, вычислить наиболее вероятного виновника не составило труда — а Локкен была превосходным логиком.       Ева почти ожидала, что Локкен тут же обвинит ее, но вместо этого заговорила Ламай. Ее голос звучал душераздирающе опустошенно.       — Я не могу поверить… как кто-то мог так поступить с человеком? Особенно с доктором Грейсом. Он был так добр ко всем нам… его все любили.       Дмитрий горячо возразил:       — Никто ничего с ним не делал, потому что в этом не было необходимости! Я знаю — знал — Грейс, он был… шокирован тем, о чем мы его просили, но я знал, что в конце концов он сделает правильный выбор. Я полностью ему доверял! Так что хватит этой… — он выругался по-русски, пытаясь подобрать нужное слово на английском, — этой клеветы!       — Он все сделал сам, да? — Ределл многозначительно приподнял бровь. — А кто на самом деле сказал тебе, что он передумал? Он сам?       — Конечно, это был он… — Димитрий замолчал, нахмурившись и пытаясь вспомнить события почти 30-летней давности. Это были тяжелые воспоминания, о которых никто из них старался не думать, если это было возможно. Его голос дрогнул: — Он… он должно быть… — и тут он понял: после того дня он больше ни разу не разговаривал с Грейс, даже чтобы попрощаться. (Никто из них не разговаривал. Еве пришлось несколько дней лгать всем о том, где он был, почему не смог прийти попрощаться, в то время как он сидел один в тюремной камере — это было одним из ее глубочайших сожалений, что она не могла позволить ему утешить кого-либо из его друзей перед отъездом, и ее глубочайший стыд за то, что она украла у них возможность попрощаться с ним по очереди. Она надеялась, что он в конце концов нашел их письма, которые она спрятала среди ограниченного запаса личных вещей экипажа.)       Ламай уже открыто плакала. Локкен, не свойственным ему образом проявив сочувствие, подошел к ней, взял за руку и ободряюще сжал. Хэтч взял себя в руки и подошел к Димитрию, усадив его рядом с Леклерком, который принялся крутить крышку своей фляги: открывал, переворачивал, закрывал с тихим щелчком, снова открывал и так далее. Лицо самого Хэтча было бледным в свете стерильных флуоресцентных ламп лаборатории.       После того как Хэтч помог Димитрию, он сказал Ределлу — обычно жизнерадостный голос мужчины звучал так серьезно, как Ева никогда его не слышала:       — Я не могу представить, чтобы кто-то из присутствующих сделал это с Грейсом против его воли. Может, для тебя он ничего не значил, но он был нашим другом. Более того, он был душой проекта; никто из тех, кто с ним работал, не смог бы так поступить.       — ответила Локкен дрожащим от волнения голосом. — А ты нет? — Она уставилась прямо на Еву. — Ты не можешь представить себе ни одного человека, который хладнокровно убил бы мужчину, если бы это дало ему желаемое?       — Что ж, рад, что хоть кто-то до этого додумался, — со злобным удовлетворением сказал Ределл.       — Убирайся, — сказала Ева. Ее голос звучал внушительно, несмотря на бешеное сердцебиение и бурю эмоций, бушевавшую в груди.       — Не хочу тебя расстраивать, сука, но ты мне больше не начальник. Совсем не начальник.       Димитрий, который до этого хмуро смотрел на Локкена, переключил внимание на Ределла и вскочил на ноги.       — Нет, но я — да. — Он быстро подошел к несчастному. — Вы находитесь в моем агентстве в моей стране, и вам здесь не рады.       Ределл поднял руки.       — Эй, я имею такое же право увидеть, что там на этом зонде, как и ты!       — Подумай еще раз. — С поразительной для человека его возраста силой Димитрий схватил Ределла за воротник и поднял на ноги, практически волоча к двери.       Ределл немного занервничал, как будто не ожидал, что все зайдет так далеко, и возразил:       — Выгоните меня, пока я не увидел, что на этом зонде, и я расскажу всему миру то, что знаю.       — Ты ничего не знаешь, — прошипел Димитрий.       — Достаточно одного слуха, чтобы разрушить репутацию, приятель.       Димитрий резко остановился и низко зарычал. Ева поняла, что нужно срочно разрядить обстановку, пока ее друг не натворил дел, о которых потом пожалеет (она надеялась, что после сегодняшнего сможет называть его так). Она обратилась к Ределлу:       — Неужели ты настолько неблагодарен, что готов запятнать честь человека, который отдал свою жизнь, чтобы спасти твою?       Ему хватило совести изобразить смущение, но он лишь пожал плечами.       — Ты настолько неблагодарна, что готова вышвырнуть единственного человека, который помог твоему мальчику получить достаточно астрофагов, чтобы добраться туда, куда ему нужно?       — Если ты так сильно хотел остаться, то должен был держать язык за зубами, — процедил Димитрий.       — Я всего лишь говорил правду!       Димитрий пренебрежительно фыркнул и потащил его к двери.       — Ты никогда в жизни не говорил правду, если только это не приносило тебе какую-то выгоду.       — Я сделаю это! — в отчаянии воскликнул Ределл. — Я наведу на вас наркополицию! Когда я закончу, вы все окажетесь за решеткой.       Ева подошла к нему ближе и спокойно сказала:       — Сомневаюсь, что мы это сделаем. Но прежде чем ты откроешь рот, подумай вот о чем. Если ты хоть как-то запятнаешь память о Райланде Грейсе, если хоть словом опорочишь его имя…       — Что, убьешь меня? — хоть он и старался говорить уверенно, она уловила в его голосе нотку нервозности.       — Нет. — Она подошла к нему вплотную. — Но я позабочусь о том, чтобы каждый, кого ты успел облапошить за все эти годы, узнал, что ты сделал и сколько именно украл у них. — Она угрожающе прищурилась.       — Насколько я помню, у некоторых из них… не самая безупречная репутация.       Большая часть производства и торговли астрофагами, в которой участвовал Ределл, была законной, но не все там действовали по правилам. На протяжении своей долгой и яркой карьеры Ределл потихоньку присваивал все и обманывал всех, кого только мог, и Ева потихоньку собирала доказательства его махинаций, чтобы использовать их в качестве рычага давления, готовясь к такому моменту. Она с удовлетворением наблюдала, как кровь отхлынула от его лица, когда он осознал, что будет, если о его неблаговидных поступках узнают не те люди. Если ему повезет, они просто всадят ему пулю в голову, не подвергая пыткам, но она сомневалась, что люди, которых он обманул, будут столь милосердны.       Через несколько напряженных мгновений Ределл опустил голову. Поняв, что он у нее в руках, Ева с облегчением отступила, давая знак Димитрию, чтобы тот вывел его из комнаты.       — Прощайте, доктор Ределл. Мы больше не увидимся.       Он с горечью в голосе, выдававшей его поражение, возразил:       — Конечно, увидимся. Я встречу тебя в аду.       Ева не смогла сдержать дрожь, услышав эхо последних слов Грейс. Димитрий передал его паре коллег, стоявших за дверью, и попросил их вызвать охрану, чтобы мужчину вывели из здания, а затем и из страны.       Обернувшись и почувствовав на себе осуждающие взгляды коллег, она подумала, что, возможно, уже на том свете.