Котёнок

Йена никогда не любили в школе. Да и за что, собственно, его было любить? Он был из тех детей, на которых смотрят вскользь, с каким-то неясным раздражением или даже брезгливостью, словно он изначально пришёл в этот мир не туда. Возможно, всё дело было в его слишком веснушчатом лице — будто десятки крошечных огненных пятен раскинулись по бледной коже, будто он постоянно стоял под палящим солнцем, хотя на самом деле он редко выходил из дома. Эти веснушки делали его ещё более хрупким, ещё более болезненно заметным, будто сама жизнь поставила на нём неаккуратные рыжие метки. Его тело было таким худым и тонким, что казалось, словно его кожа была прозрачной. В этих глазах читалась слишком большая неуверенность, а во взгляде — вечная растерянность. Он будто всё время искал, куда деть руки, как правильно встать, как не мешать другим просто своим существованием. И это не делало его милым или трогательным в глазах одноклассников — нет, это делало его удобной мишенью. Сложно найти общий язык с одноклассниками, когда ты — один из самых забитых и глуповатых подростков, вокруг которого никто не видит ничего привлекательного. Йен это понимал даже без слов. Он видел это по тому, как мальчишки проходили мимо, не удостаивая его даже коротким взглядом, как девчонки перешёптывались, а потом тут же замолкали, стоило ему оказаться рядом. Его никто не замечал, никто не звал в игры, никто не приглашал на тусовки. Для всех он будто был чем-то лишним, тем, что случайно попало в кадр и сразу испортило картинку. Он был невидимкой в своём собственном кошмаре — сером, плотно скомканном и холодном. Этот кошмар не кричал, не бил в лицо, не ломал стены. Он просто медленно сжимался вокруг него, день за днём, неделя за неделей, пока даже дыхание не начинало казаться слишком громким. Йен учился жить так, чтобы не занимать много места, чтобы не мешать, чтобы не привлекать внимания. Он будто существовал на краю жизни, где всё всегда было чуть тусклее, чуть грязнее и намного холоднее, чем у остальных. Семьи у Йена толком и не было. Если не считать старшую сестру Фиону — строгую, уставшую женщину, которая почти не появлялась дома. Она была слишком занята тяжёлой работой, слишком занята тем, чтобы не развалиться самой, чтобы замечать новые синяки на брате или ощущать резкий запах мочи, который исходил от испачканной школьной сумки. Йен знал, что она не из тех людей, которые умеют жалеть. Фиона была жёсткой, сухой, почти каменной, и в этом была её единственная защита. Ей было не до него — в мире Фионы простое выживание находилось на первом месте. Она возвращалась домой поздно, падала в сон, будто в яму, и утром снова уходила на работу, не оставляя после себя ничего, кроме усталости и тяжёлого молчания. Наверное, она и правда не замечала всего того, что с ним происходило. А может, замечала, но у неё уже просто не хватало сил на ещё одну боль. Йен был жалким зрелищем, по-настоящему жалким — тощая фигура, утопающая в одежде, которая казалась безразмерной, с постоянно опущенными плечами и глазами, словно у дохлой рыбы. На него можно было посмотреть один раз и тут же забыть, если бы не это особенно тоскливое ощущение, которое он оставлял после себя. Он выглядел не как человек, а как чья-то плохо собранная тень — перекошенная, бледная, слишком тихая. Но однажды жизнь Йена словно перевернулась — с ног на голову и обратно. И началось это с Микки Милковича... Йен стоял возле мусорки уже несколько часов. На улице был лютый мороз — тот самый, что кристаллизуется на ресницах и пронизывает до костей, будто сам воздух сделан из стекла. Смеркалось, и тяжёлые черносиние тучи медленно накатывали со стороны промозглых промышленных домов. Старая улица гетто, с разбитыми тротуарами и облупившимися фасадами, казалась ещё злее под этим неприветливым небом. Ветер, словно острое лезвие, жёг глаза, морщил холодом лицо, лез под одежду и заставлял тело дрожать мелкой, почти неконтролируемой дрожью. Его губы уже лопнули и ныли от боли — самого мерзкого чувства на свете. Он бессмысленно кусал их сам, будто таким способом хотел заглушить накатившее волнение. Но это не помогало. Наоборот, каждая новая капля боли только сильнее возвращала его в реальность, в эту жуткую, колючую ночь, где всё было серым, грязным и слишком настоящим. Несмотря на всё это, он отчаянно пытался разглядеть что-то в тускло освещённом окне дома на другой стороне улицы — возможно, тёплый свет, от которого хотелось согреться, или мелькнувшее движение чужой жизни, которая казалась такой далёкой и недостижимой. Он и сам не понимал, что именно ищет, но так называл то чувство — любопытство. Это слово звучало гордо, почти красиво, будто он сам себе придумал маленькую миссию и теперь упрямо исполнял её, стоя среди холода, в темноте и вонючем воздухе. Он проводил одного из учеников своей школы до самого дома и теперь уже часами стоял у мусорного бака, словно сторож или шпион в ночи, наблюдая и подслушивая. Ему казалось, что в этом есть какой-то смысл, что если смотреть достаточно долго, то можно понять чужую жизнь, чужую боль, чужую тайну. Хотя на самом деле он просто не мог уйти. Что-то держало его здесь, в этом промёрзшем дворе, среди грязи, ржавчины и тишины, которая то и дело вздрагивала от далёких звуков улицы. Встреча с Микки была случайной. Микки бежал по коридору, он был весь в гневе и ярости, гоняясь за каким-то упитанным толстяком, которого Йен не знал, но слышал все эти резкие, матерные крики. Микки ругался так громко, что казалось, стены дрожали от его слов. В нём было столько злости, что воздух вокруг будто становился тяжелее, вязче, почти липким. Он кричал о долге, грозил расправой, описывал страшным, красочным языком, что случится с задним проходом парня, если тот не отдаст всё «прямо сейчас, и с запасом сверху». Йен тогда застыл, как вкопанный. Он не понял почти ничего из самой сцены, но понял главное — Микки был живым, слишком живым. Он был резким, громким, диким, и от этого невыносимо притягательным. В нём было то, чего Йену никогда не доставало: уверенность, ярость, напор, сила. Пусть даже вся эта сила была грязной, грубой и пугающей. Йен очнулся от воспоминаний, прищурился и задумчиво разглядывал старые кирпичи рядом с домом. По двору были разбросаны пустые бутылки, пластиковые стаканчики и всякая уличная мебель в беспорядке — сломанный садовый стул, треснувшая ваза и остатки дешёвых фейерверков. На земле тянулся чёрно-серый след от огня — свежий. Видимо, кто-то недавно пытался здесь отпраздновать новый год. Эта картина выглядела почти жалко и одновременно до странности привычно. Будто всё вокруг — и грязный двор, и мусор, и копоть, и обломки чужого веселья — было частью одного и того же серого существования, в котором людям приходилось цепляться хотя бы за видимость праздника, даже если от этого праздника оставался только запах гари и разбросанный хлам. Йен никогда не понимал смысла праздников. На самом деле он просто игнорировал попытки Фионы устраивать ужины и вечеринки. Для него это казалось пустой тратой времени и сил — какой смысл праздновать что-то когда вокруг столько дерьма, что голова кругом? Он не умел радоваться как другие. Не умел смеяться без оглядки, не умел наслаждаться шумом, светом и чужой компанией. Любой праздник для него был не теплом, а неловкостью, не надеждой, а ещё одним напоминанием о том, что он стоит чуть в стороне от нормальной жизни, наблюдая за ней через мутное стекло. И, наверное, именно поэтому ему так хотелось хотя бы один раз почувствовать что-то настоящее, что-то, что не растворится через минуту. Дом Микки был таким же бедным и измождённым, как и Йенов — в этом обнаружилась странная нить утешения. Этот простой факт давал Йену иллюзию шанса — шанса приблизиться к Микки, стать рядом с кем-то, кто живёт в таком же дерьмовом месте. Йену казалось, что если Микки тоже вырос среди обшарпанных стен, ржавых труб, чужого крика и бедности, то между ними уже есть что-то общее. Что-то маленькое, почти незаметное, но важное. Как будто это был не просто дом, а доказательство того, что они оба принадлежали одному и тому же миру — грязному, жестокому, сломанному, но всё же живому. Микки был бы просто слишком прекрасен для такого, как он… И от этой мысли Йену становилось одновременно тепло и страшно. Потому что прекрасное всегда кажется недостижимым, а недостижимое — особенно больным. Даже встретившись с ним всего один раз в жизни, Йен уже начал чувствовать странную, почти болезненную привязанность. И это чувство росло в нём так быстро, будто внутри открылся голод, который он не мог ни объяснить, ни остановить. Вдруг в мутной полутьме, среди облупленных стен и облезлых рекламных щитов, мелькнула невысокая фигура. Йен тут же выдохнул напряжённо и выпрямился, весь его взгляд, полный болезненной одержимости, приковался к этому объекту. На фоне ржавых труб и выбитых стекол двухэтажного дома на втором этаже в тусклом свете фонаря он увидел, как Микки прошёл в комнату — тонкая тень, скользнувшая за ветхой дверью, и затем застыла, словно мир на секунду задержал дыхание вместе с ним. Йену даже показалось, что он различил, как тот лег на кровать, скрывшись из виду за грязной занавеской. И этого крошечного, почти случайного зрелища оказалось достаточно, чтобы внутри Йена всё болезненно сжалось. Как будто сам факт того, что Микки сейчас так близко — в нескольких окнах, в нескольких шагах, в чужом доме, в чужой темноте — уже превращал этот вечер во что-то опасное и невозможное. Улицы вокруг были мертвы и воняли сыростью, смесью плесени и давно забытых мусорных залежей. Холодный зимний ветер ранил кожу, продувая насквозь одежду Йена, заставляя его дрожать, но не от холода — от жаркой жажды, которая жгла внутри. Это было ужасное чувство. Не просто любопытство, не просто интерес, а что-то гораздо глубже, гораздо хуже и сильнее. Йен чувствовал, как его тянет вперёд, будто невидимая нить тянет его к этому дому, к этой комнате, к этой чужой жизни, которую он так отчаянно хотел увидеть ещё хоть на чуть-чуть ближе. Йен почувствовал ужасное, почти болезненное желание приблизиться, прорваться сквозь эту грязь, проникнуть в мрак дома Микки, найти его комнату и... обнять. Или, пожалуй, осторожно прикоснуться к его вечно взъерошенным волосам — этим бесформенным, запутавшимся. Сесть рядом на старой кровати, покрытой пятнами, и неподвижно смотреть, пока он не проснётся — сидеть часами, пока его душа не заскрипит от чужого взгляда. Эта мысль была безумной, странной, слишком тесной и слишком личной. Но именно так Йен и чувствовал: неумело, остро, отчаянно, будто сам ещё не научился отличать нежность от боли, а желание — от чего-то почти пугающего. Ему хотелось просто быть рядом. Хотелось убедиться, что Микки существует не только в его взгляде, не только в смутных воспоминаниях, не только в этой ночной одержимости. Хотелось, чтобы рядом с ним мир перестал быть таким пустым. Но вместе с этим желанием пришёл волной страх — омерзительный, душевно разрывающий. Жар, что разливался по телу, теснил разум. Йену стало противно — противно от своей собственной навязчивости, от тех мыслей, от жгучего желания, которое разъедало его изнутри, как гниль. Он вдруг слишком ясно понял, насколько близко подошёл к грани. Сейчас было нельзя, он не был готов быть так близко, переступить черту. Ему предстояло уйти — отступить прежде, чем Микки заметит его, стоящего у мусорки в полутьме, на мокром и вонючем тротуаре, где смешались запахи гари, навоза и разложения. От одной только мысли, что Микки мог бы увидеть его сейчас — дрожащего, замёрзшего, жалкого, прячущегося в темноте, как какой-то больной и неловкий придурок, — у Йена внутри всё скручивалось в тугой болезненный узел. Он не хотел, чтобы это случилось. Не сейчас. Не так. Не здесь. Йен развернулся, ноги будто ватные и тяжёлые от возбуждения — схожего с приступом болезни, скользя по мерзлой грязи, он бросился быстрым шагом, торопливо и неуклюже к своему дому. Он почти бежал, хотя сам не понимал, от чего именно спасается — от холода, от страха, от стыда или от самого себя. Ветер впивался в лицо, под ногами хрустела мёрзлая грязь, а в груди всё ещё горело то странное, болезненное чувство, которое никак не хотело утихать. И пока за спиной оставался тёмный двор, старые стены и окно Микки, Йену казалось, что он уносит с собой не только собственную дрожь, но и что-то гораздо более опасное — маленькую, хрупкую, почти ненормальную надежду. Потому что с этого момента всё уже стало другим.