Котёнок

В доме Галлагеров царила мрачная, гнетущая атмосфера. Казалось, сам воздух там был тяжёлым, пропитанным усталостью, старой пылью и вечным ощущением какой-то безнадёжности. Тусклый свет с трудом пробивался сквозь грязные, пыльные окна, едва касаясь углов комнаты, где на столах и подоконниках уже давно успели обосноваться горы немытых тарелок с засохшими остатками еды. Повсюду лежал толстый слой пыли, и она покрывала мебель, полы, даже самые дальние полки, словно серый, липкий налёт, от которого невозможно было избавиться. Всё здесь выглядело заброшенным, уставшим и каким-то окончательно сломанным, будто этот дом давно перестал быть просто домом и стал чем-то вроде тесной клетки для чужого беспорядка и чужой боли. Войдя внутрь, Йен сразу почувствовал пустоту. В доме никого не было — сестры Фионы не оказалось, она, видимо, снова задержалась на работе до поздней смены в клубе, прячась от этой угрюмой, давящей атмосферы так же, как и от всего остального в своей жизни. Йен почти не обратил внимания на её отсутствие. Он был слишком взвинчен, слишком напряжён, слишком сильно чувствовал, как внутри всё дрожит и сжимается, чтобы замечать подобные мелочи. И, словно загнанное животное, он стремительно рванул вверх по скрипучей узкой лестнице на второй этаж. Деревянные ступени противно застонали под его поспешными шагами, будто сам дом недовольно ворчал на него за эту торопливость. Дыхание у Йена было тяжёлым и рваным, как у бешеного пса, которого только что долго гнали по улице, дрожь сковывала каждую мышцу, а голова кружилась в бешеном, мутном водовороте, от которого было почти невозможно удержаться на ногах. Два раза за этот короткий путь он рухнул на холодные ступени, едва не врезавшись коленями в дерево. Его кривые, слабые ноги просто не выдерживали такого темпа, лёгкие жгло огнём, а желудок болезненно сворачивался от напряжения. Йен, морщась, всё равно поднимался снова, цепляясь за перила и за сам воздух, словно ему нужно было добраться туда немедленно, пока ещё не поздно, пока внутри не расплескалось всё то, что он так отчаянно пытался удержать в себе. Забежав в ванную и с силой захлопнув за собой дверь, он вызвал резкое эхо, которое прокатилось по тесному пространству и ударило по ушам. Если бы Фиона была рядом, она наверняка закричала бы на него, а может, и ударила бы — от одного только воспоминания о детских наказаниях тело Йена словно прошило новой дрожью. Это воспоминание всплыло так внезапно, будто из старой, рваной раны снова хлынула боль, которую он давно пытался не замечать. Йен сорвал с себя одежду. В какой-то момент майка тихо треснула под натягом, и этот короткий звук почему-то показался ему почти унизительным. Он опёрся руками о стенки душевой, медленно опустился в холодную ванну, и ледяные бортики тут же уткнулись в его бёдра, вызывая болезненный спазм, от которого он едва не зашипел сквозь зубы. Он сжал челюсти и с трудом удержал дыхание, чувствуя, как холод пробирается до костей, как будто кто-то медленно, упрямо вытягивал из него тепло и силы. Всё его тело было напряжено, и в этой дрожи было что-то почти жалкое, почти детское, будто он не знал, куда деть себя и как вообще пережить этот вечер. Вода лилась горячим потоком, словно пытаясь смыть весь сегодняшний день сразу — улицу, мороз, мусорку, Микки, напряжение, мысли и этот липкий стыд, который теперь словно прилип к коже. Йен стоял под струёй, не двигаясь, и какое-то время просто бессмысленно смотрел в стену, будто надеялся, что если достаточно долго не шевелиться, всё это исчезнет само собой. Потом он вспомнил, что ему вообще-то нужно воспользоваться мочалкой, и эта простая мысль почему-то показалась ему почти глупой, слишком обыденной для того хаоса, что царил у него в голове. Он стоял под водой и чувствовал себя грязным и ненормальным. Мысли о том, как он наблюдал за Микки через окно, не давали покоя ни на секунду. Они вертелись внутри, цеплялись друг за друга, возвращались снова и снова, будто специально не хотели отпускать его. Это чувство стыда не исчезало даже под горячей водой. Наоборот, оно будто ещё сильнее прирастало к телу, к коже, к дыханию, к самому сердцу, и Йену казалось, что он не просто стоит в душе, а тонет в собственном унижении, от которого не отмыться никаким мылом. Он украдкой смотрел на своё отражение в зеркале, но это не помогало. Он будто пытался поймать в стекле что-то знакомое, что-то нормальное, что-то, что могло бы вернуть ему ощущение, будто он всё ещё человек, а не какой-то странный, перекошенный сгусток нервов и грязных мыслей. Вода омывала только поверхность, только плечи, лицо и руки, но не могла стереть то мерзопакостное чувство внутри, которое ещё теплилось в животе, словно живучий паразит, цепкий и противный. Йен ненавидел это ощущение. Ненавидел то, что сам не мог его задавить. Ненавидел себя за то, что снова и снова возвращался мыслями туда, где ему вообще не следовало быть. Фиона вернулась домой глубоко за полночь, тяжело пыхтя от усталости. Она вошла тихо, почти беззвучно, но в этой тишине всё равно чувствовалась её разбитость. Медленно поставив на стол пакет с остатками еды — скромный и жалкий подарок из клуба, где ей пришлось работать, — она на секунду замерла, будто у неё больше не осталось даже сил на то, чтобы просто снять с себя день. Тайком она забирала оттуда кое-что, потому что покупать еду было роскошью, на которую денег почти не оставалось. Дорогие препараты для Йена требовали немалых трат, и именно на них уходила большая часть её скудного заработка. Особенно тяжело становилось зимой: без отопления приходилось выкладываться в три раза больше, чтобы просто не замёрзнуть в этой холодной квартире, где каждый сквозняк будто напоминал, насколько они бедны. Жизнь с Йеном делала всё ещё сложнее. Он был словно заноза в заднице, о которой Фиона была вынуждена заботиться, несмотря на постоянную раздражённость, усталость и чувство, что весь мир давно решил свалить на неё слишком много. Возможно, где-то глубоко внутри она и правда питала к нему чувства — не такие, как к остальным, не такие простые, не такие грубые. Но злость на обстоятельства и на саму себя каждый раз заглушала всё остальное, стоило ему начать вести себя не так, как хотелось Фионе. Она злилась на его странности, на его молчание, на его непредсказуемость, на бесконечные проблемы, которые будто тянулись за ним шлейфом, и от этого ей становилось только тяжелее. Фиона устало вошла в ванную, надеясь наконец-то сбросить с плеч тяжесть длинного, изнуряющего рабочего дня. За окном лютовал мороз, и одна только мысль о тёплых струях горячей воды манила её так сильно, что хотелось просто упасть в эту воду и исчезнуть на несколько минут. Но как только она ступила на холодный кафель, взгляд невольно упал на привычный беспорядок, который Йен оставлял после себя — хаос, словно после крушения посудной лавки. Тут всё было не на своих местах, всё казалось слишком громоздким, слишком рассыпанным, слишком утомительным. Йен всегда был для неё раздражающей, непредсказуемой силой, чем-то непокорным и бесконечно тяжёлым, словно слон в антикварном магазине. И, наверное, только горсть таблеток, впихнутая в его горло, могла временно сделать его тише — послушнее, медленнее, дрейфующим в себе самом человеком, который спал по двенадцать часов и хотя бы немного напоминал того, с кем можно не бороться каждую минуту. В остальное же время он оставался этим странным, необъяснимо чужим существом, постоянным тяжким напоминанием о шестнадцати годах ежедневной борьбы с его расстройством и несостоятельностью. С надеждой и почти жадным желанием уйти в тепло, Фиона включила воду. Она закрыла глаза и медленно подставила лицо под поток, готовая наконец впитать в себя хоть каплю этого долгожданного облегчения. Но вместо приятного тепла её внезапно обдало ледяным покрывалом струи, и по коже тут же пробежали мурашки, а сама она вздрогнула и вскрикнула от неожиданности. Ледяная вода. Опять. Йен, должно быть, сидел здесь часами, расточая всё тепло, будто ему было мало просто вывести её из себя, теперь он ещё и это устроил. Нельзя было ожидать ничего другого — для него это было любимым занятием: бесконечные пакости и полнейшее безразличие, от которого хотелось не просто ругаться, а выть от бессилия. Она вылетела из ванной мокрая и даже не помывшись, стиснув зубы так сильно, что челюсть заболела, и направилась к его комнате. Дверь открылась, и Фиона сразу ощутила густой, спертый запах, который висел в воздухе и словно застрял в ткани стен. Йен сидел на кровати неподвижно, как статуя, а глаза его были прикованы к глубине ночного пейзажа за окном, охваченного зимней вычурной тьмой. Он просто смотрел — без движения, без слов, без какой-либо реакции, будто весь мир вокруг него перестал существовать. — Чёрт, Йен, опять ты всю воду просрал! — вырвалось у неё с гневом. — Я же говорила — прекрати эту ерунду, не сиди в душе часами! Ты что, блять, утка?! Её голос дрожал от накопленного раздражения и усталости, от безысходности, которая появлялась всякий раз, когда он не реагировал на её слова так, как должен был бы. Она подошла ближе и слегка щёлкнула брата по затылку — не сильно, скорее по привычке, может, просто чтобы хоть как-то вернуть его в этот мир, в эту комнату, в эту неприятную реальность. И наконец он поднял на неё глаза. В этот момент Фиона тяжело вздохнула и вдруг ощутила, как злость медленно тает, уступая место глубокой усталости и той странной, невыносимой заботе о человеке, который тяжело тянул её жизнь вниз и при этом никак не благодарил её за это. — Вставай, — тихо сказала она. — Я принесла ужин… С тяжёлым вздохом она повернулась и вышла из комнаты, оставив его в тишине. А Йен остался сидеть на кровати, всё ещё мокрый, всё ещё напряжённый, всё ещё потерянный в собственных мыслях, будто после этого короткого разговора внутри него ничего не стало легче. Только тишина стала ещё плотнее, а ночь за окном — ещё темнее. Микки никогда бы и подумать не смог, что однажды получит письмо. Да ещё какое — странное, романтическое, почти загадочное, написанное явно каким-то незнакомцем, который, видимо, решил, что бумага и сердечки способны сделать его послание хотя бы наполовину серьёзным. Микки вообще не был из тех, кому пишут письма. Ему, скорее, либо кричат в лицо, либо посылают, либо кидают что-нибудь в голову — вот это уже было больше похоже на его жизнь. А тут вдруг конверт. Настоящий, дурацкий, слишком аккуратный и подозрительно девчачий. Он мог бы с лёгкостью проигнорировать его, даже не нагнувшись, пройти мимо, даже не поднять с земли, просто выбросить в ближайшую урну и забыть, как о чём-то тупом и не заслуживающем ни секунды внимания. Сколько девчонок вообще шлют ему письма? Да ни одна нормальная. Это не какой-то банальный фанфик одиннадцатилетней соплячки — это грёбаная реальность, грязная, колючая и всегда умеющая подкинуть что-нибудь неожиданное прямо под ноги, даже если это самое «неожиданное» оказывается запечатано в розовом конверте с сердечками и цветочками, как будто кто-то всерьёз решил нарядить собственную глупость в кружево. Но любопытство всё же взяло своё. Оно тихо, почти нагло влезло в голову и не дало Микки просто отмахнуться. И в какой-то миг, с самодовольной, кривой усмешкой, он расправил край бумаги прямо на пороге своего дома, будто уже заранее знал, что ничего стоящего там не будет. «Ну конечно, это точно писала девчонка», — мелькнуло у него в голове, стоило только глазам зацепиться за сердечки и мелкие цветочки, которыми был украшен листок. Всё выглядело так, будто письмо вылезло из какого-нибудь жалкого школьного романчика, который пишут в тетрадках на скучных уроках. Содержание, разумеется, оказалось под стать оформлению — типичное, приторное, до тошноты сладкое. От него Микки почти действительно стало мутить, и где-то на подступах уже маячил не то сахарный диабет, не то просто желание смять эту хрень и бросить в печь. Настолько всё было слащавым, что казалось — ещё немного, и буквы начнут липнуть к пальцам. «Кто в двадцать первом веке пишет так, словно доярка из английской деревни? Я на принца не похож!» Эта мысль была настолько абсурдной, что даже Микки, читая собственное внутреннее раздражение, едва не фыркнул. Он правда не понимал, как вообще можно такое сочинить без стыда и совести. Банально, неловко, чересчур красиво — всё сразу. Слова, как аккуратно вылизанные конфеты, одна приторнее другой. И всё же, как бы он ни морщился, как бы ни делал вид, что его сейчас стошнит прямо на крыльце, письмо всё-таки что-то в нём задело. Не сильно, не по-настоящему, но достаточно, чтобы не выбросить его сразу. Что ж, Микки не впечатлило это послание. Но он всё равно решил его сохранить. Просто чтобы потешить своё эго, просто чтобы потом, может быть, ухмыльнуться себе в зеркало и представить, будто хотя бы одна идиотка в этом городе реально видит в нём что-то такое, о чём сама же и написала. Или, может, чтобы время от времени доставать бумажку и снова разглядывать эти тупые строчки, эти нелепые признания, эту пафосную чушь про глаза, в которых кто-то там якобы тонет. «Я тону в твоих глазах, словно в бескрайнем море». Как банально. Просто до смешного. А если бы глаза у меня были карие? Что тогда?! Дура. Но ладно, немного приятно. Совсем чуть-чуть. Всё равно глупо. И всё же он сунул письмо туда, где не потеряет, — не потому что признался бы в этом вслух, а потому что внутри, под всей этой злостью и привычной грубостью, ему было чертовски любопытно, кто вообще мог написать ему такую ерунду с таким серьёзным видом. Йена трясло от волнения так сильно, что кнопочный телефон чуть не выскользнул из его рук, пока он пытался навести камеру на дом Микки так, чтобы запечатлеть момент с лучшего ракурса. Руки у него были ледяные и мокрые, сердце стучало где-то в горле, а в голове стоял такой хаос, будто он не письмо подбросил, а заложил бомбу и теперь ждал, не взорвётся ли всё к чёртовой матери. Йен писал почти не думая, просто выплёскивал на бумагу всё, что копилось в его крохотной, переполненной, больной душе. Даже если это уместилось всего в сорок слов. Даже если каждое слово казалось ему потом слишком глупым, слишком открытым, слишком жалким. Но главное — он смог. Да, не лично. Да, просто подбросил, как трус. Да, бродил вокруг дома как последний идиот, чтобы никто не заметил его присутствия и не поймал на месте преступления. Он и сам знал, как это выглядело со стороны: сутулая, дрожащая фигура, которая мнётся в темноте, подходя и отходя от крыльца, будто не решаясь сделать последний шаг. Но он всё равно сделал. И когда Микки вышел на крыльцо, когда его рука коснулась бумаги, когда он взял письмо, у Йена внутри всё так резко сжалось, что ему показалось, будто он вот-вот потеряет сознание прямо там, в грязной тени у дома. Он краснел и пыхтел, как ненормальный, хотя Микки даже не смотрел в его сторону. Рыжий даже не подписал свою бумажку. Конечно, он этого не сделает. Ещё не время. Такие вещи нельзя портить слишком рано. За таким, как Микки, нужно ухаживать — осторожно, терпеливо, почти благоговейно, даже если сам Микки пока не подозревает, что за ним вообще кто-то ухаживает. Йен и сам понимал, насколько это похоже на глупую одержимость, на болезненное, неловкое желание прикоснуться к тому, что кажется слишком живым, слишком резким и слишком красивым для него самого. Но именно поэтому он и писал. Именно поэтому стоял потом в темноте, упрямо сжимая телефон в дрожащих пальцах и чувствуя, как внутри всё горит от одного лишь факта, что письмо наконец попало в нужные руки. Он не знал, что будет дальше. Не знал, заметит ли Микки, что кто-то вообще существует по ту сторону этой странной игры. Не знал, выбросит ли он письмо в мусор или, наоборот, оставит его у себя, как нелепую безделушку. Но Йену хватало и этого крошечного, почти смешного шанса. Ему хватало того, что Микки прикоснулся к его словам. Что держал бумагу. Что читал. Что, возможно, хоть на одну секунду задумался о том, кто это написал. И Йен стоял там, в полутьме, дрожа от холода и волнения, и чувствовал себя так, словно только что открыл дверь в к акую-то новую, страшную и невероятно желанную жизнь.