дружбу сексом не испортишь?

Саундтрек: 1. Cigarettes After Sex — «Nothing’s Gonna Hurt You Baby» 2. Beach House — «Lazuli» 3. London Grammar — «Wasting My Young Years» 4. Banks — «Beggin for Thread»

***

Сынчоль стучит — не в дверь квартиры, в дверь спальни. Костяшкой, один раз, коротко. Не ждёт ответа. Толкает — дверь открывается, даже если заперта. Джонхан перестал запираться после третьего раза. В комнате темно. Только свет от уличного фонаря — жёлтый, ленивый, пробивается сквозь жалюзи полосами на полу. Полосы ложатся на ковёр, на разбросанную одежду, на голую стену, которую Джонхан так и не повесил ничего. Джонхан лежит на кровати — на животе, лицом в подушку. Одна рука вытянута вдоль тела, вторая согнута, прижата к груди. Простынь сбилась к ногам — видно спину, голую, с позвонками, которые выпирают под кожей, с тёмной родинкой на левой лопатке. Сынчоль скидывает кроссовки у порога. Носок левой ноги дырявый — пол холодный, ламинат отдаёт в ступню, в пятку, в икру. Идёт босиком, бесшумно. Джонхан не шевелится — спит или притворяется. Неважно. Сынчоль садится на край кровати. Пружины скрипят — один раз, жалобно. Матрас проминается под его весом, и Джонхан скатывается чуть вправо, ближе. В комнате пахнет Джонханом. Кофе — въелся в кожу, в волосы, в подушку. Типографская краска — от бумаги, которую он режет часами, не поднимая головы. Что-то горькое, древесное — Сынчоль не знает, как называется этот запах, просто узнаёт его с закрытыми глазами. Сынчоль смотрит на спину. На изгиб позвоночника — от шеи до копчика, каждая впадина, каждый бугор. На бока — узкие, рёбра проступают, когда Джонхан лежит на животе. На поясницу — узкую, с ямочками над ягодицами, которые Сынчоль трогал сто раз, но каждый раз заново. Он проводит пальцами по позвоночнику. От шеи — вниз, медленно, с нажимом, чувствуя каждый позвонок под подушечками. Кожа горячая — Джонхан всегда тёплый, как печка, даже когда спит. Джонхан двигается. Чуть слышно выдыхает — длинно, со свистом. Не открывает глаза. – Ты не спишь, — говорит Сынчоль. – Теперь нет. – Я только пришёл. – Я почувствовал. Как ты вошёл в квартиру. Шаги. – Ты не мог их слышать. Я шёл тихо. – Не слышал. Чувствовал. Джонхан поворачивает голову. Щека отклеивается от подушки — на ткани остаётся влажное пятно, след слюны и пота. Открывает глаза — мутные, со сна, с красными прожилками. Смотрит на Сынчоля снизу вверх. – Ты сегодня танцевал, — говорит он. – Была репетиция. – Поздно. – Закончили в одиннадцать. – А сейчас два. – Я ездил домой. Принимал душ. Переодевался. – Зачем тебе было ехать домой, если ты всё равно пришёл сюда? Сынчоль не отвечает. Потому что ответ — «чтобы не казалось, что я живу у тебя» — они оба знают, но не говорят. Вместо этого он проводит пальцем по лопатке. Обводит родинку — круговым движением, медленно, почти гипнотически. Джонхан закрывает глаза. – Ты устал, — говорит Сынчоль. – Да. – Хочешь, чтобы я ушёл? – Нет. – Хочешь, чтобы остался? Джонхан молчит. Сынчоль смотрит на его лицо в профиль — острый нос, впалые щёки, тени под глазами, которые не проходят даже после выходных. Губы сухие, потрескавшиеся. Заеда в уголке — Джонхан забывает пить, когда работает над проектом. – Я хочу, чтобы ты сделал то, зачем пришёл, — говорит Джонхан, не открывая глаз. — И после этого лёг спать. Рядом. У меня болит спина, когда я один. – У тебя всегда болит спина. – Когда ты рядом — меньше. Сынчоль не спрашивает почему. Он знает — потому что тепло. Потому что тяжесть чужого тела расслабляет мышцы. Потому что когда просыпаешься и чувствуешь чужое дыхание на затылке, легче забыть, что дедлайн через три дня. Никакой романтики. Простая физиология. Сынчоль ложится рядом — на бок, лицом к спине Джонхана. Кровать узкая — два взрослых мужчины помещаются впритык, плечо к плечу, колено к колену. Сынчоль чувствует тепло тела Джонхана через ткань футболки — тонкой, старой, с катышками на животе. Кладёт руку на поясницу. Пальцы скользят под край футболки — кожа голая, горячая, чуть влажная от сна. – Сними, — говорит Джонхан. — Футболку. Жарко. Сынчоль стягивает ткань. Медленно, чтобы не порвать — футболка старая, Джонхан её любит. Поднимает вверх, открывая спину — полностью, от шеи до копчика. Волосы на затылке — маллет, короткие спереди, длинные сзади — путаются в пальцах. Сынчоль отбрасывает футболку на пол. Проводит ладонью по спине — от плеч до ягодиц, с нажимом, чувствуя каждый мускул, каждое напряжение. – Ты зажатый, — говорит он. – Я всегда зажатый. – Сегодня сильнее. – Пальцы. У меня всю неделю болели пальцы. Я резал бумагу, клеил, чертил. Одни и те же движения. Тысячу раз. Сынчоль берёт его руку. Разворачивает ладонью вверх. Смотрит на пальцы — длинные, тонкие, с аккуратными ногтями. На подушечках — потёртости, мозоли. На указательном — маленький порез, заклеенный пластырем. – Чем резал? – Макетным ножом. Соскользнул. – Больно было? – Не сильно. Сынчоль подносит палец к губам. Целует — губами, коротко, почти невесомо. Джонхан дёргает руку — не отстраняется, просто вздрагивает. – Зачем ты это делаешь? — спрашивает он. – Не знаю. Жалко тебя. – Не надо меня жалеть. – Не буду. Сынчоль переворачивает его на спину. Джонхан не сопротивляется — позволяет, лениво, как кот, которому лень двигаться самому. Глаза полузакрыты, зрачки расширены в полумраке. Грудь — бледная, с редкими тёмными волосками между рёбрами, с ключицами, на которых Сынчоль оставлял следы прошлый раз — они почти сошли, только бледные желтоватые пятна. Живот — плоский, с дорожкой волос ниже пупка, с острыми тазовыми костями, которые выступают, когда Джонхан ложится на спину. Трусы — чёрные, обтягивающие, с резинкой, на которой выцвел логотип. Сынчоль смотрит. Не торопится. У них нет дедлайнов. Они не на свидании. Они друзья, которые иногда трахаются. Иногда — это сегодня. И завтра, если оба захотят. И послезавтра, если никто не уедет в командировку. – Ты рассматриваешь меня, — говорит Джонхан. – Рассматриваю. – Как в музее. – Ты красивее, чем в музее. В музее нельзя трогать. Джонхан усмехается — уголками губ, коротко, почти без звука. – Трогай. Сынчоль проводит пальцами по груди — от ключиц до пупка. Медленно, подушечками, запоминая каждый сантиметр, который он и так знает наизусть. Джонхан закрывает глаза. Дышит ровно — грудь поднимается и опускается, под пальцами Сынчоля. Сынчоль берёт его член через ткань трусов. Чувствует — полумягкий, но начинает набухать. Водит пальцем по длине, от основания до головки, надавливая чуть сильнее на кончике. Джонхан выдыхает сквозь зубы. – Ты специально тянешь. – А ты хочешь быстрее? – Нет. Я хочу, чтобы ты делал так, как хочешь. Мне всё равно. Я просто устал и хочу, чтобы кто-то меня трахнул и я уснул. – Я могу просто лечь рядом. Ты уснёшь и без секса. – Не усну. Буду ворочаться. Думать о работе. – Значит, секс — как снотворное? – Значит, секс — как секс. Не придумывай ничего лишнего. Сынчоль стягивает трусы. Джонхан приподнимает бёдра — помогает, лениво, не открывая глаз. Трусы летят на пол — туда же, где футболка, где носки, где вчерашний эскиз, который Джонхан смял и бросил. Член твёрдый, прижат к животу. Головка влажная — прозрачная капля уже выступила. Сынчоль берёт в рот — резко, глубоко, до горла. Джонхан выгибается. Пальцы вцепляются в простыню — ткань натягивается, трещит. Сынчоль работает языком — быстро, грязно, почти грубо. Втягивает щёки, давит на головку, заглатывает снова. Джонхан стонет — глухо, сдавленно, закусив губу. – Сынчоль. – М? – Не надо. – Чего? – Я хочу не так. Я хочу, чтобы ты вошёл. Сразу. Я уже готов. Сынчоль отстраняется. Смотрит на него снизу вверх — Джонхан лежит, раскинув руки, грудь тяжело вздымается, на щеках — румянец. – Сразу — больно, — говорит Сынчоль. – А я хочу, чтобы было больно. Немного. Чтобы чувствовать. – Ты странный. – Мы оба странные. Иначе не спали бы два года без обещаний и без намёков. Сынчоль достаёт смазку из кармана джинсов — на тумбочке, где всегда лежит, рядом с пультом от кондиционера и стопкой бумаг. Выдавливает на пальцы. Холодно. Растирает, согревая. Джонхан раздвигает ноги — широко, не стесняясь. Сынчоль входит сразу. Одним пальцем, глубоко. Джонхан вздрагивает — не от боли, от неожиданности. – Больно? — спрашивает Сынчоль. – Немного. – Сказал же. – Не останавливайся. Сынчоль добавляет второй палец. Двигается медленно, растягивает, привыкает. Чувствует, как сжимаются мышцы, как пускают глубже, когда он находит нужное место. Джонхан дышит открытым ртом — часто, прерывисто. Пальцы на простыне сжимаются и разжимаются. – Третий, — шепчет он. – Рано. – Делай, как я говорю. Сынчоль добавляет третий палец. Тугой. Джонхан морщится — сжимает зубы, закрывает глаза. – Всё нормально? — Сынчоль замирает. – Нормально. Дай секунду. Сынчоль ждёт. Смотрит на его лицо — как разглаживаются морщины на лбу, как расслабляется челюсть, как возвращается дыхание — ровнее, глубже. – Давай, — шепчет Джонхан. Сынчоль вынимает пальцы. Сынчоль переворачивает его на живот. Джонхан не сопротивляется. Позволяет — утыкается лицом в подушку, вытягивает руки вперёд, сцепляет пальцы. Поза расслабленная, почти сонная. Сынчоль становится на колени сзади. Смотрит на спину — изгиб позвоночника, лопатки, которые двигаются при каждом вздохе, узкую талию, ягодицы — бледные, с ямочками по бокам. Проводит ладонью по пояснице, раздвигает ягодицы. Видит — готов, мокрый от смазки. – Смотри в окно, — говорит он. Джонхан поворачивает голову набок. Смотрит на жалюзи — полосы света на стене, на полу, на разбросанной одежде. Сынчоль входит. Медленно. Глубоко. До упора. Джонхан выдыхает — длинно, прерывисто, как будто выпускает воздух, который держал внутри несколько часов. Сынчоль замирает. Даёт привыкнуть. Чувствует, как пульсирует член внутри — в такт сердцу Джонхана. – Двигайся, — шепчет Джонхан в подушку. Сынчоль двигается. Медленно, глубоко — входит, замирает на секунду, выходит почти до конца, снова. Каждый толчок отдаёт в позвоночник — вибрацией, теплом. Джонхан не стонет. Не кричит. Просто дышит — тяжело, ритмично, в такт движениям. Сынчоль смотрит на его спину. На то, как двигаются мышцы при каждом толчке. На свет от фонаря — полосы ложатся на тело, на лицо, на подушку. Никакой романтики. Только кожа, только тепло, только ритм, который они выучили за два года. Сынчоль ловит его бёдра. Сжимает пальцами — не больно, просто фиксирует. Ускоряется. Толчки становятся глубже, жёстче. Джонхан прикусывает губу. Сынчоль видит — в профиль, в отражении окна. – Так? — выдыхает Сынчоль. – Да. – Не стесняйся. Кричи, если хочешь. – Не хочу. – Тогда молчи. Джонхан молчит. Только дышит — громко, с хрипом. Пальцы сцеплены так, что костяшки сильнее выступают. Сынчоль чувствует, как нарастает — внизу живота, в кончиках пальцев, в позвоночнике. Сжимает бёдра Джонхана сильнее. Толкается быстрее. – Я сейчас, — шепчет он. – Я тоже. – Вместе? – Да. Сынчоль кончает первым. Чувствует, как пульсирует внутри, как тепло разливается горячим потоком. Джонхан кончает следом — в простыню, негромко, почти беззвучно. Только содрогается всем телом и замирает. Сынчоль падает на него сверху. Не давит — просто ложится грудью на спину, лицом в затылок. Дышат вместе. Тяжело, прерывисто. Пот стекает по лицам, по спинам, по ногам. Сынчоль первым отстраняется. Медленно выходит. Ложится рядом на спину — смотрит в потолок. Джонхан не двигается. Лежит на животе, лицом в подушку, раскинув руки. Только дышит — ровнее, глубже. – Заснёшь? — спрашивает Сынчоль. – Да. – Не выгоняешь? – Нет. Оставайся. Сынчоль тянется к тумбочке за телефоном. Проверяет время — без пяти три. Завтра репетиция в десять. Восемь часов сна не будет — может, пять, если заснёт сейчас. Рядом Джонхан сопит в подушку. Сынчоль выключает свет. Накрывает их одеялом — одним, на двоих. Поворачивается на бок, спиной к Джонхану. Чувствует, как Джонхан двигается — пододвигается ближе, прижимается носом к затылку. Рука — тяжёлая, горячая — ложится на поясницу. – Спи, — шепчет Сынчоль. – Сплю. – Не разговаривай. – Не буду. Через минуту дыхание Джонхана выравнивается — глубокие вдохи, долгие выдохи. Сынчоль чувствует, как расслабляются мышцы на его пояснице, как рука тяжелеет. Сынчоль закрывает глаза. Утром они проснутся. Джонхан сварит кофе — чёрный, крепкий, без сахара. Сынчоль примет душ — быстро, пока Джонхан не проснулся окончательно. Потом они разойдутся по своим делам. Джонхан не скажет «приходи ещё». Сынчоль не скажет «я скучал». Они просто будут жить. Друзья. С привилегиями. Это работает два года. Будет работать и дальше. Потому что никто не задаёт вопросов, на которые не хочет знать ответы.

***

Сынчоль просыпается от запаха кофе. Джонхан уже на кухне — Сынчоль слышит, как звенят чашки, как шумит вода в турке. Он лежит с открытыми глазами, смотрит на жалюзи — свет пробивается сквозь щели, ложится полосами на пол, на стул, на джинсы, которые он бросил вчера. Тело — тяжёлое, расслабленное после сна. В пояснице — ноет. Колени — хрустят, когда он садится. Сынчоль встаёт. Находит трусы, натягивает. Идёт на кухню босиком. Джонхан стоит у плиты. В трусах и футболке — той самой, которую Сынчоль стянул вчера. Волосы спутаны, на затылке — колтун. – Кофе готов, — говорит он, не оборачиваясь. – Вижу. Сынчоль садится за стол. На столе — две чашки, сахарница, пачка печенья. На бумагах — вчерашние разводы, которые Джонхан не стёр. – Ты вчера эскиз испортил, — говорит Сынчоль. – Я испортил? Ты испортил. – Ты сказал «трахай меня на столе». – Я сказал «на столе быстрее». Я не думал, что ты будешь так… интенсивно. Сынчоль усмехается. Берёт чашку. Кофе горячий — обжигает нёбо. – Мне пора, — говорит он. – Знаю. – Через час репетиция. – Знаю. – Я ключ оставлю. У тебя на тумбочке. – Хорошо. Сынчоль допивает кофе. Встаёт, относит чашку в мойку. Идёт в спальню — одевается. Джинсы, футболка, носки. Кроссовки — в прихожей. Джонхан стоит в дверях кухни. Пьёт кофе, опираясь плечом о косяк. – Сынчоль. – Что? – Ты в субботу свободен? – Вечером да. Днём репетиция. – Приходи. У меня проект сдадут к пятнице. Будет время. – Хорошо. Сынчоль застёгивает ремень. Смотрит на Джонхана — блондинистые волосы падают на глаза, футболка сползла с плеча, на ключице — след от вчерашнего укуса, желтоватый, почти сошедший. – До субботы, — говорит он. – До субботы. Сынчоль выходит. Закрывает дверь. Ключ оставляет на тумбочке, как обещал. Спускается по лестнице. На площадке между третьим и четвёртым этажом останавливается. Прислоняется лбом к холодной стене. В груди — тяжесть. Не боль. Не тоска. Просто тяжесть. Как после долгого дня. Как после того, как долго держал дыхание и наконец выдохнул. Сынчоль открывает глаза. Идёт дальше. На улице ветер. Он идёт к метро. В голове — связки на сегодняшнюю репетицию, музыка, ритм, чужие тела в зеркалах. Не думает о Джонхане. Потому что не о чем думать. Они друзья. С привилегиями. И это работает.

***