Вторая жизнь адвоката

Я всегда считал, что справедливость — это не абстрактное понятие, а строгая математическая формула. Факты, улики, статьи закона — вот её переменные. И если формула составлена верно, результат неизбежен. Я составлял её верно всегда. Зал суда замер. Судья — пожилой мужчина с лицом человека, привыкшего к власти, — нервно перебирал бумаги, не поднимая глаз. Его пальцы дрожали, и этот звук — шорох дорогой гербовой бумаги — казался мне оглушительным. Тишина в зале стала звенящей, той особой тишиной, что повисает за секунду до оглашения приговора. Я ждал. Я умел ждать. — В связи с вновь открывшимися обстоятельствами и неопровержимыми доказательствами, представленными стороной защиты... — начал он, и его голос дал петуха. — Судья Петровский признаётся виновным в получении взятки в особо крупном размере и попытке воспрепятствования правосудию... По залу прокатился вздох — единый, как дыхание гигантского зверя. Я почувствовал, как напряжение последних месяцев начинает отпускать мои плечи. Месяцев, в течение которых я по крупицам собирал доказательства на того, кто сам должен быть гарантом закона. Петровский думал, что он неуязвим. Думал, что мантия защитит его от любого возмездия. Он ошибался. Мантия — это просто тряпка, когда за неё берутся грязными руками. Я позволил себе крохотную, незаметную улыбку — лишь уголками губ. Моя работа была закончена. Мои мысли текли спокойно, словно широкая, полноводная река. Я вспоминал лица тех, кому помог. Бизнесмен, которого пытались разорить рейдерским захватом при попустительстве того же Петровского. Женщина, чей дом отобрали мошенники, подкупившие нотариуса. Молодой парень, которому грозило десять лет по ложному обвинению, потому что кому-то из следователей нужно было «повесить» нераскрытое дело для отчётности. Я вытащил их всех. Я раздавил их врагов. Я восстановил баланс. Я, Арсений Громов, был лучшим. И я это знал. В свои тридцать пять я достиг того, о чём другие адвокаты не могли и мечтать. Моё имя стало нарицательным. «Боишься суда? Нанял бы ты Громова — сам бы судил всех». Так шутили в кулуарах. Ко мне выстраивались очереди. Мои гонорары позволяли мне не думать о деньгах, но я никогда не брался за дело только ради наживы. Нет. Я брался за те дела, где видел несправедливость. Я был хирургом, удаляющим раковые опухоли из тела закона. И каждая операция приносила мне холодное, острое, почти физическое наслаждение. Выйдя из здания суда, я вдохнул прохладный, влажный воздух. Небо над городом набухло тучами, готовыми вот-вот пролиться дождём. Пахло мокрым асфальтом и приближающейся грозой. Мой водитель, Михаил, уже ждал меня у чёрного «Мерседеса». Я сел на заднее сиденье, пахнущее дорогой кожей, откинулся назад и закрыл глаза, позволяя себе несколько минут отдыха. Впереди был ещё один рабочий день — разбор почты, консультация с новым клиентом, подготовка ходатайства. Но следующее, что я услышал, был скрежет металла и грохот бьющегося стекла. Удар был такой силы, что меня швырнуло вперёд, ремень безопасности впился в грудь, выбивая воздух. Я успел увидеть перекошенное лицо Михаила, услышать его крик, а потом всё потонуло в визге тормозов и новом ударе. Какая-то многотонная фура протаранила нас на перекрёстке, смяв дорогой «Мерседес» как консервную банку. Боль пришла резко и сразу отовсюду. Она была такой всепоглощающей, что я не мог даже закричать. Вкус крови наполнил рот — солёный, тёплый и какой-то неправильный. В голове билась одна-единственная мысль: «Этого не может быть. Это не случайность. Они не могли...» Но они смогли. Враги, которых я нажил за свою карьеру, объединились и нанесли удар. Не в зале суда, где я был богом. А на грязном перекрёстке, где закон физики оказался сильнее закона юридического. Ирония, которую я оценить уже не успевал. Мир начал стремительно темнеть. Последнее, что я увидел — свет фар искажённый потоком дождя, внезапно хлынувшего с небес. А потом наступила тишина. Глубокая, вязкая, бесконечная тишина.