Вторая жизнь адвоката

Сознание возвращалось толчками, неохотно, словно выныривало из какого-то болота. Сначала вернулись запахи. Они были отвратительными: застарелый перегар, смешанный с запахом немытого тела, прокисшей еды и дешёвого табака. Меня замутило — и это тоже было странно, ведь мёртвых не тошнит. Потом пришли звуки. Где-то рядом, за стеной, играло радио — какая-то попса, от которой у меня, привыкшего к тишине кабинета и классической музыке, начала раскалываться голова. Ещё дальше лаяла собака. В комнате тихо, но назойливо жужжала муха. Потом я открыл глаза и увидел потолок. Жёлтый, в разводах и трещинах, с облупившейся по углам побелкой. Старая, ещё советская люстра на три рожка, покрытая слоем серой пыли. С одного рожка свисала голая лампочка. Я долго смотрел на этот потолок, пытаясь заставить свой разум работать. Потолок моего пентхауса был идеально белым. Моя люстра стоила как эта квартира. Этого не могло быть. Я попытался сесть, и тело отозвалось такой болью, что я застонал. Нет, не моё тело. Это было совершенно чужое тело. Слабое, дряблое, с трудом повинующееся командам мозга. Руки, на которые я опёрся, были руками незнакомца: толстые пальцы с пожелтевшими от никотина ногтями, с сеткой мелких шрамов и какой-то сыпи. Паника, которую я не испытывал никогда в жизни, захлестнула меня с головой. Я рванулся с продавленного дивана, на котором лежал, запутался в каком-то грязном пледе и рухнул на пол, больно ударившись коленом. И тут меня накрыла вторая, более мощная волна тошноты. Запах перегара шёл от меня. Вернее, от тела, в котором я находился. С трудом поднявшись, я огляделся. То, что я увидел, ввергло меня в состояние, близкое к кататонии. Я, Арсений Громов, привыкший к идеальному порядку, к стерильной чистоте своего дома и офиса, стоял посреди свинарника. Однокомнатная квартира, крохотная, была завалена пустыми бутылками из-под дешёвой водки. Повсюду валялась одежда, какая-то ветошь. На столе, заваленном грязной посудой и окурками, стояла пепельница, содержимое которой давно перевалило через край и рассыпалось по столу. У стены притулился старый, ещё кинескопный, телевизор. Пахло здесь так, что меня, уже переборовшего первую волну тошноты, чуть не вывернуло снова. — Этого не может быть, — прохрипел я, и голос тоже был чужим. Низким, грубым, прокуренным. Голосом человека, который много пьёт и мало спит. Я доковылял до зеркала в прихожей — мутного, с потрескавшейся амальгамой — и замер, пытаясь осознать увиденное. На меня смотрел мужчина лет сорока. Одутловатое лицо с нездоровым, синюшным оттенком. Мешки под глазами, красные прожилки на носу и щеках — классические признаки алкоголика. И при этом, что было особенно дико, черты лица были чем-то похожи на мои собственные, но словно в кривом, изуродованном отражении. Чёрные волосы, сальные и давно не мытые, прилипли ко лбу. Глаза... я ждал увидеть свои серые, острые, как лезвие, глаза. Вместо этого на меня смотрели тусклые, заплывшие, но тоже серые глаза, в которых плескалось отчаяние и полная потерянность. Кожа была смуглой, но какой-то землистой, болезненной. Мой рост... я всегда был среднего роста, около ста семидесяти сантиметров. Этот человек был такого же роста, но сутулился так, словно нёс на плечах невидимый груз. Я отошёл от зеркала, прошёл на кухню — такую же грязную и запущенную — и машинально открыл холодильник. Там сиротливо стояла початая бутылка водки и лежал кусок засохшего сыра. Больше ничего. Я захлопнул дверцу и прислонился лбом к прохладной стенке холодильника. Мне нужно было подумать. «Допустим, я сошёл с ума, — начал я выстраивать логическую цепочку в своей всегда такой упорядоченной голове. — Допустим, авария повредила мой мозг, и я сейчас в коме, а всё это — бред. Но бред не может быть таким последовательным и... таким вонючим. Запахи в бреду не бывают такими детальными». «Допустим, это какая-то форма реинкарнации. Но тогда где свет в конце тоннеля? Где покой? Почему я попал не в тело младенца, а в тело сорокалетнего алкаша?» Ответа не было. Нужно было действовать с теми фактами, что есть. А факты говорили о том, что я — в новом теле, которое находится в крайне плачевном состоянии. Я начал методично обыскивать квартиру, пытаясь понять, кем был этот человек. Это оказалось несложно. Вся квартира была завалена бумагами. В ящиках старого письменного стола, за которым, видимо, когда-то работали, я нашёл груды папок. Я вытащил их, разложил на столе, с трудом очистив его от мусора, и начал изучать. И чем больше я изучал, тем сильнее сжималось моё сердце — сердце адвоката, привыкшего к победам. Это были дела. Судебные дела, в которых мой нынешний «носитель» — как я мысленно начал его называть — выступал в качестве защитника. Я листал страницу за страницей. Ходатайства, составленные юридически безграмотно. Жалкие, неумелые попытки защиты, разбитые прокурорами в пух и прах. Исковые заявления с ошибками в именах истцов. Проигрыш. Проигрыш. Проигрыш. Я насчитал больше тридцати дел. Тридцать с лишним проигранных процессов подряд. Это был не просто плохой адвокат. Это была катастрофа. Юридический импотент. Человек, который не смог бы выиграть дело даже против уличного регулировщика. Но самое страшное я обнаружил позже. В нижнем ящике стола, за бутылками, лежала папка с грифом одной известной строительной компании. Внутри были документы, из которых явствовало, что мой предшественник был не просто неудачником. Он был продажным неудачником. Он брал деньги у богатых клиентов, обещая решить их проблемы, но при этом сливал информацию их оппонентам за дополнительную плату. Он был двойным, а то и тройным агентом. Он предавал всех, кто ему доверял. Я нашёл переписку — распечатки электронных писем — где он торговался с представителями противной стороны о цене за «правильное» проигрышное дело. Он намеренно заваливал защиту, чтобы получить откат! Меня передёрнуло от отвращения, которое пробилось даже сквозь весь этот кошмар. В моём мире, в мире Арсения Громова, такое каралось не только законом, но и моей личной вендеттой. Я уничтожил карьеру не одного такого «коллеги». А теперь я сам нахожусь в теле одного из них. Хуже того, я ношу его лицо, его имя. Имя, которое в юридических кругах этого города, видимо, давно стало синонимом неудачника и продажной шкуры. — За что? — тихо спросил я пустоту. Или Бога. Или дьявола. Кто там занимается такими переселениями душ? Ответа не было. Только муха продолжала биться о грязное стекло. Я сел на шаткий стул и опустил голову на руки. Отчаяние — чувство, которое я подавлял в себе годами, — накатило тяжёлой, удушливой волной. В моей прошлой жизни у меня было всё: имя, репутация, деньги, уважение, страх врагов и любовь клиентов. Я построил империю справедливости своими руками. Что у меня есть сейчас? Тело алкоголика, репутация, втоптанная в грязь, ни гроша за душой и квартира, которую даже бомжи побрезговали бы обчистить. И тридцать с лишним проигранных дел за спиной, каждое из которых — гвоздь в крышку любой возможной карьеры. Я просидел так, наверное, час. А потом, медленно, очень медленно, во мне начала закипать злость. Та самая, холодная, расчётливая злость, которая всегда была моим топливом. Злость на тех, кто убил меня. Злость на того неудачника, в чьём теле я застрял. Злость на саму судьбу, которая посмела так со мной поступить. Я поднял голову. В мутном зеркале напротив отражался человек с моими будущими глазами. Они уже не были такими тусклыми. В них загорался знакомый мне огонь. — Значит так, — сказал я вслух своему отражению. Голос прозвучал хрипло, но уже увереннее. — Ты был ничтожеством. Ты предал всё, ради чего должен работать адвокат. Ты разрушил это тело и это имя. Но теперь здесь я. И я не собираюсь жить в свинарнике. Я не собираюсь быть посмешищем. Я верну себе всё. И будь я проклят, если не сделаю это имя снова уважаемым. Или хотя бы страшным. План действий начал вырисовываться в моей голове сам собой, как это всегда и бывало. Первый шаг — восстановить тело. С таким здоровьем я долго не протяну, не говоря уже о том, чтобы вести дела. Второй шаг — навести порядок в квартире. Внешний хаос порождает хаос внутренний. Третий шаг — систематизировать все документы, изучить историю этого человека досконально, понять, с кем я имею дело, кто мои враги и, если они ещё остались, друзья. И четвёртый — найти дело. Любое дело, за которое можно зацепиться и начать восстанавливать репутацию. Я встал, скинул грязный плед и отправился в ванную. Там меня ждало ещё одно испытание. Ржавая вода из крана, облезлое зеркало, засохший кусок мыла. Но я закатал рукава — своей, то есть его, грязной рубашки — и принялся за работу. Я отмывал эту квартиру так же методично, как когда-то разбирал аргументы обвинения. Я драил полы, выносил мусор мешками, отскребал жир с плиты. Я работал до изнеможения, до дрожи в слабых, непривычных к труду мышцах, и это было хорошо. Физическая усталость забивала отчаяние. Прошла неделя. Квартира сияла — насколько вообще может сиять убогая однушка с советской мебелью. Я выбросил весь алкоголь, который нашёл. Я начал бегать по утрам, через «не могу», выкашливая из лёгких никотиновую гадость. Я питался овсянкой на воде и дешёвым куриным филе — большего мой бюджет, состоящий из мелочи, найденной под подкладкой старого пальто, позволить не мог. Я изучал документы и всё больше мрачнел. Юрий Валентинович Звягин — так звали моего предшественника. Сорок два года. Юридический стаж — пятнадцать лет, и судя по всему, большую их часть он скатывался в эту яму. Адвокатский статус всё ещё действовал — это был единственный плюс, но коллегия, к которой он был приписан, скорее всего, уже готовила документы на его исключение за дискредитацию профессии. Я привёл в порядок его — теперь мою — адвокатскую корочку. Повесил на стену диплом о высшем юридическом, который нашёл в куче хлама. Открыл старый, гудящий как трансформаторная будка, компьютер и создал новую базу данных. Я вносил туда все контакты, которые находил в его записях. И чем больше я работал, тем яснее понимал: я на самом дне глубокой, вонючей ямы. И чтобы выбраться, мне понадобится чудо. Прошли четыре месяца. Четыре долгих, мучительных месяца, за которые я почти довёл тело до приемлемой формы, но так и не получил ни одного звонка. Ни одного клиента. Мой телефон молчал. На мои робкие попытки дать объявление в интернете никто не откликался. Репутация Звягина, казалось, убила всякую надежду на будущее. Я начал всерьёз подумывать о том, чтобы устроиться дворником — нужны были хоть какие-то деньги. Отчаяние снова подступало к горлу, и по ночам, в тишине этой убогой, хоть и чистой теперь, квартиры, я слышал, как стены шепчут: «Ты неудачник. Ты здесь навсегда. Ты умрёшь в нищете и безвестности». Я сидел за столом, положив голову на скрещенные руки, и смотрел на свой единственный дешёвый костюм, который купил в секонд-хенде и отпаривал по швам. Он висел на спинке стула, как насмешка над моими прошлыми костюмами от Бриони. В этот момент раздался звонок в дверь. Я вздрогнул. Я никого не ждал. Соседей у меня не было — точнее, они были, но предпочитали обходить квартиру алкоголика Звягина стороной. Я подошёл к двери и посмотрел в дверной глазок, который сам же и прочистил. На лестничной клетке стояли двое пожилых людей — мужчина и женщина. Они были одеты в простую, но опрятную одежду, которая, тем не менее, кричала о бедности. Женщина нервно теребила ручку старой дерматиновой сумки. Мужчина, сутулый, с глубокими морщинами на лице, тяжело опирался на трость. Их глаза — покрасневшие, уставшие, полные боли и тревоги — смотрели прямо в дверной глазок. Они выглядели так, словно прошли все круги ада и теперь стучатся в последнюю дверь, уже не надеясь, что им откроют. Я открыл дверь. — Здравствуйте, — сказала женщина тихим, срывающимся голосом. — Мы ищем адвоката Звягина. Юрия Валентиновича. — Это я, — ответил я. Они переглянулись с каким-то странным выражением — смесью удивления, недоверия и робкой надежды. Видимо, слухи о внешности и образе жизни местного адвоката-алкоголика разошлись далеко за пределы дома. — Проходите, — я посторонился, пропуская их внутрь, и впервые за четыре месяца почувствовал, как в груди, там, где уже образовалась ледяная пустыня, что-то ёкнуло. Предчувствие. Интуиция адвоката, которая никогда меня не подводила. Старики вошли в мою скромную, но чистую прихожую, и я увидел, как тень удивления пробежала по их лицам. Они ожидали увидеть притон, а не бедно, но аккуратно обставленное жильё. Я усадил их на единственный диван, предложил чаю. Они отказались. Женщина вздохнула, собираясь с силами, и начала свой рассказ. Я слушал, и мир вокруг меня начал приобретать знакомые очертания. Контуры судебного дела, безнадёжного и запутанного, начали проступать сквозь их бессвязный рассказ. В бой вступала старая гвардия. --- Мысли Антонины Ивановны, пока она шла к дому адвоката: «Господи, ну куда мы идём? К этому пропойце? Все же говорят, он совсем спился, ни одного дела не выиграл. Но больше не к кому... Все отказались. Этот Илюшин, что взял двести тысяч и даже слова на суде не сказал... предатель. А другие? Они даже слушать не стали. Их лица были такими сытыми, такими равнодушными! Они смотрели на нас, как на пустое место. «Дело проигрышное». «Ваш сын сам виноват, зачем взял эти деньги». Да ведь он их даже не просил! Грабитель сам сунул ему пачку, а Алёшенька взял только на операцию... Ровно столько, сколько было нужно. Ни копейкой больше. Боже мой, Алёшенька... родной наш... двадцать лет ему грозит. Это же навсегда! Мы с дедом до этого срока не доживём. А Юра ещё и операцию перенёс тяжёлую, если бы не те деньги... Эх, да что теперь говорить. Деньги эти проклятые как пришли, так и ушли — все на лечение. И вот, идём мы к этому Звягину, потому что больше не к кому. Может, хоть он... Говорят, он совсем на дне был. Может, такие, как мы, от которых все отказались, — это всё, что ему осталось? Может, он нас поймёт? Только бы не пил... Только бы взялся... Мы ему заплатим. Последнее отдадим, хоть что-то...» Мысли Виктора Степановича, пока они поднимались по лестнице: «Ноги совсем не держат. Сердце колет. Операция... будь она неладна. Из-за меня всё, из-за старого дурака. Если бы я не заболел, не нужно было бы снимать эти деньги, не пошёл бы Алёшка в банк, не попал бы в этот ад. Двадцать лет. За что? За то, что сын хотел спасти отца? Где справедливость? Адвокаты... Тьфу. Все продажные шкуры. Этот, Илюшин, пришёл, наговорил с три короба, а в суде как воды в рот набрал. Ещё и кивал, когда прокурор читал обвинение. Стоял и кивал, как болванчик! Двести тысяч! Мы их три года копили, откладывали от пенсии, от подработок моих, пока мог. Думали, наймём самого дорогого — он поможет. А он просто... просто продал нас. Может, даже и сговорился с кем. А этот Звягин? Да он хуже Илюшина. По крайней мере, про Илюшина хоть говорили, что он выигрывает. А про Звягина — только что он пьёт горькую и проигрывает всё, за что ни возьмётся. Но Тоня настояла. «Хуже не будет», — говорит. А я и не спорю. Хуже уже не будет. Хуже только если Алёшку посадят. Тогда нам с Тоней — только в петлю. Вот и пришли мы к последней надежде, которой и назвать-то язык не поворачивается...» --- Я слушал их рассказ, не перебивая. Антонина Ивановна говорила сбивчиво, перескакивая с одного на другое, плакала. Виктор Степанович сидел мрачный, сжав зубы, и только желваки ходили на его измождённом лице. Я восстанавливал картину, как пазл. Их сын, Алексей, пришёл в банк, чтобы снять деньги со счёта отца на его операцию. Все документы — нотариально заверенная доверенность, медицинские справки, выписка из банка — были у него на руках. Но банк отказался выдавать деньги, ссылаясь на внутренний регламент, который требовал личного присутствия владельца счёта. Деда, едва отошедшего от наркоза, конечно, никто везти в банк не собирался. Алексей спорил, требовал управляющего, но всё было тщетно. И в этот самый момент в банк ворвались вооружённые грабители в масках. Ограбление было классическим, быстрым и грязным. Пока одни собирали деньги из касс, другие держали посетителей и персонал на полу. И один из грабителей — вероятно, главарь — зачем-то подошёл к Алексею, который в этот момент стоял у стойки с документами в руках. То ли парень привлёк его внимание, то ли грабителю просто стало скучно. Он вырвал у Алексея бумаги, мельком глянул на них и спросил, что это и зачем. И Алексей, находясь в состоянии шока, честно и коротко объяснил: отцу нужна срочная операция, деньги на счету, но банк их не отдаёт. И тут случилось невероятное. Грабитель, выслушав его, просто отсчитал из мешка с добычей несколько пачек и бросил их Алексею. Ровно ту сумму, что была нужна на операцию. Сказал что-то вроде «Держи, мужик, вылечи отца» и ушёл. Вся сцена заняла не больше минуты. Когда полиция повязала всех в банке, в том числе и перепуганных посетителей, Алексея нашли с этими деньгами. На камерах видеонаблюдения было видно, как он берёт пачки у грабителя. Свидетели — сотрудники банка — показали, что он долго и агрессивно спорил с кассиром перед ограблением. Прокурор выстроил «гениальную» версию: Алексей был наводчиком. Он устроил перепалку, чтобы отвлечь внимание охраны, а грабитель, его сообщник, передал ему долю добычи прямо на месте преступления. — Они не хотят слушать! — плакала Антонина Ивановна. — Говорят, улики неопровержимые. Камеры есть, свидетели есть. А то, что он эти деньги сразу отдал нам на больницу... это не считается! Мы все чеки предоставили, всю историю болезни Юры. Всё бесполезно. Виктор Степанович, не выдержав, глухо заговорил: — Мы ходили к пяти адвокатам, Юрий Валентинович. К пяти. Трое отказались сразу, как услышали фабулу дела. Четвёртый попросил неподъёмный гонорар, а когда мы отказали, сказал, что дело верняк — проигрышное. А пятый... — он заскрипел зубами. — Илюшин. Взял двести тысяч авансом, а в суде просто стоял и молчал. А в конце сказал, что полностью согласен с обвинением и просит для подзащитного самого сурового наказания. Представляете?! Самого сурового! — Это называется «слить дело», — спокойно констатировал я. — Ему заплатили больше, чем вы. Вероятно, те, кому нужен был «козёл отпущения» в этом ограблении, чтобы самим остаться в тени. Старики замерли, глядя на меня округлившимися глазами. Им это даже в голову не приходило. А для меня это была очевидная, избитая схема. — Вы... вы возьмётесь за наше дело? — спросила Антонина Ивановна шёпотом, в котором звенела такая надежда, что у меня сжалось сердце. Я посмотрел на них. На их бедную одежду, на натруженные руки, на лица, изрезанные морщинами и горем. Они пришли к человеку, которого весь город считает конченым пропойцей и бездарностью, потому что больше им идти было некуда. Они пришли ко мне — последнему адвокату на их пути. В моей прошлой жизни я брал дела, где пахло большими деньгами и большой несправедливостью. Я сражался с корпорациями и коррумпированными судьями. Это же дело... Оно было маленьким. Оно было безнадёжным. Гонорар, который они могли заплатить, вряд ли покрыл бы даже мои расходы на транспорт. Но именно в этот момент я понял: это мой шанс. Не заработать. Вернуться. Это дело — крепкий орешек. Дело, от которого отказались все «светила». Если я его выиграю, слухи разнесутся мгновенно. Маленькое дело с большой несправедливостью — идеальная стартовая площадка. Я откинулся на спинку стула и позволил себе ту самую, едва заметную, хищную улыбку, которую так хорошо знали мои враги в прошлой жизни. Старики неосознанно подались назад — настолько изменилось выражение моего лица. Из уставшего, потрёпанного жизнью мужчины я на секунду превратился в того, кем был на самом деле. — Я возьмусь за ваше дело, — сказал я. — И я не буду просить у вас денег вперёд. Я возьмусь за него, потому что оно мне нравится. — Нравится? — не понял Виктор Степанович. — Да, нравится, — повторил я, и это была чистая правда. — Мне нравится тот факт, что все считают его проигрышным. Мне нравится, что ваш сын, по сути, невиновен. И мне особенно нравится, что есть некто, кто заплатил Илюшину, чтобы он слил дело. Значит, в этом деле есть что-то, что кто-то очень хочет скрыть. Я это найду. Я встал, давая понять, что аудиенция окончена. — Оставьте мне все документы. Все до единого. Медицинские справки, чеки, копии допросов, что у вас есть. Контакты всех свидетелей, кого вспомните. Я начну работать завтра же. — Но... приговор ещё не вынесен, — робко сказала Антонина Ивановна. — Следующее заседание через две недели. Вы... вы успеете? Я посмотрел на календарь на стене. — Две недели, — произнёс я, пробуя этот срок на вкус. — Это более чем достаточно. Когда они ушли, я сел за стол и разложил перед собой все их бумаги. Часы показывали полночь. Я налил себе кружку крепкого чая — от кофе я теперь отказался, чтобы не перегружать сердце — и включил настольную лампу. Жёлтый круг света лёг на бумаги, и я погрузился в чтение. Дело было прекрасным. Оно было нашпиговано противоречиями и натяжками, как рождественский гусь яблоками. Я знал, с чего начать. Я знал, какие ниточки потянуть, чтобы распустить весь этот клубок лжи. Я чувствовал азарт, тот самый, что вёл меня по жизни. Моя ссылка в тело неудачника и моё четырёхмесячное одиночество подходили к концу. Я, Арсений Громов, возвращался в игру. Пусть и под чужим именем. --- Продолжение следует...