Наблюдаемая вселенная

      

Получается, что где-то на задворках созвездий

Есть такие версии нашего мира

Где мы с тобой либо уже не вместе

Либо изначально прошли друг друга мимо

Noize MC — «Вселенная бесконечна»

      Шум голосов и басы из колонок разлетались из распахнутых окон пятого этажа, когда Рома вытащил Антона за локоть на лестничную клетку. Гулкая тишина подъезда старой хрущёвки ударила по ушам контрастом, и Роме показалось, будто он нырнул в холодную воду после парилки.              В квартире было не продохнуть, а музыка долбила так, что стёкла в серванте вибрировали, и Рома поймал себя на том, что уже полчаса не слышит собственных мыслей. Но главное — он никак не мог поймать взглядом Антона. Тот то и дело исчезал за чужими спинами, переходил из комнаты в комнату, и каждый раз, когда Рома его видел, между ними вклинивался кто-то третий, с дурацким тостом, с дурацким вопросом, с дурацким ржанием и самым идиотским на свете выражением лица. И когда Рома понял, что ещё немного, и он кого-нибудь приложит этим самым лицом о журнальный столик, он просто взял Антона за локоть и потащил к выходу, не спрашивая разрешения.              — Сдурел? — Антон поправил очки, сползшие на кончик носа. Щёки раскраснелись — то ли от жары, то ли от того, что Рома до сих пор не отпустил его локоть. — Там же Катька свой день рождения празднует, а ты...              — А я хочу курить, — соврал Рома легко и нагло, как всегда. — И мне надоело слушать, как Лёха с Бяшей спорят, кто больше раз отожмётся. Спорим на пиво, что я их обоих сделаю? Но это скучно.              Первый раз он заметил Антона в седьмом классе. Тот сидел на подоконнике в рекреации, читал «Собаку Баскервилей» и делал пометки на полях карандашом, мелко-мелко. Рома тогда проходил мимо с компанией, кто-то сказал «смотри, ботаник», кто-то засмеялся. Антон поднял голову, посмотрел прямо на Рому сквозь очки, спокойно, без страха, и ничего не сказал. А Рома почему-то запомнил то, как Антон улыбнулся краешком рта. Будто знал что-то, чего не знал никто другой.              Он уже тащил Антона наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Тот прыгал следом, упираясь для приличия, но на самом деле не сильно сопротивляясь. Рома это чувствовал по тому, как ладонь его не вырывалась, а только делала вид, что собирается.              — У тебя вообще «курить» кончились, я видел, — проницательно заметил Антон на третьем пролёте. — Ты последнюю сигарету на балконе выкурил перед тусовкой.              — А ты внимательный, — Рома обернулся через плечо, скалясь. — Прям как Шерлок Холмс. Или как Ватсон? Кто там из вас блондин?              — Артур Конан Дойль не делал акцент на внешности своих персонажей, он больше описывал их характеры и поведение.              — Ну, значит, ты Шерлок в моей авторской интерпретации, умник.              Ржавые шершавые перила скрипели под рукой, когда Рома использовал их как опору, чтобы ускориться. Кроссовки шаркали по бетону, иногда соскальзывая с края ступеньки, и в какой-то момент Антон споткнулся, но Рома, не глядя, удержал его чисто на рефлексах, как будто всю жизнь только это и делал.              На крышу вела ржавая железная дверь, которую когда-то взломали местные пацаны. Замок держался на честном слове и слабой надежде. Рома дёрнул, дверь поддалась с протяжным скрипом, и они вывалились наружу.              Вечер стоял такой... ну, будто кто-то специально всё подстроил. Воздух тёплый и густой, пахнет битумом от покрытия под ногами, пылью и чем-то сладким с дальних лип. Небо ещё не совсем потемнело, но звёзды уже проступили — первые, самые наглые и яркие выскочки. Асфальт далеко внизу тёмный, нагретый за день, сейчас отдаёт тепло обратно в небо.              В восьмом классе на весеннем субботнике все таскали грабли и мусор, а Антон сидел на корточках перед клумбой и рисовал в блокноте какой-то цветок. Рома подошёл сзади, выдернул блокнот. «Ух ты, похоже. Ты чё, художник?» Антон покраснел, попытался отобрать. Рома задрал руку наверх, листая дальше, и увидел портреты: одноклассники, училка по биологии, и вдруг — он сам. Рома Пятифанов. Сидит на подоконнике, закинув ногу на ногу, с сигаретой в зубах. Подпись: «Набросок №14, без названия». Рома замер. Антон выхватил блокнот, пробурчал: «Не лезь, это не доделано». А уши уже красные, как помидоры. Рома тогда ничего не сказал. Но рисунок запомнил. И вечером, лёжа на кровати, думал: почему он у него такой... красивый получился. Даже с сигаретой.              Рома отпустил наконец его. Антон сразу отошёл к низкому, бетонному парапету с облупившейся краской. Оперся на него локтями, задрал голову кверху. Рома увидел его в профиль: очки блеснули, скуластая мордашка, нос с горбинкой, светлые волосы растрепались от бега. Кто-то из девчонок в классе называл Антона «принцем датским», потому что он на Гамлета похож, только без черепа. Рома считал, что череп бы добавил ему перчинки.              — Ну и звёзды, — сказал Антон в потолок неба. Голос чуть заплетался от того, что они там, внизу, выпили. Не то чтобы много, но так, приятно. Катька налила всем противного, сладкого шампанского, но градус есть градус. — Знаешь, Ром, какая самая близкая к нам звезда?              — Солнце, — брякнул Рома, подходя ближе. Встал рядом, в нескольких шагах, и тоже опёрся на парапет, но боком, чтобы видеть Антона.              — Умный какой, — Антон повернул голову, и глаза его хитро блеснули. — А ближайшая к Солнцу?              — Да хрен её знает. Сириус? Полярная?              — Проксима Центавра. «Проксима» от латинского — «ближайшая». Четыре целых и двадцать четыре сотых светового года. Это если по-нормальному — сорок триллионов километров. Туда лететь четырнадцать тысяч лет на нашей технике.              Рома кивнул, хотя ему было насрать на цифры. Ну четырнадцать, ну тысяч. Но губы Антона шевелились, проговаривая эти факты, и Рома ловил себя на мысли, что звуки он слышит, а смысл — нет. Как белый шум. Голос у Антона низкий, чуть хриплый после шампанского, и говорит он быстро, когда волнуется. А он волновался. Рома это видел по тому, как Антон теребил треугольник воротника рубашки, как косился на Рому, проверяя, слушает ли тот, как сглатывал лишний раз.              В девятом классе Антон заболел на неделю. Рома не понял, почему ему стало так тоскливо на уроках. Обычно он их игнорировал, но без Антона, который сидел на первой парте и язвительно закатывал глаза на каждую учительскую глупость, класс казался пустым. Он даже спросил у классной, где Петров. «Болеет». Рома купил апельсинов, сам не знал, зачем, просто шёл мимо ларька. Пришёл к нему домой, сунул пакет в руки удивлённой маме Антона и сказал: «Это от класса». А сам простоял под подъездом полчаса, глядя на окно третьего этажа.              — А знаешь, что такое наблюдаемая вселенная? — вдруг тихо спросил Антон.              Рома знал. У него было своё, особенное понимание этого термина, но сейчас он просто пожал плечами:              — Ну... Звёзды, которые мы видим?              — Грубо, но сойдёт. — Антон хмыкнул и поправил очки. Этот жест Рома видел тысячу раз, но каждый раз что-то внутри ёкало. — Наблюдаемая вселенная — это сфера радиусом почти пятьдесят миллиардов световых лет. Парадокс, в том, что вселенной всего почти четырнадцать миллиардов лет, а мы видим дальше, чем мог бы долететь свет. Это из-за расширения — пространство растягивалось, и галактики, которые были рядом, теперь где-то на окраинах нашего космического горизонта.              В десятом классе Антон объяснял ему тригонометрию после уроков. Рома списывал, но на самом деле не слушал — он смотрел, как Антон водит ручкой по бумаге, как сосредоточенно хмурится, как кончик языка прикусывает от усердия. «Понял?» — «Ага». — «Что понял?» — «Что ты красивый, Антох». Антон покраснел, швырнул в него тетрадкой и ушёл. Но на следующий день снова вызвался помогать.              — И вот представь, — Антон разошёлся, он всегда так делал, когда тема его захватывала целиком, — Внутри этой наблюдаемой вселенной примерно два триллиона галактик. Два триллиона, Ром. И в каждой — сотни миллиардов звёзд. А за границей наблюдаемого? Там может быть всё что угодно. Бесконечность. И если Вселенная действительно бесконечна, — Антон сделал паузу, словно пробуя эти слова на вкус, — То из этого следует один очень странный вывод.              — Какой? — спросил Рома, стараясь не двигаться.              — А такой, — Антон размахивал руками, пока объяснял. Рома смотрел на эти тонкие руки с длинными пальцами, измазанными в краске. Антон вечно рисовал на переменах, вечно тушью пачкался, под ногтями — синее. — Что где-то там, в глубине далёких галактик, существуют копии нашей планеты. Потому что количество атомов бесконечно, а варианты комбинаций ограничены. И там может быть такая же тусовка внизу, и те же звёзды над головой у наших копий. И копия меня говорит копии тебя точно такие же слова.              — Серьёзно? — Рома слабо усмехнулся. Скорее для того, чтобы скрыть, что от близости Антона у него перехватывало дыхание, и он боялся, что тот заметит. — И что, там я тоже тебя на крышу утащил?              — Теоретически — да. Но есть и другие варианты. — Антон повернулся к нему лицом. В сумраке очки блеснули, и на секунду Рома не увидел глаз — только два холодных блика. — Где-то там есть такие версии нашего мира, где мы с тобой не дружим, а просто прошли мимо друг друга изначально. Даже не познакомились. Разминулись в школьном коридоре и ничего не заметили.              Рома почему-то вздрогнул. Представил: пустой коридор, звонок, он идёт с пацанами, а на подоконнике — никого. Нет этого дурацкого портфеля, который вечно падает и из него карандаши рассыпаются веером, нет голоса, который поправляет учителей. Пустота.              А потом Рома понял, что смотрит на мир через Антона, как через линзу. Раньше ему было всё равно, какого цвета небо после дождя, но Антон однажды сказал: «Смотри, фиолетовое с розовым, как синяк». И Рома с тех пор не мог пройти мимо и не задрать голову. Раньше он не замечал, как пахнет сыростью и гнилью мокрая кора во дворе, но Антон на химии объяснил про лигнин, и этот запах вдруг стал живым. Антон заполнил собой всё пространство возможного восприятия. Рома ловил себя на том, что даже музыку выбирает, думая: «Антону бы понравилось?» А потом злился на себя за это, но всё равно продолжал. Потому что наблюдаемая вселенная, которую ты сам для себя создаёшь, не расширяется где-то там, в телескопах. Ты её носишь с собой. И его вселенная дышала, моргала, поправляла очки и рисовала на полях тетради карикатуры на русичку.              — Пустота, — повторил Рома тихо, и это слово прозвучало так, будто он попробовал его на язык и понял, что оно горькое. — А ты не боишься, что там, в какой-нибудь из этих галактик, я не додумался бы вытащить тебя на эту крышу?              Антон моргнул. Блики на стёклах очков дрогнули, и Рома наконец увидел его глаза. В радужках плескалось тёмное, почти чёрное небо, с россыпью каких-то испуганных, мерцающих звёздных точек. Они кружились, подмигивали, дразнились, прятались за отсветами очков, но Рома их всё равно заметил.              — Не додумался бы? — медленно повторил Антон, как будто проверяя гипотезу. — Ну, значит, в той вселенной ты дурак. А в этой пока нет.              — Пока? — Рома усмехнулся, но усмешка вышла какой-то приятно-липкой и непривычной. — То есть, я, по-твоему, ещё успею стать дураком?              — Посмотрим, — Антон пожал плечами и снова отвернулся к звёздам. Но Рома заметил, как он сжал край парапета длинными, тонкими пальцами. С синими разводами туши. Рома хотел спросить, что он там опять рисовал сегодня на истории, но вместо этого спросил:              — Антох, а ты когда-нибудь целовался?              Вопрос упал между ними гулко, нелепо, весомо, как кирпич. Антон замер, и даже ветер, казалось, перестал трепать волосы. Рома сам не понял, зачем спросил. Язык повернулся раньше, чем мозг успел зафиксировать опасность манёвра. Видимо, стать дураком захотелось немедленно.              — Чего? — переспросил Антон, не оборачиваясь, и голос его сел на полтона ниже.              — Ну, целовался. С кем-нибудь. — Рома сунул руки в карманы джинсов, делая вид, что ему просто интересно. Просто спросил, ведь. Как про погоду, как про Проксиму Центавра. — Ты красивый. Девчонки на тебя вешаются постоянно. Полинка, помнишь, на день влюблённых тебе валентинку подложила в парту?              — Я ей не ответил, — быстро сказал Антон. Слишком быстро, как будто надо было срочно защищаться. — Я… это. Не с ней.              — А с кем?              — Ром, ты чего допрашиваешь? — Антон наконец повернулся, и в темноте, под холодным светом луны и звёзд его лицо было бледным, голубоватым, и только скулы горели тем ровным румянцем, который Рома научился читать как инструкцию к электрическому чайнику. Если краснеет, значит, волнуется. Если волнуется, значит, не всё равно.              А Рома был специалистом по Антоновым не-всё-равно. За три года он собрал коллекцию: взгляд на математике, когда они случайно встречались глазами, и Антон первым отводил их, поправляя очки; прикосновение, когда тот поправлял Ромин воротник форменной рубашки перед линейкой, так быстро, как будто обжёгся; дрожащие пальцы, когда Рома однажды накрыл его ладонь своей, показывая, как правильно ставить кисть на мяч в баскетболе, и Антон сказал «я понял, отпусти», но сам не отдёрнул.              Коллекция была богатой. И сегодня вечером, когда Рома вытащил его из духоты и музыки, когда тащил за собой по лестнице, прыгая через ступеньку, когда удержал от падения, он понял, что коллекционировать больше не может.              Потому что выпускной через неделю. Антон поступает в Питер, на дизайнера, в какую-то академию прикладных искусств. Рома остаётся здесь, потому что родители, потому что сам выбрал местный универ, потому что… потому что ему было страшно уезжать. Страшно признаться себе, что он всё это время жил на одном дыхании, а дыхание это имело имя, отчество и смешную привычку закатывать глаза на замечания завуча так, чтобы она не видела.              Он не хотел, чтобы где-то в параллельной вселенной существовала версия, где он не додумался. Где он прошёл мимо. Где ему было плевать.              — Я ни с кем не целовался, — наконец, сказал Антон тихо. Посмотрел прямо, и в его взгляде была такая смесь вызова и стыда, что у Ромы внутри всё перевернулось. — Нравится тебе? Можешь посмеяться теперь. Рома Пятифанов, «первый парень на деревне», узнал, что у Петрова никого не было. Анекдот для курилки.              Рома не засмеялся, потому что вдруг оглох от собственного пульса, который колотил где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Чтобы скрыть дрожь, вынул руки из карманов и сделал шаг. Очень осторожный и очень вкрадчивый. Даже дыхание затаил, как будто можно было шагнуть так, чтобы Антон этого не заметил.              — А хотел бы? — спросил он. Голос сорвался, дал петуха, и Рома сам себе отвесил мысленный подзатыльник.              — Чего?              — Поцеловаться. С кем-нибудь. — Рома сделал ещё шаг. Между ними уже не было расстояния для разговора, только для действия. — Прямо сейчас, например.              Антон смотрел на него широко раскрытыми глазами. Очки сползли на самый кончик носа, и Рома вдруг понял, что если не сейчас, то никогда. Потом будет Питер, потом будут новые лица, потом Антон найдёт кого-то умного, с кем можно говорить о Проксиме Центавра, и кто не будет путать её с Сириусом и Полярной. А Рома останется с коллекцией взглядов и прикосновений, которая никому не нужна, кроме него самого.              Он подумал о той пустоте. О вселенной, где они прошли мимо. О всех вариантах, где он не додумался.              И додумался. Наконец-то.              Рома шагнул в последний раз, — неловко, тяжело, как пьяный, — положил ладони Антону на пояс, большими пальцами чувствуя рёбра под тонкой тканью рубашки, дрожь и резкий вдох, и прижал его к парапету.              Антон мягко ударился о бетон, но даже не поморщился, потому что Рома успел подставить ладонь между его поясницей и ребром парапета, и только потом понял, что сделал это машинально. Зачем-то защитил. Хотя от кого? От себя?              — Ром, ты… — начал Антон, но договорить не успел.              Рома, прикрыв веки, нырнул вперёд и моментально забыл, как целоваться. Вообще. С девчонками он пробовал, в девятом классе, на дискотеке, пару раз, просто чтобы не выделяться. Это было влажно, неловко и как-то стыдно и скучно. Но сейчас он нашёл губы напротив, потому что просто не мог не найти. Притянуло, как иголку к магниту.              Губы у Антона оказались сухими и шершавыми, потому что он их вечно облизывал, когда волновался, но сейчас, видимо, переволновался до состояния наждака. Рома почувствовал это, и почему-то эта несовершенная, не-киношная шершавость ударила по мозгам сильнее любых гладких глянцевых губ, и он не выдержал. Впился нетерпеливо, жёстко, почти по-звериному, потому что внутри распрямилась пружина, которую он сжимал три года. Или больше, хер его знает.              Антон замер, не отвечая, и даже как будто перестав дышать. Стоял, вжавшись спиной в бетон, и Рома уже испугался, что переступил какую-то черту, что он сейчас оттолкнёт, скажет что-то едкое про нарушение личных границ и уйдёт вниз.              Но Антон вдруг горячо выдохнул ему прямо в рот, и его руки, которые до этого висели плетьми, вдруг вцепились в Ромины плечи. Длинные пальцы скользнули по шее, на загривок, приглаживая короткие волоски сзади, и Рома понял: не переступил, не ошибся. Попал.              Антон целоваться не умел совсем. Это было понятно по тому, как он замирал, как дышал ртом, как иногда сталкивался зубами и сразу отдёргивался, как будто сделал что-то неприличное. Но в этой неумелости было что-то такое честное, такое настоящее, что Рома чуть не застонал. Потому что Антон был... весь здесь, весь сейчас, не играл, не притворялся, не прятался за очками и умными словами.              И он вцепился в Рому мёртвой хваткой, как будто боялся упасть. Или боялся, что Рома исчезнет.              Поэтому Рома прижал его крепче. Одна его рука всё ещё лежала на талии, и пальцы сами нащупали край джинсов, горячую кожу там, где рубашка выбилась из-за пояса. Вторая скользнула выше, на затылок, впуталась в мягкие, светлые волосы. Он притянул Антона ближе, хотя ближе уже было некуда, их и так разделяла только тонкая ткань и общий жар.              Очки мешались. Рома вдруг понял это, когда холодное стекло упёрлось ему в щёку. Он отстранился на секунду, и Антон издал тихий, жалобный звук, похожий на всхлип «не надо» без слов, а потом снял их. Одной рукой, после чего отложил на парапет, куда-то сбоку, но достаточно аккуратно и достаточно далеко, чтобы не снести случайно локтем.              — Лучше? — спросил он шёпотом.              Антон смотрел на него без очков. Глаза стали больше, беззащитнее, и в них стояли слёзы… Или звёзды. Рома не мог разобрать, как будто это он сам с себя снял очки, а не с Антона, и мир поплыл.              — Не вижу ничего, — прошептал Антон в ответ. И засмеялся. Тихо, дрожаще, как будто внутри у него что-то лопнуло, и оттуда хлынул свет. — Я без очков слепой, ты идиот.              — А мне и не надо, чтобы ты видел, — сказал Рома. — Я сам всё сделаю.              И поцеловал снова.              Медленнее, потому что теперь бояться было нечего.              Рома провёл ладонью по его спине, чувствуя каждый позвонок под тканью. Антон выгнулся, прижимаясь ближе, и потянул его на себя, прикрывая глаза.              Где-то далеко внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то засмеялся, но звуки доносились будто из другой вселенной, той самой, где Рома не додумался. А здесь, на крыше, пахло битумом и Антоном. И его губами с привкусом кислого шампанского.              Рома оторвался от него только чтобы перевести дух и взглянуть. Антон стоял перед ним, щурился, как кот, и лицо его было счастливым. Рома никогда не видел его таким. Даже когда тот получил пятёрку по физике на городской олимпиаде. Даже когда они выиграли в баскетбол против параллельного класса.              — Зря ты, — выдохнул Антон. — Зря ты это сделал.              — Почему? — Рома не отпустил его. Боялся, что если разомкнёт руки, Антон исчезнет, как сон.              — Потому, придурок, — Антон шмыгнул носом, уткнулся лицом Роме в плечо, и голос его теперь был глухим и скомканным. — У меня поступление в Питер. Ты остаёшься. Зачем это? Зачем целоваться, если через неделю…              — Заткнись, — сказал Рома ласково. — Слышишь? Заткнись, Тош.              Он поцеловал его в макушку, потом в висок, в уголок глаза, солёный от ветра или от слёз. Когда коснулся губами кончика носа, Антон фыркнул, отдёрнулся, засмеялся сквозь всё это.              — Ты дурак, Пятифанов.              — Я знаю, ага. — Рома усмехнулся и взял его лицо в ладони. Большие, грубые ладони, которыми он никогда в жизни не рисовал, но сейчас держал в них самое дорогое. — Послушай меня. Я не знаю, что там будет через неделю, мне похер. Может быть, ты уедешь, и мы больше никогда не увидимся. А может быть, я приеду к тебе в Питер через месяц, потому что пойму, что без тебя не могу. Не знаю. И ещё знаешь, что я понял?              — Что?              — Наблюдаемая вселенная, — Рома взял его за руку, переплёл пальцы. — Это та, которую ты видишь. Которая до тебя долетает. А моя наблюдаемая вселенная — это ты. Всё, что я вижу и слышу последние три года — это ты. Даже когда не с тобой. И это, — он приложил ладонь к своей груди. — расширяется быстрее скорости света.              Антон смотрел на него, слепой, растерянный и красивый до невозможности.              Тёплый летний ветер вдруг налетел порывом, взлохматил волосы обоим, бросил в лицо Антону пряди, и Рома отстранился, чтобы пальцами убрать их назад, за уши. Уши у Антона маленькие, аккуратные, мочка мягкая, и когда Рома провёл по ней большим пальцем, Антон судорожно вздохнул и закрыл глаза.              — Ты как? — спросил Рома шёпотом. — Не больно? Парапет не жёсткий?              — Мне всё равно, — ответил Антон, и голос его задрожал. — Мне абсолютно всё равно. Потому что я, кажется, умру, если ты меня ещё раз не поцелуешь. Прямо сейчас. Быстро.              Рома усмехнулся, чувствуя, как губы сами расползаются в глупую, неконтролируемую улыбку, которой он никогда раньше не позволял себе при людях. Он снова взял лицо Антона в ладони и поцеловал в третий раз.              Медленно, со вкусом провёл языком по губам, и Антон выгнулся дугой, застонав ему прямо в рот — низко, грудью, так, что вибрация отозвалась где-то в солнечном сплетении. Рома поменял наклон головы, углубляя контакт, и вдруг поймал себя на мысли, что может делать это вечно. Может вечно целовать Антона, чувствовать, как тот тает, как перестаёт контролировать своё дыхание, как пальцы царапают спину сквозь тонкую ткань футболки, оставляя невидимые полосы.              Над головой небо окончательно потемнело, и звёзды высыпали все разом, будто кто-то щедрой рукой рассыпал соль на чёрную скатерть. Самая яркая, прямо над их головами, мигнула, и Рома подумал: а что, если Проксима Центавра сейчас где-то там, и свет от неё шёл четыре года, чтобы упасть сейчас на зажмуренные веки Антона? И где-то в другой галактике, в параллельной ветке реальности, такой же Рома в такой же момент целует такого же Антона, и у них всё получается также неуклюже и прекрасно. А в другой ветке не получается. И они проходят мимо, и никогда не узнают, как пахнут волосы друг друга, и как дрожат ресницы, когда целуешь закрытые глаза.              Внизу снова грюкнула дверь. Чей-то голос позвал: «Ромыч, Антох! Вы где, а? Торт щас будет!» Рома узнал голоса и нехотя отстранился, но руки не убрал, продолжая чувствовать, как под тканью вздымаются ребра.              — Нам пора, — сказал он.              — Не хочу.              — И я не хочу. Но торт. Катька убьет.              — Катька, — Антон поднял глаза, улыбнулся. — Катька скажет «я так и знала».              — Ты ей спалился, что ли?              — Нет. Она сама догадалась. Она умная.              — Тогда у нас будет проблема, — сказал Рома. — Потому что она начнет нас сватать. А мы и так уже.              — Мы уже что?              — Жених и невеста, — серьёзно сказал Рома. — После такого-то поцелуя. По нашим, по местным понятиям.              — Ты идиот, — сказал Антон беззлобно и потянул Рому за футболку вниз, к двери, к лестнице, к вечеринке, к торту, к людям, которые даже не подозревали, что мир только что изменился. Что где-то на старой хрущёвской крыше, под звездами, которые на самом деле уже умерли миллиарды лет назад, двое парней нашли друг друга в бесконечной, расширяющейся, холодной вселенной, где вариантов — несметное количество, а правильный — только один.              У двери Антон остановился, порылся в кармане джинсов, достал скомканный носовой платок и протянул Роме.              — Вытри губы. Они у тебя красные и блестят. Все подумают, что ты ел пирожное.              — А я и ел, — сказал Рома, ухмыляясь. — Самое вкусное, нахер, в моей жизни.              Антон покраснел. Торопливо нацепил очки и шагнул в темноту лестничной клетки.              Рома пошел за ним. Потому что идти ему было больше некуда. И потому что даже если вселенная бесконечна, даже если где-то там, в глубине космоса, существуют другие Ромы и другие Антоны, которые прошли мимо, этот Рома не прошел. Этот Рома сделал всё правильно.              И это, наверное, и есть главный научный факт, который не впишешь ни в один учебник.