У всего есть цена

Каждый мотель на Среднем Западе пах одинаково: дешевым хлорным отбеливателем, застарелым табачным дымом и пылью, которая десятилетиями забивалась под плинтусы. Для Сэма Винчестера этот запах стал персональным проклятием. Ему было восемнадцать, и всю свою сознательную жизнь он мог упаковать в одну потрёпанную брезентовую сумку ровно за четыре минуты. Три пары джинсов, несколько фланелевых рубашек, зубная щетка и нож, спрятанный в двойном дне. За окном номера шел плотный осенний дождь, размывая огни неоновой вывески «Motel 6». Сэм сидел на скрипучем стуле у шаткого стола, на котором под тусклым светом голой лампочки были разложены карты дорог, старые вырезки из газет и открытая банка с солью. Рядом Дин, насвистывая под нос какую-то песню Led Zeppelin, методично перебирал затвор пистолета. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Этот звук въедался Сэму под кожу, заставляя зубы сжиматься от глухого раздражения. — Сэмми, глянь-ка сюда, — Дин толкнул брата локтем, указывая на пожелтевшую заметку о пропавших туристах в лесах Висконсина. — Отец говорит, это чистой воды вендиго. Стиль охоты совпадает. Завтра на рассвете выдвигаемся. Сэм не ответил. Он смотрел на свои руки. Пальцы были испачканы в черной оружейной смазке. Под ногтями — въевшаяся грязь с какого-то очередного заброшенного кладбища, где они три дня назад раскапывали могилу оскверненного духа. Ему исполнилось восемнадцать две недели назад. Обычные парни в его возрасте сдавали выпускные экзамены, выбирали костюмы на выпускной, целовались с девчонками на задних сиденьях машин и спорили, в какой колледж подавать документы. У Сэма не было выпускного. У него не было друзей, чьи номера телефонов держались бы в памяти дольше месяца — Винчестеры никогда не задерживались на одном месте. У него не было даже нормальных воспоминаний о матери, ради мести за которую они колесили по стране. — Дин, — тихо произнес Сэм, не поднимая глаз. — Ты помнишь её? Дин замер. Щелчки затвора прекратились. Брат посмотрел на него долгим, предостерегающим взглядом. — Сэм, не начинай. — Нет, я серьезно, — Сэм повернулся к брату, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, тяжелая волна усталости. — Ты помнишь её смех? Или как она пахла? Хоть что-то реальное? — Я помню, что её убила тварь, Сэмми. И этого достаточно, чтобы мы продолжали двигаться, — отрезал Дин, и в его голосе проступили жесткие интонации отца. Он снова повернулся к пистолету. — Отец вернется через час от шерифа. Будь готов. Сэм откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В этом и была главная проблема. Дин помнил. Отец помнил. Их вела вперед личная, осязаемая боль потери. А для Сэма Мэри Винчестер была лишь красивой женщиной с единственной уцелевшей фотографии и именем, которое произносили с придыханием и яростью. Сэм не помнил её тепла. Его детство состояло из приказов, спартанских условий, ночевок в машине и бесконечного страха, что отец не вернется с очередного «задания». Его бунт не был внезапной прихотью. Это была долгая, изнуряющая отсечка жизни. С каждым новым фальшивым удостоверением, с каждым новым шрамом на теле Сэм понимал: он не хочет так кончить. Он не хочет умереть в тридцать лет в безымянной канаве, залитой кровью оборотня, чтобы никто даже не узнал его настоящего имени. Внутренний карман его куртки, висевшей на вешалке у двери, казался тяжелее, чем обычно. Там лежал плотный конверт из качественной бумаги. Письмо из Стэнфордского университета. Полная стипендия на юридический факультет. Они приняли его. Парня без постоянного места жительства, который сдавал тесты в перерывах между чисткой дробовиков в публичных библиотеках. Этот конверт был его билетом в мир, где люди спят по ночам, не насыпая дорожку из соли под дверь. В мир, где есть стабильность, предсказуемость и будущее. Дверь номера резко распахнулась, впустив внутрь порыв холодного ночного воздуха и запах мокрого асфальта. Вошел Джон Винчестер. На его тяжелых армейских ботинках блестела грязь, куртка была расстегнута, а в глазах горел тот самый фанатичный, лихорадочный блеск, который Сэм научился ненавидеть больше всего на свете. — Собирайтесь, — коротко бросил Джон, швыряя на кровать новую карту. — Планы меняются. Тварь ушла к северу быстрее, чем я думал. Выезжаем через десять минут. Дин, проверь патроны с серебряной картечью. Сэм, собери архивы. Дин тут же вскочил, готовый выполнять приказ. А Сэм остался сидеть. Каждая клеточка его тела взбунтовалась против этого привычного, автоматического подчинения. Время словно замедлилось. Он посмотрел на отца — уставшего, жесткого человека, который превратил своих сыновей в солдат чужой войны. Затем на Дина, который безропотно принимал эту долю. Сэм медленно встал. Он не потянулся к коробкам с записями. Вместо этого он подошел к вешалке, снял куртку и нащупал сквозь ткань пальцами твердые края конверта из Стэнфорда. Это была точка невозврата. Отсечка, после которой прежняя жизнь должна была либо сломать его окончательно, либо остаться позади. — Я не поеду, пап, — спокойно, но отчетливо произнес Сэм. В комнате мгновенно воцарилась мертвая тишина. Дин замер с обоймой в руке. Джон медленно повернулся к младшему сыну, и его брови тяжело сошлись на переносице. Нагнетание, созревшее за годы повиновения, готово было превратиться в шторм.