Не все клетки имеют решётки

Следующие несколько недель пролетели почти незаметно, слившись в один бесконечный рабочий день. Работы оказалось в разы больше, чем Эмма предполагала в самом начале. Архив ежедневно подбрасывал новые головоломки, строители то и дело натыкались на скрытые дефекты, не указанные ни в одном из старых отчётов, а Реджина, кажется, умудрялась одновременно находиться в трёх разных местах библиотеки. Иногда Эмме искренне казалось, что эта женщина вообще физически не способна сидеть без движения дольше пяти минут. Странно, но со временем это мелькание перестало раздражать. Как и сама Реджина. Они всё ещё спорили. Пылкие, короткие стычки могли вспыхивать по несколько раз за день. Эмма отстаивала архивные снимки и исторические детали, которые казались ей живым сердцем здания, а Реджина с тем же царственным упрямством защищала свои архитектурные решения. Вот только теперь не осталось прежнего глухого напряжения и желания уколоть. Постепенно они научились читать друг друга между строк. Эмма уже безошибочно знала: если Реджина вдруг переходит на подчёркнуто вежливый, ледяной тон — она в ярости. Знала, что в разгар серьёзных расчётов Миллс напрочь забывает про кофе, обед и само существование времени. А ещё знала, что стоит Генри появиться на пороге, как Реджина мгновенно сбрасывает маску жёсткого руководителя и становится просто мамой — мягкой, уязвимой и тёплой. Наверное, именно эти крошечные домашние мелочи и сломали последнюю дистанцию. В какой-то момент общаться стало удивительно легко. Поэтому в тот день Эмма слишком поздно заметила, как за окнами сгустились облака, а стрелки часов перевалили за полдень. Она сидела на полу в архиве, перебирая коробку с негативами, когда взгляд случайно упал на циферблат. Половина второго. Эмма нахмурилась, не поверяв своим глазам. Перевела взгляд на телефон — то же самое. — Чёрт. Последний раз она перехватила тост на бегу ранним утром. И, судя по всему, Реджина занималась ровно тем же самым — то есть ничем. Захлопнув коробку, Эмма поднялась на ноги, отряхнула джинсы и отправилась на поиски своего непримиримого архитектора. Поиски затянулись минут на десять. В главном холле Реджины уже не было. В западном крыле рабочие лишь разводили руками, перекрикивая шум дрели. И только на втором этаже один из кураторов наконец подсказал, что мисс Миллс недавно забаррикадировалась в старом читальном зале. Когда Эмма толкнула тяжелую дубовую дверь, она почти сразу её увидела. Реджина сидела в самом конце длинного полированного стола, буквально погребённая под горой папок, смет и образцов отделочных материалов. Её идеальные темные волосы на этот раз были небрежно заколоты на макушке в высокий пучок, из которого непослушно выбилось несколько прядей, мягко очерчивая шею. На носу сидели аккуратные очки в тонкой роговой оправе. Эмма замерла у входа. За всё время их знакомства она ни разу не видела Реджину в очках. Вокруг неё лениво проходили сотрудники, кто-то негромко переговаривался в разных углах помещения, чертёжники переносили рулоны ватмана, но Миллс словно выстроила вокруг себя невидимую стену. Она вчитывалась в сложный инженерный отчёт с таким гипнотическим сосредоточением, будто от этой строчки зависела судьба как минимум всей планеты. Через секунду она нахмурилась ещё сильнее, перевернула страницу и совершенно машинально, задумавшись, прикусила кончик простого карандаша. Эмма продолжала стоять посреди зала, не в силах сделать следующий шаг. Это был абсолютно обычный, бытовой жест. Настолько неосознанный, что сама Реджина наверняка забыла бы о нём через секунду. Но Эмма, чертов фотограф со своим намётанным на красоту взглядом, зацепилась за эту картину. За то, как двигались губы, как строго и одновременно беззащитно она выглядела без своей привычной идеальной укладки. В последние недели Свон слишком часто ловила себя на подобных вещах. На том, как задерживает взгляд на чужих руках. На том, что начинает искренне ждать их ежедневных словесных перепалок, как лучшей части дня. И это уже становилось ощутимой проблемой. Словно почувствовав чужое присутствие, Реджина медленно подняла голову. Несколько секунд она просто смотрела на Эмму поверх очков — внимательно, сканирующе. Затем уголок её накрашенных губ едва заметно дрогнул в лукавой усмешке. — Нравится то, что видите, мисс Свон? Эмма моргнула, мгновенно сбрасывая наваждение. — Что? — Эмма постаралась вернуть лицу самое независимое выражение. — Вы стоите там и беззастенчиво разглядываете меня уже секунд тридцать. — Неправда. Больше пяти не прошло. — Двадцать пять? — Реджина. — Значит, всё-таки нравится, — подытожила Миллс, не снимая очков. Эмма демонстративно закатила глаза, делая шаг к столу. — Вообще-то я пришла исключительно по делу. — Как жаль. А я уже приготовилась выслушать оду моей продуктивности. — Не льстите себе. — Уже поздно, процесс запущен, — Реджина откинулась на спинку стула. Несколько секунд они молча мерились взглядами, после чего Эмма всё-таки не выдержала и рассмеялась первой — тихо и открыто. — Ладно. Я пришла спасти вас. — Вот как? И от чего же? — От неминуемой голодной смерти на рабочем месте. Реджина картинно нахмурилась. — Это звучит излишне драматично, даже для вас. — Вы пашете без перерыва с восьми утра. — Неправда. — Правда. — Я пила кофе. Дважды. — Кофе — это легализованный наркотик и жидкий стресс, он не считается за полноценный обед. — И кто же вынес этот авторитетный медицинский вердикт? — Любой человек, у которого желудок не состоит из железа и чистого упрямства, как у вас. Реджина наконец со вздохом сняла очки, устало потерла переносицу и отложила карандаш в сторону. — И ради того, чтобы сообщить мне базовые правила анатомии, вы прочесали два этажа библиотеки? — Вообще-то да. Гордитесь моей преданностью делу. — Очень трогательно. На этот раз улыбка Реджины стала шире, стерев с лица всю напускную строгость. — Хорошо. Каков ваш план, спасительница? — План? — Вы ведь явно пришли сюда не только для того, чтобы читать мне лекции о правильном питании. — Конечно нет, — Эмма подошла вплотную и непринужденно опёрлась бедром о край заваленного бумагами стола. — Через два квартала отсюда есть отличное маленькое кафе. — И откуда такие познания? — Потому что в отличие от некоторых великих архитекторов, я всё ещё помню, что людям нужна глюкоза для работы мозга. — Какое жестокое, несправедливое обвинение. — Но абсолютно заслуженное. Так что? — Продолжайте, я слушаю. — Там варят приличный эспрессо, пекут потрясающие пироги и, самое главное, там нет запаха цемента и криков прораба. Полная тишина. Реджина задумчиво посмотрела на неё снизу вверх. В её темных глазах промелькнул странный, оценивающий огонек. — Вы приглашаете меня на сви… на обед, мисс Свон? Вопрос прозвучал настолько мягко и вкрадчиво, что Эмма на секунду сбилась с дыхания, застигнутая врасплох этой секундной запинкой. Внутри сладостно екнуло. — Вообще-то да. Приглашаю, — Эмма вздернула подбородок. — Смело. — Я начинаю привыкать к риску, работая с вами. Реджина ещё несколько секунд молча изучала её лицо, словно взвешивала на внутренних весах все «за» и «против», а затем решительным жестом захлопнула лежащую перед ней пухлую папку с чертежами: — Хорошо. — Серьёзно? Так быстро? — Эмма моргнула. — Не выглядите такой шокированной, Свон. — Я просто морально настраивалась уговаривать вас ещё минут десять. У меня были заготовлены козыри. — Поверьте, мне тоже хотелось послушать ваши аргументы. Но желудок проголосовал против. Эмма открыто улыбнулась. Реджина поднялась из-за стола, изящным движением расправила складки на брюках и потянулась за висевшим на спинке стула строгим жакетом.

***

К тому моменту, когда они наконец покинули здание библиотеки, Эмма уже начала всерьёз сомневаться, что Реджина действительно согласилась на этот обед. Всю дорогу до парадного выхода её постоянно кто-то бесцеремонно останавливал. Сначала один из инженеров буквально перегородил им дорогу, требуя немедленно согласовать изменения в чертежах западного фасада. Затем из-за угла вырос прораб. А стоило им дойти до лестницы, как какая-то сотрудница архива взмолилась уточнить сроки поставки климатического оборудования. Каждый раз Реджина покорно замирала, выслушивала, чётко отдавала распоряжения, мгновенно принимала решения и двигалась дальше так, словно держала в голове одновременно несколько десятков сложнейших уравнений. Эмма поспевала за ней шаг в шаг, наблюдая за этим парадом продуктивности с нарастающим изумлением. — Вы вообще умеете выключать свой королевский рабочий режим? Реджина даже не повернула головы в её сторону, продолжая уверенно чеканить шаг к выходу: — Конечно умею. — И в какие же сакральные моменты это феноменальное событие происходит? — Обычно во сне. — Очень смешно. — Спасибо. — Но я вообще-то не шутила. — Я, мисс Свон, как ни странно, тоже. Эмма шумно закатила глаза: — Что ж, это объясняет очень многое. — Например? — Например, почему все вокруг вас выглядят так, будто сдают экзамен под дулом пистолета и слегка нервничают. — Никто вокруг меня не нервничает, — отрезала Реджина, толкая тяжелую входную дверь. — Да ладно? Реджина. — Что? — Я лично видела, как тот несчастный взрослый мужчина в каске чуть не выронил из дрожащих рук свой айпад, когда вы поинтересовались у него финальными сроками. — Возможно, у него просто проблемы с вестибулярным аппаратом и плохая координация движений. — Ну разумеется. Кто бы сомневался. На этот раз Реджина всё-таки не выдержала и тихо, победно усмехнулась. Через несколько минут они дошли до небольшого уютного кафе на соседней, более тихой улице. Здесь действительно было спокойно. Огромные панорамные окна выходили на дорогу, вдоль кирпичных стен тянулись полки, доверху забитые старыми книгами, а в воздухе приятно пахло корицей, свежей выпечкой и крепким кофе. — Признаю, не самое плохое место, — снизошла до похвалы Реджина, оглядывая интерьер. Эмма расплылась в торжествующей улыбке: — Я великодушно принимаю ваши извинения. — За что именно, позвольте узнать? — За все те случаи за последнюю неделю, когда вы сомневались в моих стратегических решениях. — Боюсь, в таком случае список получится слишком длинным, у нас не хватит обеденного времени. Они заняли угловой столик у самого окна. Едва подошёл официант и раскрыл перед ними кожаные папки, Реджина неожиданно захлопнула свою меню почти сразу же. — Вы уже выбрали? — удивлённо моргнула Эмма. — Да. — Мы сидим здесь меньше минуты. — И что? — Вы даже не пролистали половину позиций. Вы не посмотрели десерты! — В этом нет необходимости, потому что в подобных местах я всегда заказываю одно и то же. Эмма недоверчиво хмыкнула: — Серьёзно? Мне казалось, вы из тех людей, которые дотошно изучают абсолютно все существующие варианты, прежде чем сделать шаг. — В работе — безусловно. — Тогда почему здесь… — Потому что в жизни я уже точно знаю, что мне нравится, — Реджина подняла на неё прямой, глубокий взгляд. На секунду Эмма почему-то осеклась. Совершенно обычная, бытовая фраза. Но сказана она была с такой абсолютной уверенностью, что под кожей у блондинки пробежала странная теплая волна, а к губам сама собой подкатила улыбка. После того как официант принял заказ, разговор плавно и предсказуемо вернулся к делам библиотеки. Реджина с явным возмущением рассказывала о подрядчике, который уже вторую неделю упорно пытался убедить её списать и утилизировать старый дубовый шкаф из читального зала. — Вы сейчас выглядите так, будто готовы лично защищать этот несчастный кусок дерева в Верховном суде, — заметила Эмма, подперев подбородок ладонью. — Потому что этот шкаф — произведение искусства, и он старше нас обеих вместе взятых, — припечатала Реджина. — С точки зрения бухгалтерии это всё ещё не аргумент. — Для вас, возможно, и нет. А для меня — вполне весомый. — Вы правда способны так искренне привязаться к старой мебели? — Я архитектор, мисс Свон. Это наше неизлечимое профессиональное заболевание. Эмма открыто рассмеялась, качая головой: — Знаете, Реджина… чем больше я вас узнаю, тем больше убеждаюсь, что вы необычайно странная женщина. — Необычайно? — Реджина чуть приподняла идеальную бровь. — Именно. И это ещё мягко сказано. — Что ж, спасибо за честность. — Всегда пожалуйста. Уголки губ Реджины дрогнули в ответной улыбке. И Эмма вдруг поймала себя на мысли, что всё чаще и детальнее фиксирует эти микроскопические изменения в её лице. Раньше она видела перед собой только безупречную, строгую леди из высшего общества, которая мёртвой хваткой держит под контролем огромный проект и, кажется, половину Манхэттена. Теперь же броня трескалась, являя миру живые детали. Смешинки в глазах. Саркастичные полутона. Привычку крутить кольцо на пальце. И это, если честно, уже казалось чертовски опасным увлечением. Когда принесли еду, разговор на некоторое время затих. Но не потому, что темы внезапно иссякли. Просто рядом друг с другом неожиданно обнаружилось редкое качество — комфортное, ни к чему не обязывающее молчание. Эмма лениво наблюдала за редкими прохожими за стеклом, Реджина медленно, по кругу размешивала ложечкой свой кофе, а где-то на фоне негромко напевал старый джаз. — Знаете, — нарушила тишину Реджина, аккуратно откладывая ложку, — меня всё-таки до сих пор интригует та история про вашу первую камеру. Эмма подняла голову, отрываясь от созерцания улицы: — Какая именно её часть? — Та, где ваш таинственный друг каким-то совершенно «законным» и чистым способом раздобыл дорогую профессиональную технику для одиннадцатилетней девочки. Эмма двусмысленно усмехнулась: — Если честно, я до сих пор на сто процентов уверена, что он её где-то украл. Реджина рассмеялась. На этот раз по-настоящему — громко, искренне, сбросив всю свою привычную светскую сдержанность. И Эмма вдруг поймала себя на мысли: ей до безумия нравится быть причиной этого редкого, бархатного смеха. — Вы говорите о возможном преступлении с удивительным, пугающим спокойствием, мисс Свон. — Ну, во-первых, срок давности по этому делу точно прошёл. А во-вторых, улик нет. — Очень на это надеюсь. — Я тоже. Несколько секунд они обе улыбались друг другу, деля этот глупый секрет на двоих. Но затем Реджина неожиданно отвела взгляд, её лицо сделалось серьёзным, и она слегка покачала головой: — Простите меня. Эмма удивлённо нахмурилась, отставляя чашку: — За что? — Возможно, мне вообще не стоило расспрашивать вас о камере и о том периоде. — Почему? Реджина изящно пожала плечами, глядя на свои идеальные ногти. — Не знаю. Иногда люди в порыве откровения начинают ворошить истории из своего прошлого, а потом, оставшись наедине со своими мыслями, жалеют, что вообще заговорили об этом. Я не хотела… давить. Эмма несколько секунд пристально всматривалась в её лицо, улавливая неожиданную, тонкую заботу, скрытую за этими словами. Сердце предательски пропустило удар. Она мягко улыбнулась: — Реджина. — Что? — Во-первых, я сама и абсолютно добровольно начала этот разговор в архиве. Никто меня за язык не тянул. — Справедливо. — А во-вторых, если бы мне действительно не хотелось говорить на эту тему, поверьте, я бы уже давно и очень технично перевела стрелки. — О да, вы умеете это делать, я заметила. — Очень профессионально, между прочим, — подмигнула блондинка. На этот раз улыбнулась уже Реджина — тепло и как-то облегчённо. И почему-то именно эта её открытая улыбка заставила Эмму продолжить, отбросив привычные защитные щиты. — Если честно, история с той украденной камерой вообще одна из моих самых любимых. — Даже несмотря на криминальный шлейф? — Именно благодаря ему! Это добавляет сюжету характера и подросткового бунтарства. — Бедный ваш Август, — тихо отозвалась Миллс. На этот раз улыбка Эммы изменилась. Она стала тише, мягче, подернулась дымкой светлой ностальгии. Само это имя, произнесённое вслух в уютном кафе, вытащило на поверхность воспоминания, которые она привыкла прятать в самые дальние ящики памяти. — Поверьте мне на слово, Реджина, Август был последним человеком на этой планете, которого стоило бы жалеть. Она глубже откинулась на спинку стула, задумчиво вертя в пальцах салфетку: — Мы познакомились почти сразу после того, как я попала в тот приют. И если честно, первое время мы друг друга просто терпеть не могли. — Неужели? — О, это была жестокая и взаимная неприязнь. Настоящая война районного масштаба. — И как долго продлилось это ожесточённое противостояние? — Недели две. Примерно. Реджина снова тихо рассмеялась: — Впечатляющий, долгий срок для кровной вражды. — Согласна, мы выложились на полную, — Эмма обхватила теплыми ладонями чашку. — А потом мы просто сели и решили, что дружить в этом месте гораздо выгоднее и проще, чем тратить силы на войну. Хотя, если подумать, это решение тоже оказалось весьма спорным. — Почему же? — Потому что у Августа был редкий, уникальный талант — он умудрялся влипать в грандиозные неприятности буквально на ровном месте. Из ничего. — А вы, разумеется, всегда оставались бледной тенью на заднем плане и невинно хлопали ресницами в стороне? — Разумеется. Я была голосом разума. Реджина иронично посмотрела на неё поверх края своей чашки, приподняв бровь. Эмма не выдержала этого взгляда и со смехом сдалась первой: — Ладно! Хорошо. Возможно… иногда я шла за ним абсолютно добровольно и даже подкидывала дров в этот костёр. — Вот теперь эта версия звучит максимально правдоподобно, — одобрила Миллс. На несколько секунд между ними снова повисла пауза. Но теперь Эмма смотрела уже не на оживлённую улицу за стеклом. Её взгляд был направлен куда-то глубоко внутрь себя, в свое не самое простое прошлое. — Знаете… когда ты с малых лет растёшь в системе, в детском доме, ты очень быстро, почти на автомате привыкаешь к одной простой истине: люди всегда уходят. Улыбка всё ещё оставалась на её лице, но теперь она стала блеклой, почти прозрачной. — Других детей то и дело забирают приёмные семьи. Воспитатели увольняются и сменяют друг друга. Кто-то переезжает в другие штаты. Кто-то просто растворяется в тумане, исчезая из твоей жизни навсегда. И через какое-то время твоя психика адаптируется, ты начинаешь относиться к этому как к абсолютному закону природы. Как к норме. Реджина ничего не ответила. Она не прерывала её, не вставляла жалостливых реплик. Она просто слушала — внимательно, впитывая каждое слово, и почему-то именно благодаря этому уважительному молчанию Эмме впервые за много лет было так легко говорить о сокровенном. — А Август… он оставался. Эмма произнесла это совсем просто. Без надрыва, без драмы и без малейшей жалости к себе. Просто как факт. Самый главный и нерушимый факт во всей её жизни. — Наверное, поэтому сейчас, спустя годы, я отчётливо понимаю, что та старая камера вообще была не главным подарком. Она медленно подняла глаза, встречаясь с замершей Реджиной взглядом. — Самым важным было то, что кто-то в этом бесприютном мире однажды просто принял осознанное решение остаться рядом со мной. Так что да… Думаю, он стал моей настоящей семьёй задолго до того, как я вообще поняла истинное значение этого слова. Реджина не ответила сразу. Она будто дала этим словам спокойно осесть между ними, не пытаясь прикрыть обнажившуюся уязвимость дежурным сочувствием или слишком правильной, пластиковой фразой. Эмма уже успела изучить этот тип молчания: Реджина затихала так не тогда, когда ей было плевать, а когда бережно подбирала слова, которые действительно имели вес. Наконец Миллс чуть отодвинула свою чашку и посмотрела на неё ещё мягче. — Генри бы с вами безоговорочно согласился. Не с криминальной частью про украденную камеру, разумеется. Хотя, зная его, боюсь, этот нюанс ему бы тоже безумно понравился. А с тем, что настоящая семья далеко не всегда появляется на свет так, как люди привыкли себе воображать по учебникам. Эмма подняла на неё удивлённый взгляд. После того короткого разговора в архиве она уже знала, что мальчик был усыновлён, но услышать, как сама Реджина говорит об этом так открыто, без внутренней защиты и лишних юридических терминов, оказалось почему-то невероятно важно. — Ваш сын вообще, как я погляжу, довольно быстро и чутко понимает такие сложные вещи. — Порой слишком быстро для моего душевного спокойствия, — Реджина едва заметно, с нежностью улыбнулась своим воспоминаниям. — Когда ему было от силы лет пять, он однажды притащил домой с улицы котёнка. Маленького, грязного, насквозь промокшего под дождём, но при этом абсолютно уверенного в том, что теперь он полноправный хозяин нашей квартиры. — Один несчастный котёнок — это, в принципе, довольно мило, — заметила Эмма. — Именно так я наивно и подумала в самый первый день. И это была моя ошибка, мисс Свон. Потому что на следующий день Генри явился с точно таким же вторым. Через пару дней на пороге появился третий. А к концу недели я с ужасом обнаружила у себя на кухне уже четвёртый пушистый хвост и собственного сына, который смотрел на меня с таким видом, будто проблема заключалась исключительно в моей неспособности быстро одобрить очевидное и единственно верное решение. Эмма не выдержала и громко рассмеялась, в красках представляя себе пятилетнего Генри в окружении пищащих замарашек и идеальную, педантичную Реджину, отчаянно пытающуюся сохранить среди этого хаоса остатки своего легендарного контроля. — Подождите, четыре кота за одну неделю? Он что, грабанул местный зоомагазин? Где он их вообще выкапывал? — Это великая тайна, на которую я по сей день не получила внятного ответа. Каждый раз на мои вопросы звучала одна и та же железобетонная фраза: «Мам, он сам ко мне подошёл». Удивительное совпадение, учитывая, что все бродячие коты этого округа почему-то подходили именно к Генри и именно по дороге из детского сада. — Звучит крайне подозрительно. Похоже на спланированную акцию. — Поверьте, я пыталась провести внутреннее расследование, но главный подозреваемый был слишком очарователен в своей защите и наотрез отказывался сотрудничать со следствием. Эмма улыбнулась ещё шире, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло: — И что же он требовал? Чтобы они все до единого остались жить у вас? — Разумеется, — Реджина обречённо покачала головой, но в её голосе сквозило столько безграничной материнской любви, что эта история окончательно перестала звучать как жалоба на капризы ребёнка. — Причём, что самое поразительное, он даже не пытался торговаться или спорить так, как обычно спорят дети. Он не плакал, не обещал, что будет самым ответственным мальчиком на свете и сам станет убирать лотки. Нет. Он просто усадил этих несчастных котят в картонную коробку, сел на пол рядом с ними и тихо сказал, что им больше абсолютно некуда идти. Улыбка Эммы постепенно стала тише, сменяясь грустной, понимающей мягкостью. — Да… Это очень в его стиле. — Да. А потом я… будучи очень правильным, разумным и прагматичным взрослым человеком, попыталась включить логику. Начала объяснять ему, что мы физически не можем превратить нашу квартиру в филиал городского приюта для всех бездомных животных Нью-Йорка. — И как ваш юный гуманист это перенёс? — Как глубокую личную трагедию и абсолютное доказательство того, что взрослые люди иногда ровным счётом ничего не смыслят в этой жизни, — Реджина на мгновение опустила взгляд на скатерть, словно снова видела перед собой того маленького мальчика. — Он посмотрел на меня своим этим не по-детски серьёзным взглядом и сказал фразу, которую я запомнила на всю жизнь: «Мама, если кому-то сейчас некуда идти, это ещё не значит, что он вообще никому в этом мире не нужен». Эмма замолчала. В горле вдруг образовался тугой комок. Фраза была совсем детской, бесхитростной, почти наивной, но именно из-за своей простоты она ударила под дых гораздо сильнее, чем любая взрослая мудрость. Свон слишком отчётливо, до боли в груди представила себе этого пятилетнего мальчика. Мальчика, который сам не помнил своей жизни до появления Реджины, но каким-то непостижимым образом уже на подсознательном уровне понимал: настоящий дом — это не просто квадратные метры, дорогая мебель или общая фамилия в свидетельстве о рождении. Дом — это место, где тебя никогда, ни при каких обстоятельствах не оставят замерзать под дождём. — Невероятный ребёнок, — хрипло произнесла она наконец. — Иногда даже слишком, — тихо отозвалась Реджина, лишившись своей привычной брони из иронии. — Бывают моменты, когда мне кажется, что он видит суть людей гораздо яснее, чем большинство моих взрослых коллег. И видит их… гораздо добрее, чем они есть на самом деле. Эмма посмотрела на неё упор, впервые за весь этот долгий день даже не пытаясь спрятать или замаскировать сквозящую во взгляде нежность. — Он просто очень хороший, Реджина. Не просто умный или проницательный. Он по-настоящему хороший человек. Вы потрясающе его воспитали. Реджина чуть заметно, судорожно выдохнула, словно эти слова случайной женщины со стороны оказались для неё в стократ важнее и нужнее, чем она готова была продемонстрировать. — Да… — сорвалось с её губ едва слышно. — Он хороший. На несколько секунд между ними снова воцарилась тишина, но теперь это пространство вокруг стола уже не было пустым или натянутым. В нём плотно переплелось слишком многое: детские слёзы Генри, серые коридоры приюта, четыре мокрых котёнка в коробке и две взрослые женщины, сидящие друг напротив друга у окна, которые вдруг с пугающей чёткостью осознали, что говорят уже далеко не о работе. И даже не совсем о прошлом. Эмма первой отвела взгляд в сторону, потому что смотреть в этот момент прямо в глаза Реджины оказалось физически трудно. Не неловко, не стыдно — совсем наоборот. Слишком интимно. Слишком близко. Границы рушились с пугающей скоростью. — Надеюсь… вы хотя бы одного из той банды себе оставили? — постаралась разрядить обстановку Эмма, возвращая в голос привычные весёлые нотки. Реджина тут же картинно вскинула подбородок, и знакомая защитная ирония мгновенно вернулась на её лицо, хотя глаза всё ещё лучились теплом. — Мисс Свон, я лично нашла идеальные, проверенные семьи для всех четверых. И прежде чем ваш внутренний гринпис решит заочно осудить меня за жестокосердие, хочу заметить: Генри лично и с пристрастием допрашивал каждого потенциального кандидата. Это выглядело так, будто они проходили жесткое собеседование на топ-должность в крупной корпорации. Эмма искренне прыснула в кулак. — Боже, я бы отдала все свои деньги, чтобы посмотреть на пятилетнего Генри, проводящего кастинг для будущих владельцев котов. — Поверьте мне на слово, это зрелище было куда страшнее любого моего совещания с инвесторами с Уолл-стрит. Один респектабельный мужчина с треском вылетел из шорт-листа после того, как Генри сурово спросил его в лоб: «А если кот будет до смерти бояться вашего пылесоса, вы всё равно будете любить его так же сильно?» Мужчина замешкался на три секунды. И всё. Дисквалификация. Эмма не выдержала и от души рассмеялась, вытирая выступившую в уголке глаза слезинку. — Я бы тоже без раздумий вышвырнула этого парня из списка! Абсолютно правильное решение. — Вот видите, — Реджина мягко улыбнулась, не сводя с неё глаз. — Вы с Генри уже тогда, получается, легко нашли бы общий язык. Она сказала это легко, полушутя, почти между делом. Но Эмма почему-то отчётливо услышала, как внутри неё — где-то в районе солнечного сплетения — что-то снова испуганно и одновременно сладко дрогнуло. Не так болезненно, как в пыльном архиве, а совершенно иначе. Глубже. Жарче. И куда опаснее. — Возможно, — ответила Эмма, отчаянно пытаясь удержать на лице маску беззаботности и сохранить свой привычный независимый тон. — Но только при одном условии: если бы ваш сын не заставил меня тоже проходить это суровое собеседование на профпригодность. — О, даже не сомневайтесь, заставил бы в первую очередь. — И как думаете… я бы с треском провалилась? Реджина замолчала. Она посмотрела на неё — пристально, не мигая, неприлично долго, словно заглядывая под саму оболочку. — Не думаю, — ответила она тихо, и её голос на этот раз прозвучал удивительно низко. Ответ был простым. Но почему-то именно эти два коротких слова заставили Эмму окончательно замолчать, лишив её всякой возможности дышать.