Майк, очнись!

Х июля 1988 года

Оцепенение. Вакуум. Выжигающая душу усталость. Это была лишь малая часть того, в чем Уилл тонул последние дни. В голове уже не осталось мыслей — только монотонный, серый гул. В его памяти остались лишь осколки этого лета: падение в скейт-парке, первая ДнД игра, заброшка, плавящееся озеро, синее полотенце на плечах, комната Майка… и тот нежный его поцелуй. Он до сих пор жег губы, казался чем-то невероятным и совсем настоящим, а после последнего разговора надежда окончательно отравила его. Уилл больше не понимал, где правда, а где — пьяный бред и навязчивая забота. Была ли в том поцелуе хоть капля искренности, или Майк в тот момент врал? Ответа все не было, и Уилл просто устал балансировать на канате чужой неопределенности, которая то дарила тепло, то била ледяным отказом. Он сделал свой шаг, излил душу, и теперь, когда Майк попросил дистанцию, оставалось только одно — гордо и горько отойти в сторону. Зализать раны и попытаться похоронить это лето. Чем дольше это длилось, тем сильнее в голову лезла навязчивая идея обвинить во всем только самого себя. Майк ведь действительно до последнего старался быть хорошим другом, ну или был им, а Уилл взял и все испортил своим признанием. Своим поцелуем. Под конец недели, в воскресенье вечером, находиться в четырех стенах дома стало невыносимо. Уилл просто сел на велосипед и поехал в сторону леса. Его измученное тело двигалось на автопилоте. Его упрямо тащило назад, в точку, где когда-то все началось — в точку их общего крушения. Ему крайне важно было побыть там, где мир казался еще простым и понятным. Где они последний раз были двумя парнями, не знавшими, как невыносимо бывает любить друг друга.

***

Майк точно так же всю неделю медленно сходил с ума в пустой комнате. Но по иронии это временное сумасшествие расставило все по своим полочкам. Хмельной туман выветрился, синяк на переносице сошел, оставив лишь бледный след, а стыд превратился в чистое озарение. Майк наконец-то очнулся, открыл глаза. Он перестал в страхе бежать от собственного сердца, которое уже слишком давно, прочно и безнадежно принадлежало другому человеку. И когда наконец он принял это, то бросился искать его. Он помчался к дому Байерсов, рассекая улицу с невозможной скоростью. Но Джонатан на крыльце только растерянно развел руками — Уилл уехал час назад, ничего не сказав. Майк метался по жилым кварталам Хоукинса, заезжал на пустое озеро, расспрашивал друзей и даже случайных прохожих у парка. Ему нужно было найти Уилла. Прямо сейчас. И когда солнце принялось медленно клониться к верхушкам сосен, окрашивая предвечернее небо в теплые тона, Майк вдруг почувствовал это. Те самые невидимые нити судьбы, про которые он так вдохновенно рассказывал в своей игре, сработали в реальности. Они натянулись струной, болезненно дернув где-то у сердца и увлекая его прочь от шоссе — прямиком в прохладную глубь лесной чащи. К той самой развилке.

***

«И зачем только я сюда приехал?» — Уилл уткнулся лицом в ладони, сидя на поваленном бревне. — «Если бы я тогда промолчал, мы бы сейчас были друзьями. Я ведь прав?». «Это действительно было слишком неожиданно, Уилл», — Майк яростно крутил педали, и цепь его велосипеда свистела на подъеме. — «Я вспоминаю твое лицо в тот день, твои слезы… и мне так стыдно за то, что я был таким идиотом. Я не смог поддержать тебя, когда ты нуждался во мне сильнее всего». «Но я все равно был так рад, что ты не сбежал», — Уилл поднял голову, уставившись на то место, где в тот день стоял Майк. — «Ты не бросил меня одного. Ты остался. Это я сбежал… Лучшие друзья так не поступают… А я так хотел быть для тебя хорошим». «Хах, лучшие друзья…» — Майк судорожно выдохнул, пролетая мимо покосившегося придорожного знака. — «Сейчас я смотрю назад и думаю: господи, почему я решил, что если я буду «усиленно» дружить с тобой, то твои чувства ко мне исчезнут? Это такая глупость…». «Ты правда всегда был моим лучшим другом, даже несмотря на то, что я чувствовал», — Уилл провел ладонью по щеке. — «Я знал, что признание изменит нас. Но чтобы настолько… Я не думал, что ты так сильно изменишься, Майк. Не думал, что дойдет до всего этого…» «Мне казалось, что это реально работает», — Майк резко свернул с дороги на грунтовую тропинку. — «Что все становится как раньше. Но я так ошибся, Уилл. Сейчас я понимаю, как это выглядело, и я действительно дал тебе надежду на что-то большее. На то, к чему сам еще не был готов». «Я все испортил», — Уилл упрямо качнул головой, кусая губы. — «В твоей искренней дружбе, в твоем желании быть рядом я эгоистично увидел нечто большее. И… черт. Мне так жаль, что тебе пришлось испытать это из-за меня. Я разрушил нашу дружбу. И сейчас я просто понятия не имею, что мне делать. Может… может, я должен просто исчезнуть из твоей жизни? Уехать, перестать мозолить глаза. Чтобы ты наконец-то мог дышать спокойно». «Это я разрушил нашу дружбу тем ужасным поступком в подвале», — Майк летел через заросли напролом, и сердце колотилось как сумасшедшее. — «Я не должен был так грубо касаться тебя. Не должен был устраивать ту проверку, пытаясь уличить тебя в том, в чем я сам виноват. Мне так невыносимо стыдно перед тобой. Нам нужно было просто сесть и все обсудить». «Я думаю, что даже неплохо, что мы в итоге решили побыть на расстоянии», — едва слышно обронил Уилл, как будто не веря своим словам. — «Нам стоит привыкать к этому. Жить друг без друга». «Теперь я думаю, что наше согласие на дистанцию было ошибкой», — Майк уже видел сквозь густые ветви сосен розовые закатные облака над развилкой. — «Так страшно, что ты уже мог передумать, что ты мог устать ждать, пока я соберусь с мыслями и повзрослею. Я бы ни за что на свете не хотел тебя потерять». «Я до безумия боюсь тебя потерять», — прошептал Уилл.— «Но я хочу, чтобы ты был счастлив. По-настоящему. Даже если для этого счастья меня не должно быть в твоем мире». «Я был по-настоящему счастлив провести это лето так. С тобой. И я не готов тебя отпустить».

***

В лесу уже сгущались те нежные, розовые сумерки, которые бывают только перед самым августом, когда воздух, напоенный запахом сухой хвои и золотистой пыльцы, кажется маслянистым и неподвижным, как вода в стоячем озере. Все выглядело так же, как и два месяца назад, время словно совершило полный оборот и замерло. Майк резко затормозил у обочины тропинки. Его велосипед с глухим треском повалился в высокую сухую траву; колесо взвизгнуло и заверетлось вверх тормашками. Уилл сидел на том же поваленном, покрытом сухим мхом бревне, согнувшись вперёд. Он даже не вздрогнул, когда Майк появился между деревьев. Он просто медленно поднял голову. Майк подошел ближе. Его крупно трясло от быстрой езды и бешеного стука сердца. Под его тяжелым кроссовком с влажным хрустом лопнула переспелая лесная ягода, оставив на траве темный, похожий на кровь след. — Ты! Ты здесь! Мне… мне нужно кое-что тебе сказать, — произнес он. Уилл приподнял уголок губ в бледном подобии улыбки. Но в этой улыбке теперь жила глубокая, взрослая усталость человека, который смиренно ждал своей участи. — Не надо, Майк, — мягко, почти умоляюще попросил он. — Пожалуйста. Давай просто… сделаем вид, что ничего не было. Пусть все будет так, как раньше… Поехали домой, скоро совсем стемнеет. Он попытался подняться, поправляя рукав своей фланелевой рубашки, и хотел было аккуратно обойти Майка. Но тот не сдвинулся с места. Он преградил ему дорогу, тяжело дыша. — Нет, Уилл, — удивительно веско произнес Майк, и его голос больше не дрожал. — Как раньше уже никогда не будет. Все… изменилось. Цикады в чаще застрекотали так громко и зло, словно перегретый провод, но этот звук больше не пугал Майка. — Ты… меня пугаешь, — тихо произнес Уилл и опустил взгляд себе под ноги. Носком своего стертого кеда он привычно провел по сухой лесной подстилке, и, обнажая черную землю, снова прочертил ту самую невидимую линию между ними — границу безопасности, за которую нельзя было заходить. Майк посмотрел на эту черту. А затем опустился на колени прямо в сухую траву и пыль перед Уиллом, стирая эту границу. Он осторожно, почти невесомо коснулся пальцами его коленей. — Я понял, что… я люблю тебя. Майк произнес это ровно и очень медленно, будто эти слова не жгли его душу последний месяц, и теперь он наконец признавал неизлечимый, но самый желанный диагноз в своей жизни. В этот момент время, казалось, совершенно замедлило свой ход. Уилл замер. Оцепенение сковало его хрупкую фигуру. На секунду ему показалось, что он ослышался. Что треск насекомых, удушливый лесной воздух и дикая усталость смешались в какую-то спасительную галлюцинацию. Пространство между ними сжалось, оставив их один на один. — Ты… что? Майк посмотрел прямо ему в глаза. В их темной глубине больше не было трусости, эгоизма или непонимания. Там было только теплое, безоговорочное принятие своей участи. Он протянул руку и бережно, едва касаясь, провел ладонью по щеке Уилла, стирая невидимую пыль. — Мне повторить?