Майк, очнись!

16 июля 1988 года

Синяк на переносице к субботе налился уродливой желтизной, и Майку приходилось отворачиваться к окну каждый раз, когда Карен заходила в комнату. Но куда страшнее этого цветущего следа от кулака был непрекращающийся стыд за свои собственные чувства и за те позорные, пьяные слезы на парковке. Сильнее всего Майка напрягало то, что произошло минутой ранее. Тот поцелуй в пыльной траве за брезентовым навесом тира. Он будто выжегся на подкорке его мозга, и Майку не нужно было помнить ничего, кроме как того, что он сам хотел его. Это не было случайной ошибкой пьяного идиота, и Майк, как бы сильно ни врал себе, знал это наверняка. Его собственное тело предало его, ответив на нежность Уилла. Теперь ему казалось, что абсолютно все вокруг смотрят на него как-то иначе. Что у него на лбу огромными буквами выжжена его паранойя — то, как сильно он хотел остаться в темноте и позволить Уиллу коснуться своего лица снова. Его привычный правильный мир разлетелся в прах, не сообщив ему. И когда вечером ребята со смехом и грохотом спустились в подвал, Майк хотел только одного, чтобы это побыстрее закончилось. Чтобы все наконец ушли, и он смог поговорить с Уиллом обо всем. Честно. Он был обязан вернуть контроль над своей жизнью, обязан доказать самому себе, что он все еще нормальный.

***

Уилл с самого начала понимал, что игра «правда или действие» — фатальная, глупая и смертельно опасная затея. Но в душном, пыльном подвале все вдруг лихорадочно встрепенулись от этой идеи. Кто-то из ребят — кажется, Лукас, — сентиментально пробормотал, что у них остался всего один год в школе, последний год «детства», и, может быть, хотя бы под конец они смогут узнать друг друга «по-настоящему». «Это всего лишь игра», — прямо убеждал себя Уилл, чувствуя, как внутри ворочается старый, знакомый холод. Всего лишь игра. Вот только он все еще пребывал в глубоком шоке после того вечера. Тот нежный, призрачный поцелуй до сих пор жег его губы, но разум упорно твердил: Майк был мертвецки пьян. Слишком хорошо помнилось, как тот покачивался, едва стоя на ногах, и эта мысль была отвратительной. Что, если для Майка это было лишь глупым хмельным угаром? Сейчас Уилл совершенно не был готов обсуждать это. Он ужасно боялся услышать от Майка жестокое «это была ошибка». Уилл уже сто раз пожалел, что поддался на уговоры и пришел сегодня на игру. Ему не хотелось никаких откровений. Внутри росла потребность отдалиться, сбежать, запереться в своей комнате и выпросить у вселенной еще немного времени.

***

Они оказались последними, кто остался в доме Уилеров после того, как вечер окончательно захлебнулся неловкостью. Все уже разошлись по темным полуночным улицам города, получив свою порцию «правды». Уилл тоже собирался уйти, сбежать, но Карен непременно захотела передать его семье пироги, оставшиеся со Дня города. Пока она шуршала упаковочной бумагой на кухне, Уилл стоял в прихожей, глядя на начищенную плитку пола и молясь об одном: только бы больше сегодня не столкнуться с Майком. Но его взгляд скользнул по плечам, и Уилла обдало сухим жаром. Рюкзак. Он оставил его внизу. О черт. Уилл спустился по ступеням, которые скрипели под его весом слишком обреченно. В подвале пахло старыми диванными подушками, ковролином и тем самым застоявшимся, подростковым потом, который всегда оставался здесь после их многочасовых сходок. Майк стоял у центрального стола, полусидя, навалившись бедрами на деревянный край. Его длинные ноги были вытянуты вперед. Одинокая лампочка над его головой слегка покачивалась, отбрасывая на его бледное лицо ломаные, резкие тени. Он точно хотел поговорить, но услышанное на игре резко сменило тему. Этого разговора не должно было быть. — Ты сказал там, на игре… Что трогал себя, думая обо мне, — произнес Майк достаточно сдержанно. — Я не произносил твоего имени, Майк — Уилл резко дернул головой, чувствуя, как к щекам приливает постыдная краска. — На игре были другие люди… — Но… я знаю, что ты имел в виду меня. — Зачем ты вообще об этом заговорил? — Уилл сделал шаг назад. — Зачем ты это делаешь? — Я… я не знаю, — Майк с силой провел ладонью по лицу. Пальцы его заметно, мелко дрожали, и в этой дрожи сквозила паника. Он посмотрел на Уилла в упор и очень тихо спросил: — Что именно ты там себе фантазировал? Уилл промолчал. Он просто застыл, и это выдавало его с головой. — А я ведь еще плавал с тобой тогда в озере, — перебил тишину Майк. Логика рушилась под напором страха. — Помнишь? Всего две недели назад. И мы сидели под одним полотенцем. Ты тоже тогда… что-то представлял? Из-за этого ты так смотрел на меня? — Господи, Майк, прекрати… Хватит, пожалуйста. — Да как я могу прекратить? Ты хоть понимаешь… — Майк сорвался на крик. Звук ударил в низкий потолок, оглушительный и грязный. Он тут же прикусил губу, испуганно оглянувшись на дверь вверх по лестнице. Там все еще шуршала Карен. Майк сделал резкий шаг к Уиллу. Тот инстинктивно попытался отпрянуть, но отступать было некуда. Майк грубо потянулся к нему и с силой обнял. Сжал его хрупкое тело в тиски своих длинных рук и спрятал лицо в изгибе его шеи. Пальцы с яростным, болезненным напряжением въелись в лопатки Уилла. — Что с тобой происходит? — Уилл дернулся, пытаясь вырваться из этого страшного объятия. Он уперся ладонями в грудь Майка, пытаясь оттолкнуть его. — Отпусти меня! Майк, пусти! Но Майк не слышал. Он действовал как в бреду. Медленно, с пугающим упрямством провел ладонью по спине Уилла, ниже, затем вверх, к затылку, пальцами перебирая волосы у шеи — словно он был ученым, проводящим мерзкий, вивисекторский эксперимент. Слово он что-то проверял, обыскивая его тело. Его самого затрясло так, словно под ногами разверзлась земля. Стоило ему прижаться к Уиллу сильнее, ловя его дыхание, как его собственное тело в этой безумной близости мгновенно отозвалось волной запретного жара. Их сердца бешено, в один ритм, колотились друг о друга, разбивая ребра. Это была проверка на прочность, которую Майк устроил им двоим — и с треском проиграл на глазах у самого себя. То, что рвалось все время наружу и вспыхнуло на ярмарке, теперь накрыло его с головой, лишая возможности рационально думать. Он внезапно замер. Затем резко отшатнулся, разжимая руки, и отошел на два шага, уставившись на Уилла. Тот стоял перед ним, едва удерживаясь на ногах; его щеки пылали от унижения и стыда, в глазах стонали готовые сорваться слезы. В его позе, в его прижатых в груди руках не было ничего, что Майк так грязно пытался нащупать. Там не было похоти. Только выжженная дотла эмоциональная разруха. — Зачем… зачем ты это сделал? Майк не ответил. Накативший шок от предательства собственного тела подкосил его. Он тяжело рухнул на диван, сгорбился и обхватил голову руками. — Майк. Ответь мне. — Я не знаю, — выговорил он куда-то в свои колени, глухо и бессвязно. — Я просто… я должен был убедиться. — В чем? Майк медленно приподнял голову. Лицо его было бледным, искаженным, а взгляд блуждал — казалось, его сейчас стошнит прямо здесь, на пыльный ковер подвала. — Что ты… что когда я прикасаюсь к тебе вот так… между нами ничего не… — он не смог заставить себя произнести это. Просто намертво сжал челюсть. И тут Уилл все понял. Понял эту его трусливую, извращенную проверку. Майк обнял его вовсе не от переизбытка нежности — он надеялся, что ничего не почувствует. Глубоко в груди у Уилла что-то оборвалось с концами, и он издал короткий, жалобный и одновременно истеричный смешок. — Ты проверял… — выговорил Уилл, чувствуя, как по щеке катится первая горячая слеза. — Это просто безумие, Майк. Ты думаешь, что со мной можно так поступать? Просто брать и испытывать мои чувства? Чтобы проверить, каково это? Ты и на ярмарке поцеловал меня поэтому? Уилл обхватил себя руками за плечи. Его превратили в полигон для чужих сомнений, и это не давало ему никаких гарантий. Майк ставил на нем свои ментальный опыты, продолжая трусливо пятиться назад. — Нет! — Майк вскинул на него глаза, полные затравленного непонимания. — Нет, Уилл, это… я не понимаю! Но все совсем не так! Я не проверял тебя там, клянусь. Я просто… я сам не знаю, почему это сделал. Он запутался настолько, что правда пугала его сильнее лжи. Уилл замер. Все мгновенно стихло. Воздух в подвале заледенел, превратившись в твердый кусок стекла. На него с новой силой накатила волна путаницы. Ему стало физически нечем дышать в этом замкнутом пространстве, где его сердце сначала растоптали, а секунду спустя снова швырнули в него сумасшедшую, слепую надежду. Больше Уилл ничего не смог из себя выжать. Не помня себя от позора, усталости и напряжения, он рванул с пола лямку рюкзака и, не глядя на Майка, бросился вверх по лестнице. Мимо удивленной Карен, застывшей на кухне с полотенцем в руках, мимо парадной двери — наружу, в спасительную темноту. Летняя ночь встретила его прохладой, но влажный воздух все равно казался липким и удушливым. Уилл быстро шел по гравию подъездной дорожки, с трудом глотая слезы унижения, когда позади хлопнула тяжелая дверь дома Уилеров. — Уилл! Подожди! Шаги Майка — быстрые, нелепые, спотыкающиеся — раздались за спиной. Уилл не остановился. Он ускорил шаг, почти побежал, но Майк широким шагом нагнал его у самого тротуара и резко ухватил за локоть. — Отпусти! — Уилл рванулся с такой силой, что ткань куртки затрещала. — Отпусти меня, Майк! Мало тебе было? Ты не проверил все, что хотел? Майк отдернул руку, словно его ударило током. Он застыл в ужасе, внезапно осознав масштаб того, что только что натворил. Он выбежал следом, потому что уход Уилла отозвался в его собственной груди такой невыносимой болью, которую он больше не мог маскировать под дружескую заботу или злость. Это чувство — огромное, пугающее, пустившее корни глубоко под ребра еще целую вечность назад — наконец прорвало его оборону. Ему было ужасно страшно. Страшно от того, как сильно его на самом деле тянуло к Уиллу, и то, что произошло в подвале было лишь робкой попыткой переложить вину на другого. Майк отчаянно пытался доказать себе, что их взаимное влечение — что-то неправильное, грязное, чужое и что его втянули туда силой. Он настойчиво искал изъян в Уилле, чтобы получить законное право оттолкнуть его и спасти себя. Но доказал ровно противоположное: безумная одержимость всегда жила внутри самого Майка Уилера. И его честный, обреченный выкрик «Нет!» был тому главным доказательством. Он до смерти боялся признать свою любовь, но защищал тот поцелуй, даже не осознавая этого. Он упрямо отказывался признавать его ошибкой, и в то же время, не мог дать ему никакого другого имени. — Уилл, прости… меня. Я… я полный придурок. Я не должен был говорить все это. И делать все это не должен был. Уилл ничего не ответил. Он стоял спиной к нему, упрямо глядя на асфальт под ногами и обнимая себя за плечи, которые до сих пор помнили яростные тиски чужих рук. — Я просто… запутался. Мы так много обо всем говорили, и я столько всего нового узнал о тебе. Я будто сбился с пути. Мне нужно… нам обоим, наверное, нужно побыть отдельно. На расстоянии. Уилл медленно кивнул. Эта ночь окончательно выпила из него все силы. — Да, — отозвался Уилл, поправляя сползающую лямку рюкзака. — Нам действительно не стоит пока видеться. — Да, — эхом отозвался Майк. Но вместо того, чтобы сделать шаг назад, в глубокую тень раскидистого клена, Майк сломался. Слова о дистанции, которые он сам же только что произнес, подействовали на него как физический удар. Не выдержав этой наступающей неизбежной разлуки, он бросился на Уилла и снова обнял его, но теперь совсем иначе. Майк уткнулся лбом в его плечо, беспорядочно сжимая пальцами ткань куртки, словно тонул и пытался удержаться на плаву. Он прижимал Уилла к себе так трепетно и нежно, будто пытался без слов вымолить прощение за все уродство этой ночи. Уилл замер на секунду, а затем медленно поднял руки и обнял Майка в ответ. Тихо, ласково, укутывая его своим неизменным теплом — в самый последний раз. Они стояли посреди пустынной ночной улицы, сплетенные в один силуэт, и оба будто тайно знали, что их дружба прямо сейчас умерла на этом тротуаре. Майк отстранился первый. Медленно, с корнем вырывая себя из этого тепла, он отступил на шаг назад, скрываясь в темноте под деревом. Его лицо осталось в тени, но Уилл и без света знал, что Майк сейчас беззвучно плачет. — Иди, — глухо выдохнул Майк из тьмы. — Пожалуйста, иди. Тебя мама ждет. Уилл ничего не ответил. Он развернулся и пошел прочь, ни разу не обернувшись. Разлука, которая для одного станет возвращением в привычный ад одиночества, а для другого — медленной, мучительной рефлексией, способной наконец сорвать все запреты и назвать вещи своими именами, началась.