Шёлк в сети

Я не пошёл. Джисон, наверное, решил бы, что я сошёл с ума. Может, так и было. Но каждое утро, просыпаясь от его сообщения — «Доброе утро, мой жемчуг», — я понимал: если я увижу его сейчас, тайком, прячась за чужой спиной или оконным стеклом, это будет предательством. Не его — он бы, может, и не узнал. Предательством того, что мы строили. Этого хрупкого, шёлкового, сотканного из голоса и слов, доверия. Он ждал три недели. Он вышивал золотые лилии. Он обещал мне «кое-что». И я буду ждать. Сколько бы адресов ни знал. Поэтому я закопал «Французский поцелуй» глубоко в памяти. Спрятал, как засушенный цветок между страниц книги. Знал — но не использовал. И это знание грело меня изнутри: я мог бы, но я не буду. Потому что он стоит ожидания. Потому что мы стоим ожидания. Дни шли. Медленно, как капли мёда по стеклу. Я работал — тонны, километры, таможенные декларации, — а вечерами возвращался к нему. К его голосу. К его сообщениям. К его маленьким подаркам, которые он присылал с курьерами: то коробочка с шоколадными трюфелями («Восемь штук — по числу дней, которые остались»), то фотография заката над его мастерской, то веточка сухой лаванды, перевязанная золотой нитью. — Ты как? — спросил он однажды вечером, когда я лежал в ванне с травами (это тоже стало ритуалом — он приказывал, я подчинялся, и моё тело наконец училось расслабляться). — Жду, — ответил я честно. — Ещё немного, жемчужный. Ещё совсем немного. И вот сегодня — последний день. Я проснулся с первым осенним солнцем, которое нахально пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы. Утро было холодным, ясным, хрустящим — из тех, что пахнут опавшими листьями и обещанием зимы. Три недели прошли. Ровно двадцать один день. Я считал каждый. Первое, что я сделал — проверил телефон. Сообщение от него, конечно. Он всегда писал первым. «Доброе утро, мой жемчуг. Сегодня особенный день. Будь готов к вечеру. Никуда не уходи из дома после шести. И надень что-нибудь красивое — хотя ты всегда красивый. Твой Шёлк». Сердце ёкнуло и понеслось галопом. Сегодня. Сегодня вечером. Что-то случится. Может, он придёт сам? Может, пришлёт халат? Может, то самое «кое-что», о котором он говорил три недели назад — повязка, шёлк, поцелуи? Я не знал. И это незнание было сладким, как белый шоколад на языке. День в офисе тянулся невыносимо. Я смотрел на часы каждые пять минут, и стрелки, казалось, приклеились к циферблату. Я подписывал накладные, отвечал на письма, даже провёл какое-то совещание, но мыслями был далеко — там, в моей квартире, где вечером должно было что-то произойти. Коллега Сонми, та самая, что красила ногти за рабочим столом, даже спросила: «Хёнджин, у тебя всё в порядке? Ты сегодня какой-то... отсутствующий. И улыбаешься без причины». — Всё в порядке, — ответил я. — Просто сегодня хороший день. Она не поверила, но не стала допытываться. В пять я буквально вылетел из офиса. Домой. Скорее. Принял душ, вымыл голову, нанёс свой лучший парфюм — тот самый, с нотами жасмина и сандала, который напоминал мне о вечере слепого свидания. Надел шёлковую рубашку — белую, любимую, — и свободные брюки из тяжёлого чёрного шёлка. Посмотрел в зеркало. Хорош. Волнуюсь, но хорош. В шесть часов вечера в дверь позвонили. Я открыл — и на пороге стоял синьор Висконти. При полном параде: костюм-тройка из тёмно-серой шерсти, серебряный напёрсток на цепочке, бутоньерка из белого шёлка в петлице. В руках он держал большую коробку — чёрную, матовую, перевязанную шёлковой лентой цвета индиго. — Господин Хван, — он слегка поклонился. — Шёлк просил передать вам это лично. И просил, чтобы вы открыли немедленно. Я принял коробку. Она была тяжёлой — но не тяжестью ткани, а тяжестью обещания. Провёл пальцами по ленте, развязал. Под крышкой — облако белой папиросной бумаги, а под ним... Халат. Я достал его, и дыхание перехватило. Он был именно таким, как описывал синьор Висконти — и одновременно совершенно невообразимым. Белый шёлк, тяжёлый, струящийся, прохладный на ощупь, как вода в лесном озере. По подолу, рукавам и лацканам — вышивка: лилии, стилизованные, острые, как языки пламени, вплетённые в дымку. А над ними — золотые нити, тонкие, как паутина на рассвете, поднимающиеся вверх, словно туман над озером. Сто сорок семь стежков в каждой лилии — я помнил. Он говорил. Каждый стежок — мысль обо мне. — Примерьте, — мягко сказал синьор Висконти. — Он шился по вашим меркам. Должен сесть идеально. Я ушёл в спальню, снял рубашку и надел халат. Шёлк скользнул по плечам, как жидкое серебро, как чужие руки — его руки. Я посмотрел в зеркало и не узнал себя. Халат сидел идеально — облегал плечи, падал свободными складками до щиколоток, подчёркивал талию. Золотые нити мерцали в полумраке спальни, как далёкие звёзды. Я выглядел... как произведение искусства. Как человек, которого любят. — В кармане, — сказал синьор Висконти, когда я вышел, — кое-что ещё. Я сунул руку в глубокий карман халата и нащупал конверт. Та же кремовая бумага, тот же летящий почерк. Записка. «Халат готов. Я сдержал первое обещание. Теперь второе. Посмотри на стол — там, где лежал жемчуг». Я подошёл к журнальному столику. Жемчуг, который он прислал мне в самой первой посылке, всё ещё был там — я так и не убрал его, он стал частью интерьера моей жизни. Но теперь рядом с ним лежало что-то новое. Шёлковая повязка. Та самая, с фотографии — из кремового шёлка-сырца, с вышитыми серебром лилиями. Их было пять. И в центре, там, где повязка легла бы на переносицу, — крошечная жемчужина с розоватым подтоном. — Он сказал, что вы знаете, что с этим делать, — произнёс синьор Висконти. — И ещё он сказал: «Ровно в семь вечера. Пусть наденет и ждёт». Старый портной поклонился и ушёл, оставив меня одного. Я стоял посреди гостиной в шёлковом халате с золотыми лилиями, сжимая в руке повязку, и сердце колотилось где-то в горле. Часы показывали 18:55. Пять минут. Я подошёл к зеркалу, ещё раз посмотрел на себя — и поднёс повязку к глазам. Шёлк пах лавандой. Той самой, из его трав. Той самой, которую он вплёл в волокна. Я завязал её на затылке, и мир исчез. Темнота. Полная, абсолютная. Только шёлк на коже, только лаванда в воздухе, только стук моего сердца в ушах. Я стоял и ждал. В семь часов раздался звонок в дверь. Я пошёл открывать — медленно, на ощупь, ведя пальцами по стене. Повязка сидела плотно, не пропуская ни лучика света. Щелчок замка. Скрип открывающейся двери. И тишина. А потом — его голос. Вживую. Не через динамик, не через голосовое сообщение, а здесь, в моей прихожей, в метре от меня. Низкий, хрипловатый, обволакивающий, как расплавленный мёд. — Здравствуй, мой жемчуг. Ты готов к своему сюрпризу?

***

Темнота. Полная, абсолютная. Только шёлк на глазах, только лаванда в воздухе, только моё сердце, которое колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Я стою в прихожей собственной квартиры, слепой, оглушённый тишиной, и знаю — он здесь. В метре от меня. Впервые. — Здравствуй, мой жемчуг, — его голос звучит иначе, чем в телефоне. Глубже. Объёмнее. Он заполняет пространство, как музыка, как запах, как прикосновение. — Ты готов к своему сюрпризу? Я не могу говорить. Просто киваю, чувствуя, как шёлковая повязка чуть смещается на переносице. Я слышу его дыхание — оно ближе, чем должно быть. Он подошёл. Он рядом. От него пахнет сандалом и чем-то сладким — не духами, а кожей, теплом, им самим. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — говорит он, и его голос теперь совсем близко, у самого моего уха. — Три недели вышивать золотые лилии для человека, чьё лицо я видел только во сне. Три недели думать о том, как шёлк коснётся твоей кожи. Три недели ждать этого момента. Его пальцы — маленькие, тёплые, те самые, что снились мне ночами, — касаются моего лица. Легко, едва ощутимо, как крылья мотылька. Он ведёт кончиками по моей скуле, по линии челюсти, по виску. Изучает. Запоминает. Я чувствую его ногти — гладкие, покрытые тем самым белым, фарфоровым лаком. Миндалевидные. Прекрасные. — Какой же ты красивый, — выдыхает он, и это не вопрос, не комплимент — это открытие. Так говорят, когда находят что-то драгоценное. Что-то, что искали всю жизнь. — Я знал. Я знал, что ты будешь красивым, но реальность... реальность превосходит всё, что я рисовал в воображении. Я хочу ответить — «ты тоже», «я не знаю, как ты выглядишь», «дай мне увидеть тебя», — но слова застревают в горле. Потому что в этот момент он делает то, чего я не ожидал. Совершенно не ожидал. Его губы касаются моей шеи. Не губы — поцелуй. Горячий, влажный, точёный. Я чувствую его форму — и от этого чувства у меня подкашиваются ноги. Его губы не мягкие, не размазанные — они резные, чёткие, как на античных статуях. Верхняя губа — лук Купидона, та самая, редкая, с двумя изгибами, которые создают идеальную арку. Я знаю эту форму — я видел её на картинах, на фресках, на мраморных бюстах в музеях. Я никогда не думал, что встречу её вживую. Что она коснётся меня. — Это был твой первый поцелуй, Хёнджин, — шепчет он, отстраняясь на миллиметр, и его дыхание всё ещё на моей коже, горячее, как летний ветер. — В шею. Первый из многих. Ты же помнишь, что я обещал? Я помню. «Однажды ты будешь лежать на шёлковых простынях с завязанными глазами. А я буду тебя целовать. Нежно. Нежно везде. Как шёлк касается кожи». Тогда это было обещание. Сейчас — реальность. И первый поцелуй, который он выбрал, был не в губы, не в щёку — в шею. В место, где бьётся пульс. Где кожа тонкая и уязвимая. Где я чувствую всё острее. — Феликс... — выдыхаю я, и мои руки сами тянутся вперёд, пытаясь найти его в темноте. Я касаюсь его плеч — узких, изящных, — его шеи, его волос. Платиновые, мягкие, они скользят сквозь мои пальцы, как шёлк, как вода, как свет. — Тссс, — он накрывает мои губы пальцем. — Ещё нет. Ещё не всё. Он берёт мою руку и вкладывает в неё что-то маленькое, твёрдое, завёрнутое в шуршащую фольгу. Конфета. Я чувствую форму — круглая, с неровными краями, ручной работы. Подношу к губам, и он мягко забирает её у меня, разворачивает — я слышу шелест фольги, — и кладёт мне на язык. Кокос. Белый шоколад с кокосовой начинкой. Сладкий, нежный, тропический. Он тает на языке, и я чувствую текстуру — кремовую, бархатную, — и вкус, который заполняет весь рот, как поцелуй. Как продолжение его поцелуя. — Это мой вкус, — говорит он, и в его голосе — улыбка. — Я хотел, чтобы ты его запомнил. Потому что когда ты наконец поцелуешь меня по-настоящему, в губы, это будет тот же вкус. Кокос. Белый шоколад. Я. Я глотаю — медленно, чувствуя, как сладость спускается по горлу, — и осознаю, что он только что сделал. Поцеловал мою шею. Дал мне конфету со вкусом своих поцелуев. Связал эти два ощущения воедино, так что теперь каждый раз, когда я буду есть кокосовый шоколад, я буду вспоминать его губы на своей коже. Архитектор ощущений. Он и правда архитектор ощущений. — Ты... ты невыносим, — говорю я, и мой голос звучит хрипло, сломанно. — Ты всё спланировал. Каждую деталь. Губы Купидона. Кокос. Шею. — Конечно, спланировал. Я ждал три недели. Думаешь, я не продумал каждую секунду нашей первой встречи? Я тянусь к повязке — я хочу увидеть его. Хочу увидеть эти губы, эти платиновые волосы, эти тёмные глаза с золотыми искрами, о которых говорил Джисон. Но его пальцы перехватывают мои — мягко, но настойчиво. — Нет, — говорит он, и в этом «нет» — сталь. Та самая, властная, которую я уже слышал. — Ещё рано. Ты увидишь меня, но не сегодня. Сегодня ты только чувствуешь. Завтра — слышишь. А увидишь... — он делает паузу, и я чувствую его дыхание на своих губах, так близко, что почти касание. — Увидишь, когда я скажу. — Ты мучаешь меня, — я смеюсь, но смех звучит отчаянно. — Я готовлю тебя, — поправляет он. — Это разные вещи. Но... — он отступает на шаг, и я слышу шелест ткани. Он что-то достаёт из кармана. — ...я оставлю тебе кое-что. Протяни руку. Я протягиваю. В мою ладонь ложится что-то плотное, прямоугольное. Карточка. Визитка? Приглашение? Я провожу пальцами по тиснению — бархатистая бумага, выпуклые буквы. — Прочитаешь, когда я уйду. Не раньше. Договорились? — Договорились. Но ты... ты уже уходишь? — Я ухожу, но ненадолго. — Его голос снова приближается, и я чувствую его губы — теперь на другой стороне шеи, над ключицей. Второй поцелуй. Такой же горячий. Такой же точёный. — Это чтобы тебе снились мои губы. И ещё один... Третий поцелуй — в уголок челюсти, прямо под ухом. Я вздрагиваю, по коже бегут мурашки. — ...чтобы ты знал, куда я поцелую тебя в следующий раз. А теперь — счастливо оставаться, мой жемчуг. Ненадолго. Его пальцы скользят по моей щеке — прощальное касание, — и я слышу шаги. Звук открывающейся двери. Его голос, уже с порога, тёплый, улыбчивый, с той самой хрипотцой: — Сними повязку через минуту. И прочитай карточку. До встречи. Дверь закрывается. Тишина. Я стою в прихожей, в шёлковом халате, с повязкой на глазах, с его вкусом на языке, и считаю. Шестьдесят секунд. Шестьдесят ударов сердца. Потом стягиваю повязку. Свет режет глаза, мир расплывается. Я смотрю на дверь, за которой он только что скрылся, и чувствую фантомное тепло его губ на своей шее. В руке — карточка. Чёрная, матовая, с золотым тиснением. Я подношу её к глазам и читаю: «Отель "Аврора". Суббота. Через неделю. В семь часов вечера. Приходи — и увидишь меня. Всего. Без шёлка, без повязок, без тайн. Только я и ты. Твой Шёлк». Суббота. Через неделю. Отель «Аврора». Я перечитываю снова и снова, и сердце колотится о рёбра. Он пригласил меня в отель. Не в кафе, не в мастерскую — в отель. Это значит... это значит, что в субботу всё случится. Всё. Шёлковые простыни, поцелуи, он — без тайн, без повязок, без преград. Я прислоняюсь спиной к стене, прижимаю карточку к груди и смеюсь — тихо, счастливо, истерически. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Суббота. Через неделю. «Аврора». Я подношу пальцы к шее — к тому месту, где горели его губы, — и закрываю глаза. Кокос. Белый шоколад. Губы Купидона. Шёлк. Жемчуг. Он. Суббота никогда не была так далеко. И никогда не была так близко.

***

Неделя тянулась, как жвачка. Не просто тянулась — издевалась. Каждый час был длиннее предыдущего, каждое утро начиналось с зачёркнутой даты в календаре, который я повесил на кухне — бумажный, эстетичный, с ботаническими иллюстрациями, — только для того, чтобы считать дни. Понедельник: пересчитать все накладные в офисе и ни разу не вспомнить его губы на шее (вспомнил тридцать два раза). Вторник: попытаться заняться чем-то полезным, например, разобрать гардероб (бросил на середине, потому что каждая шёлковая вещь пахла им). Среда: получить от него голосовое с Шопеном — на этот раз без ошибок, — и расплакаться в ванной. Четверг: осознать, что до субботы ещё два дня, и это осознание было почти физически болезненным. Пятница. Канун. Я не спал всю ночь — просто лежал в постели, смотрел в потолок и думал. Вспоминал его голос, его пальцы на моём лице, его губы на моей шее. Представлял завтрашний день — отель, номер, его лицо, которое я наконец увижу. Прокручивал в голове каждую возможность, каждый сценарий, и от этого становилось только хуже — сердце колотилось, ладони потели, я был как натянутая струна, готовая лопнуть от любого прикосновения. Утром в субботу — звонок в дверь. Курьер. Тот самый парень в жёлтом дождевике, хотя дождя сегодня не было. Он улыбался — кажется, он уже чувствовал себя частью нашей истории. — Доставка от господина Шёлка, — он протянул мне небольшую коробку, перевязанную шёлковой лентой, и на этот раз никаких контейнеров с едой, никаких конфет. Только записка. «Скажешь администратору: "Жемчуг и шёлк". Она даст ключ. Номер будет пустым. Жди меня там. Возьми с собой повязку. Твой Шёлк». Жемчуг и шёлк. Пароль. Как в шпионском романе. Как в сказке. Я стоял в прихожей, прижимая записку к груди, и чувствовал, как внутри разрастается что-то огромное — предвкушение, страх, радость, всё сразу. Он продумал каждую деталь. Отель. Пароль. Номер. Повязка. Это будет не просто встреча — это будет спектакль. Его спектакль. И я в нём — главный герой. Я начал собираться за четыре часа до назначенного времени. Принял ванну — с травами, которые он прислал, — вымыл голову, сделал маску для лица (хотел выглядеть идеально, хоть он и говорил, что я красивый любой). Потом встал перед гардеробом и замер. Что надеть? Шёлк, конечно. Только шёлк. Но какой? Выбрал белую рубашку — ту самую, в которой был в день первой посылки, — и чёрные брюки. Сверху — лёгкое шёлковое пальто, длинное, струящееся, цвета слоновой кости. Посмотрел в зеркало. Хорош. Волнуюсь, но хорош. Повязку положил в карман. Ту самую, с пятью серебряными лилиями и жемчужиной на переносице. Проверил три раза. На месте. Вышел из дома в шесть. Такси поймал сразу — город будто подыгрывал, посылая мне зелёные светофоры и пустые улицы. Отель «Аврора» оказался именно таким, каким я его представлял: старинный особняк в переулке, увитый плющом, с коваными фонарями у входа и тяжёлыми дверями тёмного дерева. Никакой кричащей вывески — только маленькая золотая табличка с названием, которая мерцала в сумерках, как обещание. Внутри пахло розами и старым деревом. Холл был небольшим, интимным: приглушённый свет, бархатные кресла, огромное зеркало в золочёной раме, свежие цветы на стойке администратора. За стойкой стояла женщина — элегантная, в возрасте, с идеально уложенными серебряными волосами и брошью в виде лилии на лацкане жакета. Она посмотрела на меня внимательно — не как на гостя, а как на того, кого ждали. — Добрый вечер, — я подошёл к стойке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Жемчуг и шёлк. Она улыбнулась — мягко, понимающе, как будто знала обо мне всё. Как будто ждала именно этих слов. — Вас ждут, — она достала из ящика ключ — старинный, латунный, с кисточкой из шёлковых нитей, — и протянула мне. — Номер «Лаванда». Четвёртый этаж. Лифт в конце холла, но лестница красивее. Подниметесь? — Поднимусь, — я взял ключ. Пальцы чуть дрожали. — Спасибо. — Не за что, — она снова улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти материнское. — Хорошего вечера. Вы долго ждали. Лестница и правда была красивее — винтовая, с коваными перилами и красной ковровой дорожкой. Я поднимался медленно, считая ступени, отсчитывая секунды. Четвёртый этаж. Длинный коридор, устланный ковром. Двери из тёмного дерева с золотыми номерами. Номер «Лаванда». Я вставил ключ в замочную скважину, повернул. Щелчок. Дверь открылась. Номер был пустым — как он и обещал. Но «пустым» не значило «безлюдным». Комната была наполнена деталями, каждая из которых кричала о нём. Первое, что я увидел — кровать. Огромная, с резным изголовьем, застеленная шёлковым бельём цвета топлёного молока. И на ней — розы. Красные. Десятки, нет, сотни лепестков, рассыпанных по подушкам, по покрывалу, по полу вокруг кровати. Они складывались в узор — я не сразу узнал его, но потом понял: лилия. Огромная лилия из алых лепестков, расцветшая на белом шёлке. На прикроватном столике — ведёрко со льдом, а в нём бутылка шампанского. Дорогого, французского, с золотой фольгой на горлышке. Рядом — два бокала, тонких, на высоких ножках, уже запотевших от холода. И ещё — две тарелки. Нет, не тарелки — пиалы. В каждой — ванильный пудинг, ещё тёплый, судя по пару, который поднимался над кремовой поверхностью. Сверху — крошка из белого шоколада и крошечные ягоды малины. Я стоял в дверях и не мог дышать. Он сделал это. Он сделал всё это. Розы. Шампанское. Пудинг. Шёлковые простыни. И где-то здесь, в этом номере, скоро будет он. А потом — я. Я вошёл, закрыл дверь, положил ключ на туалетный столик. Подошёл к кровати, провёл пальцами по лепесткам — они были живыми, бархатными, пахли одуряюще. Заметил на подушке записку — конечно, куда же без записки. «Ты пришёл. Я знал, что ты придёшь. Шампанское — чтобы расслабиться. Пудинг — чтобы вспомнить вкус моего поцелуя. Розы — потому что ты достоин роз. А теперь — надень повязку и жди. Я буду через пять минут. Твой Шёлк». Я выдохнул. Достал повязку из кармана. Провёл пальцами по серебряным лилиям, по жемчужине в центре. Поднёс к лицу — лаванда, всё та же лаванда. Завязал на затылке. Мир исчез. Снова темнота. Снова шёлк на глазах. Только теперь я не в своей квартире. Я в отеле. В номере «Лаванда». На четвёртом этаже. В субботу вечером. Я сел на край кровати — прямо на лепестки, чувствуя их мягкость сквозь тонкую ткань брюк. Слушал тишину. Считал секунды. И думал о том, что что-то подсказывает мне — что-то глубоко внутри, на уровне инстинкта, — что домой я сегодня не попаду. Пять минут. Тишина. Потом — шаги в коридоре. Лёгкие, быстрые, уверенные. Ключ в замке. Щелчок. Дверь открылась. И его голос — живой, тёплый, с хрипотцой: — Ты здесь. Мой жемчуг. Ты ждал меня. Я повернулся на голос, но ничего не видел — только темнота, только шёлк на глазах. Я слышал, как закрылась дверь, как его шаги приблизились, как он остановился в метре от меня. — Шампанское? — спросил он, и я услышал улыбку. — Пудинг? Розы? Я всё предусмотрел? — Всё, — мой голос прозвучал хрипло. — Кроме одного. — Чего же? — Ты не сказал, как долго ты будешь меня мучить до того, как я наконец тебя увижу. Он рассмеялся — низко, переливчато, и от этого смеха у меня по коже побежали мурашки. Его пальцы коснулись моего лица — те самые, с фарфоровым маникюром, — скользнули по щеке, по переносице, по краю повязки. — Совсем немного, — прошептал он. — Совсем чуть-чуть. А потом — всё. И я, и ты, и эта ночь, и все ночи после. Ты готов? Я кивнул. И улыбнулся. Потому что домой я сегодня точно не попаду.