Клетка для поцелуев

Она пришла в себя от собственного крика. Нет — не крика. Звук был глубже, гортаннее, больше похожий на всхлип утопающего, который понимает, что воздух кончился. Ева Линдстром распахнула глаза и тут же зажмурилась — потолочный светильник бил прямо в зрачки, белый, стерильный, безжалостный, как в операционной. Потолок был чужой. Низкий. Подшитый дешёвыми пластиковыми панелями с желтоватыми разводами. — Нет, — прошептала она, и собственный голос показался чужим, сиплым, словно ей наждаком горло прочистили. Она попыталась сесть и не смогла. Широкие ремни из плотной, пахнущей хлоркой ткани прижимали запястья к металлическим поручням кровати. Лодыжки — такие же ремни, затянутые с той аккуратностью, которая говорит о большом опыте. Тело под тонкой больничной простынёй было голым — она ощутила это сразу, потому что воздух в комнате был холодным, и мурашки бежали по бёдрам, животу, груди, словно тысячи ледяных насекомых. Паника пришла не волной. Она взорвалась внутри, как зажигательная бомба. — Кто-нибудь! — закричала Ева, дёрнувшись всем телом. Ремни впились в кожу. Запястья обожгло. — Помогите! Эй! Голос сорвался на второй попытке. Она закашлялась — во рту было сухо, и язык казался распухшим, чужим. Металлический привкус. И ещё что-то — миндальный оттенок, приторный и тошнотворный. Ева знала этот запах. Она читала о нём в токсикологических отчётах. Бензодиазепины. Что-то тяжёлое. Её накачали. Она замерла, заставляя себя дышать. Один-два-три вдоха. Четыре-пять-шесть выдохов. Техника, которую она сама преподавала своим пациентам. «Когда мир рушится, начни с дыхания. Тело можно обмануть. Скажи ему, что ты спокойна, и оно поверит». Сейчас её собственное тело не верило ни единой клетке. Оно тряслось мелкой дрожью, и Ева не могла понять — то ли это последствия препарата, то ли ужас, который она отказывалась признавать. Где её одежда? Где телефон? Где сумка? Последнее, что она помнила, — это вечер пятницы. Она вышла из своего кабинета на Чарльз-стрит, где вела частную практику. Накинула пальто — ноябрьский Бостон дышал в лицо промозглой сыростью. Она думала о том, что нужно заехать в аптеку за мелатонином, и ещё — ответить на письмо профессору Холлу, который приглашал её на конференцию по клиническим случаям пограничных состояний. Она стояла на тротуаре, рылась в сумке в поисках ключей от машины. А потом — темнота. Ни тревоги, ни вспышки боли. Просто щелчок — и реальность выключили, как ненужную лампу. Её похитили. Нет — этот термин был недостаточно точен. Её выдернули из жизни, как хирург скальпелем вырезает опухоль. Чисто. Профессионально. С предварительной подготовкой. Дверь открылась без скрипа. Смазанные петли, автоматически отметил мозг, продолжающий работать вопреки панике. На пороге стояла женщина лет пятидесяти, в белом халате, с лицом, которое не обещало ничего — ни зла, ни добра. Обычное лицо чиновницы от медицины: усталые глаза, плотно сжатые губы, короткая стрижка с пробивающейся сединой. В руках она держала планшет и шариковую ручку. — Мисс Линдстром, — сказала женщина ровным, безэмоциональным голосом. — Вы пришли в себя раньше, чем мы ожидали. Это хорошо. Пожалуйста, не кричите. Крики здесь не помогают. — Кто вы? — спросила Ева. Голос всё ещё ломался, но она заставила себя говорить чётко, по слогам. — Где я? По какому праву меня удерживают? Женщина сделала два шага в комнату и остановилась на безопасном расстоянии — слишком близко, чтобы кричать, и слишком далеко, чтобы дотянуться даже ногой. Опытный персонал. Ева почувствовала, как внутри закипает холодная, профессиональная злость. — Меня зовут доктор Маргарет Холт. Я исполняющая обязанности главного врача этого учреждения. — Она щёлкнула ручкой, что-то пометила в планшете. — Вы находитесь в отделении интенсивной терапии «Грейлок-Хаус». Ваше состояние оценивается как стабильное, но требующее круглосуточного наблюдения. — Грейлок... — Ева на секунду закрыла глаза. Название ничего не говорило. Не государственная больница — она знала все государственные клиники Массачусетса. Частная? — Какое учреждение? Кто дал ордер на госпитализацию? Доктор Холт подняла взгляд от планшета. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на усталую жалость. Или на вежливую скуку. Ева не могла разобрать — препарат всё ещё мутил картинку, делал края предметов слегка размытыми. — Вы поступили к нам по направлению окружного суда, — сказала Холт. — Диагноз: острое психотическое расстройство с элементами бреда преследования и агрессией к себе. Двадцать четвёртое ноября, то есть позавчера, вы совершили попытку суицида. Выбросились с Бостонского моста. К счастью, патрульный катер успел вас подобрать. Ева моргнула. — Это неправда, — сказала она тихо. — Это указано в документах, — Холт вздохнула, словно сотни раз уже вела этот разговор с сотнями пациентов, которые «всё помнят иначе». — Подписано двумя независимыми психиатрами. Ваше состояние в момент поступления было оценено как представляющее непосредственную опасность для жизни. Поэтому, согласно статье 12, мы имеем право удерживать вас в течение 72 часов для первичной диагностики и стабилизации. — Я не прыгала с моста. — Ева снова дёрнулась в ремнях. Теперь она не пыталась освободиться — она хотела, чтобы женщина увидела её злость, её ясный взгляд, её абсолютное, стопроцентное безумие. Нет. Безумие — не то слово. Абсолютную вменяемость. — Доктор Холт, я практикующий клинический психолог. У меня есть дипломы, лицензия, пациенты, которые подтвердят мою... — голос сорвался, и она сделала паузу, чтобы выровнять дыхание. — У меня нет никакой попытки суицида. Меня похитили. Накачали препаратами. Проверьте содержимое моей крови — вы найдёте бензодиазепины, которые я себе не вводила. Холт молча смотрела на неё. Долго. С прищуром, который Ева сразу распознала — этим взглядом психиатры смотрят на пациентов, чей бред звучит слишком убедительно. «Связная речь, — писала бы сейчас Холт в своих заметках, — адекватная мимика, сохранённое критическое мышление, но — выраженный бредовой компонент с идеями преследования. Характерно для параноидной шизофрении с острым эпизодом». — Мы уже взяли анализ, мисс Линдстром, — наконец сказала Холт. — В вашей крови обнаружены следы лоразепама и диазепама. Это стандартная неотложная терапия для купирования психомоторного возбуждения. Вы были крайне возбуждены при поступлении. — Я была без сознания! — крикнула Ева. — Вы сказали, что я прыгнула с моста — значит, я должна была быть или мёртвой, или без сознания. Откуда, чёрт возьми, возбуждение?! Холт опустила взгляд в планшет. Не ответила. И вот это молчание было страшнее любых слов. Потому что Ева вдруг поняла — женщине на неё наплевать. Не потому, что она злая. А потому, что она искренне, всей своей уставшей душой верит в то, что Ева — сумасшедшая. Или делает вид, что верит. Или заплатила за то, чтобы верить. Последнее было самым вероятным. — Кто меня сюда положил? — спросила Ева уже спокойнее. — Не «независимые эксперты». Кто заказчик? — Ваша сестра, — сказала Холт. — Ближайший родственник, давший согласие на принудительную госпитализацию. У Евы остановилось сердце. На секунду — буквально на удар — она забыла, как дышать. — У меня нет сестры, — выдохнула она. Холт поджала губы. Посмотрела на неё с тем самым выражением — профессиональной, чуть брезгливой жалостью. И произнесла слова, которые Ева запомнит на всю оставшуюся жизнь, потому что именно в этот момент она поняла: правила игры изменились навсегда. — Мисс Линдстром, прекратите. В вашем личном деле чётко указано: Элеонора Линдстром, урождённая Грей, ваша единокровная сестра, проживающая в Натли. Она привезла вас сама. Собственноручно подписала все документы. И очень переживает за ваше состояние. — Холт сделала паузу. — Она оставила вам записку. Положить на тумбочку? Ева не ответила. Она смотрела в потолок, на жёлтые пластиковые панели, и вдруг с отчётливой ясностью поняла одну простую вещь. Если её сестра существует только в документах, которые невозможно оспорить — значит, этот спектакль ставили люди, у которых хватило денег и власти, чтобы выдумать из воздуха человека. Выдумать историю. Выдумать диагноз. Выдумать её новую жизнь. Ева Линдстром, психолог, 34 года, больше не существовала. Вместо неё была пациентка номер 734. Безымянная, голая, привязанная ремнями к казённой кровати в больнице, которой не было в официальных реестрах. — Оставьте записку, — услышала она собственный голос, безжизненный и чужой. — И развяжите меня. Сейчас. Это незаконное удержание. Холт не развязала. Вместо этого она нажала кнопку на стене, и в комнату вошли двое санитаров — молодые, крепкие, с одинаковыми отсутствующими лицами. Один держал шприц. — Это всего лишь мягкий седатив, — сказала Холт, пока санитар закатывал Еве рукав больничной рубашки (когда её успели одеть? Она не заметила). — Вы слишком возбуждены, мисс Линдстром. Вам нужно отдохнуть. Завтра, когда вы будете спокойнее, мы продолжим разговор. — Не надо... — начала Ева, но игла уже вошла в вену — коротко, профессионально, почти не больно. Жидкость потекла по катетеру, и мир снова поплыл, теряя чёткость, погружаясь в тот самый тошнотворный миндальный туман. Ева попыталась бороться — задержать дыхание, сжать кулаки, заставить сердце биться быстрее, чтобы вывести яд из крови, — но тело уже не слушалось. В проваливающемся сознании она услышала последнюю фразу доктора Холт: — Кстати, завтра у вас первый сеанс с пациентом, который вас запросил. Он очень настойчив. Говорит, что только вы способны его понять. И дверь закрылась. А потом была тьма — липкая, тёплая, звенящая, как муха в банке. И в этой тьме, перед самым отключением, Еве показалось, что она слышит смех. Тихо. Где-то за стеной. Или внутри её собственной головы. Смех человека, который уже знает всё, что с ней случится, — и которого это забавляет. Завтра, — успела подумать Ева перед тем, как окончательно провалиться в чёрный миндальный сон. Завтра я проснусь и начну сражаться. Она не знала, что завтра проснётся не в своей палате. И что сражаться придётся совсем с другим противником.